Только не говорите, что не напивались на школьной дискотеке

      На улице давно морозило. Зима в прошлом году прошла будто мимо, леденя души и головы людей только в феврале, в декабре и январе же устраивая в городе всемирный потоп и вселенскую слякоть. Эта Зима пришла уже в середине ноября: грозная, мстительная, взмахом костлявых, но жилистых рук навевая все новые и новые сугробы поверх снега, не успевшего растаять. Суровая Она, дикая в своем зле и бесстрашии, могущественная, непокоримая. Деревья склонились при Ее приходе: колючий тяжелый иней нагромождал их тоненькие ослабшие ветки, заставляя виснуть все ниже и ниже, чуть ли не целуя Зимовы стильные ботфорты и подол заснеженного пушистого пальто. Северные чары хватко вцепились в речную гладь, останавливая тихий поток коркой льда. Ручьи тоже быстро остолбенели, схватились в застывшие ледяные слезы, на которых поскальзывались люди.       Для них разбушевавшаяся Зима стала большой неожиданностью, хотя чему тут удивляться? Скоро уже декабрь, а декабрь — это уже зима, люди! Ну пришла Зима чуть пораньше, зато уйдет тоже пораньше, так?.. «Как бы не так», — проворчала Она, скрывшись за лесной гущей, оставив в городе более-менее стабильную температуру и лишь иногда играющие с людьми ветра. Уже к приближению Нового года народ привык к морозу, когда как в начале почти всех охватили вирусы и микробы.       Мимо болезней не прошел и Феликс. Он заболел самым первым из класса, попав поздно вечером под густой снегопад. Пришел он домой с красными щеками и носом, дрожащий, почти стучащий зубами. Ступив за порог квартиры и попав в теплые объятия мамы, он почувствовал сильный жар, что мог поглотить его целиком. Мерзлые конечности и лицо стали гореть огнем, прикасаться к этим участкам кожи было мучительно больно, а мыть руки после улицы и вовсе стало какой-то пыткой. Как бы мама ни отпаивала сына в тот вечер чаем с малиновым вареньем, Феликс на следующий день уже ходил с забитым носом, дыша через рот, а еще через день у него першило горло, из-за чего и слюну глотать не хотелось, и говорить с кем-то, и тем более есть.       Чанбин, узнав о недуге Феликса, принялся обхаживать своего парня каждый день. Поначалу он сильно убивался, твердя самому себе, друзьям и маме, что это он виноват в том, что Феликс простудился, ведь он в тот вечер шел домой как раз от Чанбина. И, чтобы, как сказала порядком уставшая от постоянного нытья сына мама, «искупить свою вину», Чанбин каждый вечер приходил к Феликсу домой, принося ему один большой апельсин, который они вместе съедали, пока смотрели «Табалугу» — любимый мультик Феликса, — помогал с уроками и делал ему массаж плеч и спины — все, что любил его парень. Болезнь протекала долго, в отличие от предыдущих Феликсовых заболеваний — он болел целую неделю. Но как бы он ни мучился от кашля и забитого соплями носа, неделя прошла более чем хорошо, в основном благодаря Чанбину и его любви. Ну и благодаря мультикам. Ну и маме. И папе. Феликс всех любит.       За окном уже не конец ноября, когда Феликс окончательно выздоровел, а конец декабря, когда на улицах рядами стоят разбитые обессиленные елочки, что обвязали колючими плотными бечевками, и из магазинов крупными брызгами вылетают люди с огромными пакетами и залетают еще без них. Скоро Новый год. Пора праздников — вроде, праздник один, и он наступает с ночи 31-ого на первое, но для всех это не просто ночь, а неделя безудержного веселья и отдыха. Для школьников уж тем более — отдыхают они две недели.       Новогоднее настроение задалось только после десятых чисел декабря: до этого момента одиннадцатиклассники сдавали свой первый, по сути, экзамен — итоговое сочинение. Чанбин очень переживал, и Феликс это ясно видел и пытался успокоить парня: сладости по утрам, нежные поцелуи в щеки и лоб, бесконечные разговоры на кровати, прижавшись друг к другу, не упуская возможность огладить мускулистые руки и плечи. Чанбин соврет, если скажет, что внимание Феликса никак не помогло расслабиться. Да, постоянные мысли о своем будущем и о приближающихся экзаменах не оставили парня насовсем, но поддержка точно оказала на состояние Чанбина какое-то влияние. Какое — черт его знает, главное, что положительное.       Один из главных этапов успешно пройден, Чанбин уверен в своем зачете на сто процентов. Впереди этап счастья и радости — администрация школы объявила о проведении новогодней дискотеки, которую все школьники ждали с нетерпением. Снова активистов школы заставят поставить никчемную сценку на десять минут, где каждый будет забывать слова или запинаться и бурчать реплики под нос, несколько учителей будут проверять рюкзаки и сумки учащихся при входе в школу, другие учителя будут стоять у сцены и у входа в актовый зал, следя за тем, чтобы никто не предавался хаосу и разврату. И если со вторыми можно как-то разобраться — к середине дискотеки учителя потихоньку рассасываются и покидают помещение из-за невыносимого для них шума и вибрации от колонок, — то с первыми практически невозможно. Тебя точно хоть один учитель проверит на наличие спиртного или чего-то другого запрещенного.       — Окей, Ликс, у нас еще час, — с выдохом произносит Сынмин, откидываясь на спинку стула. В доме у Феликса уютно и комфортно: семья Ли со всей серьезностью подходит к праздникам, поэтому квартира украшается всеми членами семьи, с рождественской музыкой и улыбками. Оттого и все декорации выглядят так прелестно, хотя у тысяч семей они такие же. — Где этот Чонин, чтоб его...       — Сынмо-о, он скоро придет, — протягивает Феликс, подкрашивая глаза черным карандашом, создавая дымчатый эффект на нижнем веке.       Сынмин усмехается, глядя на то, как друг смотрит в зеркало с открытым ртом, что-то там мазюкая:       — Че ты красишься, как девочка? У нас Новый год, а не хэллоуин.       — Э, — возмущенно откликается Феликс, оборачиваясь на Сынмина, — вот именно: у нас Новый год. На празднике нужно выглядеть красиво и по-праздничному-       — Да я согласен, но макияж...       Сынмин замолкает, когда видит, как Феликс поджимает губы и хмурится, продолжая заниматься своими делами. Пользуется тот косметикой очень умело, отчего Сынмин думает над тем, когда Феликс научился обращаться с кисточками и всякими средствами для девочек настолько профессионально. Он и до этого дня красился, но не так вычурно: не раз друзья замечали на его коже консилер, что маскировал маленькие недостатки его кожи, замазанные веснушки, что под конец дня из-за слезшей тоналки наконец прояснялись и были немного видны, коричневую тушь на ресницах, создающую эффект больших бэмби-глаз, и намазанные то ли маслом, то ли гигиеничкой пухлые губы.       Сынмин не имеет ничего против его самодеятельности, однако... странно это как-то, не так, как его воспитывали родители или как себя с ним вели другие парни. Некоторые вообще умываться забывают и чистят зубы через день, ходят с сальными головами и разбрасываются перхотью направо и налево, воняют дешевыми сигаретами и ужасным, въедающимся в мозг до самой серой жидкости одеколоном, а Феликс... Феликс следит за гигиеной, от него никогда не пахнет чем-то мерзким — только свежестью или арбузными леденцами, — волосы его всегда пушистые и расчесанные, его даже с мокрыми подмышками никогда не увидишь — только на физкультуре, после которой он обязательно переодевается. Плохо ли это? Нет, как думает Сынмин, совсем не плохо.       Но если Феликсу остальные ребята «простили» окрашенные, — а если быть точнее, осветленные — волосы, то, будучи уже накрашенным, Феликсу придется нелегко. Терпеть нападки в школе, издевки, оскорбления — не то, чем он должен заниматься оставшиеся полтора года. И если Сынмин поначалу сможет помогать другу, то в дальнейшем их смогут, мягко говоря, избить. «Петух» — клеймо до конца учебы, если не на всю жизнь, такие в их школе понятия.       По квартире раздается мелодичный звонок, и Феликс радостно вскакивает, кидая кисть для растушевки теней на стол и выбегая в прихожую. Сынмин видит, как круглая кисть катится со стола, намереваясь упасть, и, подойдя к столу, аккуратно перекладывает ее в косметичку до падения. На входе в квартиру уже слышны радостные крики.       — Твою же мамашу, Феликс! — почти пищит Чонин и, не разрывая с другом объятия, осматривает каждую точку на его лице. — Блять, как же круто ты красишься!       — Спасибо-о, — тянет он, еще крепче обнимая Чонина и начиная перекатываться с одной ноги на другую. Сынмин смотрит на этих несуразных пингвинов и с раздраженным видом вздыхает, уходя в комнату. Сразу же за ним следуют Чонин и Феликс.       — Сынмин даже не здоровается, — наигранно ворчит Чонин, плюхаясь рядом с другом на кровать, когда Феликс вновь садится перед зеркалом за стол, продолжая краситься.       — Я не здороваюсь с идиотами полнейшими, — шипит Сынмин.       — Да че я сделал? Я даже не опоздал как обычно!       — Ты, придурок, — прикрикнул он на Чонина, смотря в сторону от отражения Феликса, — тебе напомнить, кто уже два месяца терроризирует нашего англичанина? Ты хочешь этого старикашку в могилу свести? Он у нас единственный в школе, кто английский преподает!       — Ты драматизируешь, — закатывает глаза Чонин. — Во-первых, не настолько он старый. Ему сорок исполнилось месяц назад. Во-вторых, — Сынмин уже на первом пункте глаза выпучил, неверяще смотря на мелкого. Феликс посмеивается, но в диалог не лезет, — ничего я его не терроризирую! Я что, виноват, что английский сдаю?       — Ты хотел географию с общагой сдавать-       — Ну и что? Ну решил я инглиш сдать вместо географии. На лингвистику пойду, всяко лучше логиста или другого долбоеба в шараге.       — Меня окружают одни педики, — мучительно простонал Сынмин, откинувшись головой к стене, начав биться затылком об нее. Чонин звонко рассмеялся, а Феликс возмущенно крикнул «осуждаю». — Ликс, когда ты уже закончишь?       — Все, осталась только пудра. Не беспокойся, натурал.

°l||l°

      Вечер начинается довольно удачно: парням успешно продали пару бутылок водки и несколько пакетов апельсинового сока без мякоти — по заказу Сынмина, что мякоть всей душой ненавидит, — не попросив паспорт и даже пробив чужую скидочную карту; на улице, по которой они добирались до школы, особого гололеда не было, поэтому и идти было легче и быстрее, и никто травм особых не получил, не считая бедный затылок Хенджина, с кем Сынмин, Феликс и Чонин встретились только у ворот, — подзатыльник от Чонина пришел за то, Хенджин чуть не проспал все веселье. Он поворчал пару минут, прилипши к Феликсу и пища́, когда Чонин приближался к нему хоть на шаг, а затем забылся и уже начал дразнить Сынмина, что только закатывал глаза высоко к потемневшему небу. Феликс счастливо хихикал, иногда закрывая Хенджина своим телом или, наоборот, словно вкладывая его в руки тирана-Чонина.       — Так... — вздохнул Сынмин, остановившись на крыльце школы. Редкие школьники уже заходили по двое-трое в школу, дабы успеть на дискотеку, взрослых вокруг не было, только вдалеке, на другом конце территории, у забора, расчищал дорожку от навалившегося снега дворник. — Не палимся.       — Да как мы спалиться можем? — ноет Чонин. — Сынмо-о, у нас самое запретное в куртке отличника и призера олимпиад и вообще самого умного пацанчика в школе. Давайте быстрее зайдем, мне холодно! — он капризно заканчивает свой монолог, заходя в школу. Остальные следуют за ним.       Уровень первый. Учителя, шныряющие по сумкам.       — Здравствуйте! — хором приветствуют парни четверых учителей, что уже приготовили свои длинные сморщенные пальцы с красным облезшим маникюром, чтобы вывернуть их рюкзаки наизнанку. Без рюкзака был только Хенджин — негоже ему спину горбатить лишь для похода на двухчасовую дискотеку.       — Здравствуйте, ребятки, — пропевает скрипучим голосом одна из женщин, — что у вас в рюкзаках?       — Ничего запрещенного, только сок! — чеканит Чонин, открывая рюкзак и показывая содержимое. Учителя щурятся в недоверии, женщина с блондинистыми пушистыми волосами достает две пачки апельсинового сока и по очереди открывает их, принюхиваясь, — промах, алкоголя нет.       — У меня сок и стаканчики для остальных, — устало тянет Сынмин, также раскрывая свой рюкзак. На этот раз рыжая женщина в уродливом изумрудном платье с катышками достает такие же два пакета сока. Проделав те же действия, что и блондинка, она понимает: снова мимо, здесь ни грамма спирта.       — Феликс? — обращается к нему третий учитель. — Ты так и будешь стоять?       — О, да, простите, — мешкается парень, нервно стягивая с плеч рюкзак чуть тяжелее, чем рюкзаки его друзей. Учитель, завидев реакцию ученика, натягивает на лицо ухмылку: «Вот он и попался», — думает она.       — Что это? — спрашивает кто-то из учителей.       — О, э-это... Это энергетики, — криво улыбается Феликс, протягивая одну из баночек учителю, — н-но они безалкогольные, правда! Можете посмотреть, на них написано.       Учитель, присмотревшись к каждому слову на каждой черной баночке с вырвеглазно ярко-желтым названием, понял, что сегодня совсем в пролете — мальчики чисты. Она недовольно вернула все напитки в рюкзак и отпустила учеников пройти к раздевалкам. Остальные преподавательницы уже начали проверять новых входящих, переговариваясь между собой.       — Я так испугался, — шепчет Феликс в гардеробной, аккуратно, чтобы бутылки не звенели, снимая куртку и вешая ее на свободный крючок. Верхней одежды здесь было, казалось, больше, чем в обычный учебный день, да так, что куртки и пальто наслаивались друг на друга и чуть ли не слетали с крючков.       — Да мы видели, чуть не обосрался там, — немного грубо выдает Чонин, прикрывая куртку Феликса своим телом, чтобы Хенджин переложил водку из внутренних карманов в рюкзак Сынмина и Чонина. — Еще бы заплакал и сказал, что у тебя водка с собой-       — Хватит, блять, ворчать, — зашипел Сынмин, натянув на спину рюкзак. — Доебываешься с нихуя.       — Согла-асен с Сынмо-о, — пропел Хенджин, отобрав у Феликса рюкзак, надев его самому. Феликс мило улыбнулся, пропуская слова Чонина мимо ушей. «Мелкий еще, чтобы на него обижаться», — думает он.       Парни пришли почти вовремя: в актовом зале остались два места на последнем ряду и три места где-то на первых рядах, свет уже был выключен, освещена была только сцена, на которую вышел ведущий — тот самый активист школы, единственный, кто соглашается вести все школьные мероприятия. К первым рядам пришлось бы идти дольше, из-за чего деревянные половицы бы скрипели на все помещение, отвлекая всех, так что ребята рассудили здраво: оставшись на последнем ряду, Сынмин и Чонин сели, а Феликс и Хенджин стояли подле них и наблюдали за спектаклем.       Уровень второй. Алкогольный пир.       — У сцены учитель Бан и учитель Ли, у другого конца ряда — учитель Хан, — шепнул Хенджин Феликсу, однако никто из них не понял, для чего нужна эта информация. Хенджин озвучил обычные факты, а как распорядится ими Феликс, он не знает.       — Нам нужно за сцену, там мой кореш все разрулит, — говорит вполголоса Чонин, чтобы остальные его услышали.       — Если ты сможешь пробраться за сцену, чтобы учителя тебя не спалили, то дерзай, — хмыкнул Сынмин. — Я даже не встану.       — Встанешь, чтобы меня пропустить, говна кусок, — прошипел Чонин, вдобавок отобрав рюкзаки с напитками.       — Если наше бухло пропадет, мелочь-       — Да иди нахуй, ниче с ним не будет, — с этими словами он действительно вылетел из зала, Хенджин занял его место, и все стали ждать.

°l||l°

      Зал окрашен черно-фиолетовой темнотой, словно пылинки обсидиана заполняют все зрение. Изредка кто-то брызжет яркими вспышками: или фоткаются, или просто в телефон залипают, или Феликсова улыбка освещает все вокруг. Он уже выпил три пластиковых стакана отвертки — Чонину удалось незаметно пройти за сцену к другим ребятам, кто организовал праздник, тем самым их напитки оказались в окружении других бутылок на столе с реквизитом.       За кулисами парень также наткнулся на пару кальянов, пар от которых, видимо, просачивался в зрительный зал — все думали, что так работает парогенератор, — парочку выпустившихся в прошлом году учеников, что ни в коем случае не могли пропустить веселье с ребятами помладше, и грустного, сидящего в углу арьерсцены того самого активиста-ведущего сегодняшнего мероприятия, курящего женскую тонкую сигарету. Чонин смотрел на него не отрываясь секунд десять, пока ему наливали алкоголь в стаканчики для ребят, а моргнув, отвис.       — Енджун? — он лукаво улыбнулся, придавая своему виду непринужденный веселый вид, будто он опрокинул уже бутылку пива. — Можешь помочь? Мне нужно пацанам водку отнести.       Ведущий перевел пустой взгляд со стены на Чонина, скользя по его фигуре абсолютно ничем не выражающими глазами, и, докурив сигаретку и выкинув бычок в пустой стакан на столе, он взял в руки два напитка, готовый пойти за Чонином. Енджунов взгляд уже прояснился, и глупая усмешка, такая же, какой она была на сцене, вытянулась на его губах.       И вот Хенджин выпивает содержимое стакана залпом и сам идет за добавкой, Сынмин сидит сбоку от импровизированного танцпола, закинув ногу на колено и попивая водку с соком, Чонин, крича слова какой-то попсовой песни, уходит со стаканом в толпу, а Феликс глупо хихикает после первого глотка, наблюдая за друзьями. Енджун остается с ними, но разговор заводить не собирается, просто молча сидит через одно сидение от Сынмина, наблюдая за прыгающими учениками. Феликсу с ними стало скучно, поэтому он ушел вслед за Чонином.       Уровень третий. Веселье.       Третий стакан пропал в Феликсе, который не перестает улыбаться и пьяно смеяться. Он поднимает руки вверх, прямо к солнцу, очерчивает бедрами круги, иногда цепляя задницей пах или бедро Чонина, что тоже ничего не соображает, но продолжает кричать и издавать громкие звуки, не похожие на слова. Иногда они прижимаются друг к другу слишком сильно, так, что руки младшего гуляют по худому телу Феликса, а руки того зарываются глубоко в черные волосы, хватая пряди у корней, на что Чонин шипит Феликсу на ухо, а тот продолжает улыбаться и жмуриться от счастья.       Он чувствует ладони с длинными, словно созданными для фортепьяно пальцами на своей талии и пояснице, пока не появляются чужие, широкие и крепкие, полнее Чониновых, что обвиваются вокруг талии, слегка нажимая на место выше пупка, и тянут назад, прочь от друга. Чонин никак не реагирует: спокойно вкладывает Феликса в неизвестные руки, даже не разглядев вора, и отворачивается, уходя за сцену за новой порцией алкоголя.       У Феликса прерывается дыхание и улыбка тускнеет, но не пропадает насовсем. Он ощущает спиной накачанное тело, прижавшееся к нему, горячее дыхание в уголок между шеей и ключицей и понимает, что его парень все-таки пришел на дискотеку. Кажется, он улыбается еще шире, чуть ли не смеется сумасшедше в пустоту. Феликс насильно открывает уставшие глаза, разворачиваясь в кольце рук к Чанбину, тут же впечатываясь своим ртом в его, слегка наклоняясь.       — С-солнце, — выдыхает он, стискивая талию еще сильнее, пока Феликс все утаскивает и утаскивает его в новые грязные поцелуи. Чанбин чувствует горечь спирта и апельсина на языке, запах тошнотворного перегара своего парня, что сейчас не контролирует себя, пуская слюни и размазывая их чуть ли не по щекам. — Солнце, ты напился?       Феликс мычит в поцелуй, кружа языком вокруг чужого, посасывая его и царапая зубами губы Чанбина. А ему нравится. Нравится, когда слюна капает с подбородка. Нравится, когда ослабевший от долгого поцелуя Феликс повисает на нем, тычась носом в ухо и шумно дыша, щекоча ушную раковину и чувствительное место за ней. Нравится, когда его парень, переведя дыхание, начинает медленно тереться пахом о его бедра, шепча что-то с легкой улыбкой, такой дурманящей. Нравится так, что Чанбин сжимает парня в своих объятиях и почти тащит его в туалет на четвертом этаже.       Поднимаясь по лестнице, спотыкаясь о каждую третью ступеньку, Феликс звонко смеется, а Чанбин спокойным голосом просит его быть тихим, потому что смех разносится эхом по этажам и оглушает. Феликс слушается, но через пару секунд забывает об обещании и снова счастливо смеется. Чанбин улыбается.       — А что мы будем здесь де-е-лать? — хихикая, пропевает Феликс, заходя в туалет и почти сразу прислоняясь к стенке у открытых кабин.       — Целоваться, солнце, — хриплым голосом произносит Чанбин, закрывая за собой дверь и подлетая к парню, прижимаясь к его губам.       Если в актовом зале, на танцполе, они почти не слышали друг друга, то в туалете их действия кажутся слишком громкими из-за звенящей тишины. Четко слышны хлюпающие звуки мокрых поцелуев, слышно, как оба парня пыхтят в порыве страсти, забывая дышать, слышны звуки засосов, когда Чанбин выцеловывает чужую шею и ключицы.       — М-м, — мычит Феликс, когда Чанбин вжимает свой пах в чужой, продолжая оставлять цветущие кровоподтеки на тонкой шее, — Чанбин, я так хочу тебя...       — Я тоже тебя хочу, солнышко, — шепчет он в ответ, переходя поцелуями на грудь, оттянув ворот футболки и оглаживая руками бедра, — я всегда так сильно тебя хочу, не представляешь насколько.       — Возьми меня, — умоляет Феликс, чувствуя теплый мягкий язык на одном из сосков, — боже, Чанбин... Прошу...       — О чем ты просишь, солнце? — Чанбин, не дождавшись ответа, вновь припадает к распухшим губам, продолжая слюнявить чужой рот. Феликс мычит, отвечая на поцелуй, но вскоре отрывает от себя парня, упираясь ладонями в широкие плечи и заглядывая в потемневшие от возбуждения глаза.       У Феликса глаза большие, круглые, он смотрит на Чанбина как-то не так, как обычно, будто выпрашивает конфетку, которую ему нельзя. Он приподнимает брови в вопросе и наконец спрашивает:       — Займемся л-любовью?       — Ты протрезвел? — летит почти сразу ответ, который Феликса не удовлетворяет, поэтому парень заламывает брови в мольбе и сжимает Чанбиновы плечи.       — Ну Чанби-и-ин! Отве-еть!       — Солнышко, к такому нужно готовиться, — говорит он мягко, чтобы не задеть парня, и расцеловывает его лицо маленькими чмоками. В перерывах между ними он проговаривает: — Такое должно случиться не в школьном туалете, а в комфортной для нас обстановке. Дома, там, или у меня, или у тебя. На мягкой чистой постели. При приглушенном свете. С тихой музыкой. Слышишь?       — Ну тихая музыка сейчас имеется, — бурчит Феликс, надув губы, словно обидевшийся ребенок, но все равно подставляя лицо под поцелуи. Музыка из актового зала действительно стала слышна чуть громче — парни вынырнули из омута возбуждения. Или не вынырнули.       — Только она, — посмеивается Чанбин, но задерживает дыхание, когда Феликс случайно касается его паха своим.       — М-м, а что это здесь? — он снова хихикает, так красиво и игриво, проходясь пальцами по выпуклости в штанах.       — Солнце, не нужно-       — Я такой же из-за тебя, — Феликс прислоняет чужую руку к своему паху, а когда рука сжимается, тяжело выдыхает, укладываясь лбом о плечо парня.       — Феликс, — звучит уже более строго, отчего парень испуганно смотрит в глаза Чанбина, замерев, — мы не будем ебаться в туалете.       Феликс выдыхает с легкой улыбкой, продолжая мять член в чужих штанах, и с искринками в глазах выдает:       — Мы же не только это можем...       Чанбин хмурится, не понимая, к чему ведет его возлюбленный, принимая глубокий поцелуй от него, однако не такой, как прежде, — он тягучий, медленный, языки касаются друг друга мягко, никто ничьи губы не кусает, слюна уже стерта рукавом Чанбина. Феликс убирает руки с паха, обводя широкие мускулистые бедра, поднимаясь пальцами к пуговице на джинсах.       — Играешься? — почти стонет Чанбин, когда Феликс расстегнул джинсы и его ладонь легла на полувставший член через ткань трусов.       Феликс задорно улыбнулся и ответил на вопрос отрицательно, оказываясь на полу перед своим парнем. Тот от такого вида умереть готов: такой милый, нежный мальчик сейчас стоит перед ним на острых коленях с чуть потекшим макияжем и тянется к члену языком.       — Солнце, ты уже делал это?       Ликс мурлычет от полюбившегося ему обращения, щупая чужой орган и легко мотая голову из стороны в сторону.       — Тогда слушай меня... — громко шепчет он. — Оближи свою руку.       Феликс поднимает светящиеся глаза к лицу Чанбина и, отрывая руку от его члена, подносит ладонь ко рту. Глаза в глаза — и Ликс высовывает розовый язык, блестящий от накопившейся слюны, и широко мажет им по руке. Он видит, как парень приоткрыл губы, запечатлев эту картину у себя в голове, может быть, на всю жизнь, поэтому решает сотворить кое-что еще. Феликс второй раз мажет языком от основания ладони до кончиков пальцев и, согнув мизинец и указательный палец, вбирает в свой мокрый рот два пальца, принимаясь их медленно посасывать с тихими чмоками. Чанбин нервно кладет правую руку на голову Феликса, гладя по немного твердым из-за лака волосам.       — Теперь возьми член.       Ликс высовывает пальцы изо рта с хлюпом и, облизнувшись, подчиняется парню. Он смазывает слюной пенис, начиная его надрачивать. Тонкая кожица двигается вместе с его ладонью, Чанбин старается дышать глубоко и медленно и стаскивает свои джинсы до середины бедер, чтобы не мешались. Парень на коленях скользит ладонью по всей длине члена, выкручивая руку ближе к головке и слегка давя на гладкую уздечку большим пальцем. Он внимательно следит за своими действиями, впервые разглядывая так близко чужой орган, старается доставить больше удовольствия, сам получая не меньше.       Чанбин устает стоять с постоянной стимуляцией, поэтому опирается предплечьем о стену перед ним, и случайно, из-за резкого движения вперед и близости с Феликсом, тычется головкой влажного члена в такие же влажные губы. Он в момент чувствует мягкость Феликсовых губ и возбужденно старается почувствовать их еще раз, но парень отстраняется от члена, стукаясь затылком о стену и шипя от боли.       — С-солнце, — стонет Чанбин, когда Феликс решается коснуться головки языком, слизывая соленый привкус, — солнышко...       — Похвали меня, — надувается Феликс и проходится всем языком от середины до головки, пропуская ее дальше в рот. Чанбин давится стоном, ноги его слегка задрожали, но он все стойко держится, сильнее давя на затылок парня.       — Умничка мой... Самый лучший.       Феликс мурлычет на хорошие слова, пытается заглотить член до основания, но давится и случайно проходится верхними зубами по нежной коже. Чанбин шипит от боли и строго произносит:       — Будь осторожнее, Феликс, соси только конец, — Феликс грустнеет, это видно, он аккуратно вылизывает красноватую головку, словно лакает молоко из блюдца, поэтому Чанбин продолжает, — давай, золотце мое, возьми в ротик.       Ликс полностью слушается, когда Чанбин несколько раз двигает бедрами, тычась головкой в слюнявые губы, и открывает рот: член снова проскальзывает внутрь, Феликс усерднее пытается прикрыть зубы губами, сжимает кулачки на своих бедрах, потому что чувствует слабую боль в челюсти.       — Любимый мой, сладость моя, — шепчет Чанбин, отодвигаясь назад, из-за чего член выскальзывает изо рта, но тот остается широко открытым. Чанбин смотрит на лицо парня, мысленно боготворя его, и, погладив по щеке свободной рукой, толкается в мокрую теплоту, утыкаясь головкой в заднюю стенку горла. — Дыши носом, носом... Да, вот так, умничка, такой хороший мальчик.       Феликс стонет с членом во рту от похвалы, прижимая свои бедра друг к другу, стимулируя свой член между ними, и вибрация почти доводит Чанбина до конца, поэтому он выходит, давая Ликсу возможность чуть-чуть передохнуть. Затем он входит, уже жестче и резче, чем до этого, крепко сжимает чужие волосы и начинает быстро двигаться. Его бедра напрягаются, он беспорядочно толкается в рот и трахает его. Глаза Феликса с силой зажмурены, отчего начинают слезиться и щипать из-за растекающегося макияжа глаз. Он весь раскрасневшийся, губы вздуты от непрекращающихся толчков твердого члена внутрь, язык уже устал поспевать за таранящим рот членом и ласкать его, челюсть почти не чувствуется.       Хлюпающие звуки раздаются по всему туалету, Чанбин придерживает чужой затылок, чтобы он не бился о стену, Феликс поскуливает от ощущения тяжести во рту и стимуляции собственного члена худыми бедрами сквозь слои одежды. Фрикции не прекращаются, даже наоборот, учащаются.       — Оу, тут занято? — чужой голос неожиданно прорезается сквозь звуки глубокого минета, из-за чего Феликс выпучивает глаза, упираясь руками уже в бедра Чанбина, а сам он, не вытащив член из чужого рта, останавливается резко и лишь оглядывается на нарушившего их идиллию человека. Енджун вальяжно опирается плечом о косяк двери, разглядывая голую задницу Чанбина и выглядывающие между его жилистых ног чужие худые.       — Как видишь, — хрипло отвечает Чанбин, хмурясь и возвращая взгляд на Феликса. Тот испуганно молчит, двигая кадыком туда-сюда. — Чего хотел?       — Чонин напился в дрова, начал орать, что Феликс пропал. Учителя поняли, что в стаканах был не просто сок, почти всех выперли и родителям еще позвонили. А вас ищут по школе, — говорит Енджун абсолютно незаинтересованно. — Ну и я ссать хотел.       — Поссы и съеби. Можешь сказать, что Феликсу плохо стало.       Енджун усмехнулся, подойдя к самому отдаленному от парочки писсуару, действительно начиная отливать. Чанбин смотрит на Феликса с сердцами в глазах, вытаскивая член, давая ему передышку. Тот взаправду тяжело дышит, разминая челюсть, и стреляет молнии в сторону Енджуна, что помешал им, хоть и сообщил о некоторых неприятностях.       — Солнце, ты протрезвел? — шепчет Чанбин, но Енджун все равно его отчетливо слышит и брезгливо щурится с чужих милостей.       — Д-да, почти, — хрипит Феликс, прокашливаясь. На него накатила легкая тошнота от глубоких толчков, но возбуждение его не оставляет, лишь нарастая. — Пожалуйста...       — Сейчас, котенок, чужие глазки уйдут, и мы продолжим.       Енджун уходит, хлопнув дверью, и с этим хлопком Чанбин вновь врывается в Феликсов рот, проталкиваясь чуть ли не в горло. От этого Феликс брызжет слюной, слезы текут уже целыми ручьями по щекам, размазывая тушь и черный карандаш по щекам. Он старается спокойно дышать, чтобы не давиться и не задыхаться от обилия слюны и естественной смазки. Толчки не быстрые, но глубокие и жесткие, заставляющие горло сжиматься, заглушая рвотный рефлекс, но Феликс старается, очень старается не издавать тошнотные звуки.       — Еще немного, зайчик мой, — шепчет он в предоргазменном бреду, обхватывая щеки Феликса и фиксируя его голову для резких фрикций. — Какой же ты грязный, лучик, какой грязный-       Он с пошлым хлюпом вытаскивает член изо рта и быстро додрачивает на лицо своего возлюбленного: сперма белыми вязкими полосами покрывает худое лицо с комочками и размазанными дорожками отслоившейся косметики. Феликс остается с широко раскрытым ртом и высунутым наружу языком — семя попадает и на него, — кончает сам, в штаны, униженно поскуливая и громко дыша, и опирается спиной о стену позади.       Чанбин, отдышавшись, помогает уставшему парню встать и подойти к раковине, чтобы помыть лицо. Пока Феликс полощет рот прохладной водой, чувствуя, как горло саднит от тяжелых фрикций и щиплет от подступившего желудочного сока, Чанбин натягивает свои джинсы обратно и протирает лицо возлюбленного рукавом рубашки, целуя каждую клеточку влажного лица. Феликс слабо тянет уголки губ вверх, выдавая что-то наподобие улыбки, а Чанбин понимает — жутко устал, но все еще хочет нежиться.       — Ты был таким хорошим, просто лучшим, Ликси, — тихо говорит Чанбин, мягко целуя его шею поверх посиневших засосов. Феликсу остается только подставляться под нежности, мурлыча и повиснув на Чанбине.       — Любимый, нам нужно как-то объясниться перед учителями...       — Солнышко, тут не нужно объясняться. От тебя почти не пахнет, скажем просто, что тебе кто-то подсунул алкоголь с соком, вот и плохо стало. А я и не пил.       Он приводит Феликса почти в порядок: волосы немного растрепаны, одежда на месте и не помята, лицо теперь чистое. Его состояние выдают лишь покрасневшие нос, глаза и рот, мокрое пятно от спермы на штанах и хриплый низкий голос, будто он орал не переставая. Чанбин отдает ему свою рубашку, повязав ее на поясе так, чтобы та закрывала пятно, и сам остается в майке. Феликс не упускает шанса поглазеть на накачанные руки своего парня, пока они идут вниз.

°l||l°

      Снегопад прошел, оставив лишь искристый морозный воздух. На улице уже давно темнее темного, хоть глаз выколи. Фонари горели разными цветами вдоль шоссе: и холодным белым, и теплым светом. Дорожки почистили от снега, поэтому двум парням не приходится тонуть в снеге по колено. Минхо и Джисон решили немного подышать свежим воздухом после сегодняшнего душного вечера.       — И че они к детям пристали? — возмущался Джисон, перехватывая Минхо под локоть, иногда сталкиваясь с его бедрами. — Ну решили немного побеситься, ну всем в их возрасте хочется и курить, и пить-       — Да им только кокса с героином не хватало, — язвительно высказывается биолог, сильнее прижимая к себе физрука. — Я понимаю, Джисон, что тебе тоже все это интересно. Ты почти такой же маленький, как и они, поэтому сейчас их защищаешь, — он делает паузу, со смехом отмахиваясь от шутливых ударов Джисона, — но школа — это школа, лучше там такое не практиковать. Побухать они после школы успеют... Да и вообще, они пить могут и за пределами школы.       — Пф-ф, ты слишком правильный, — пробурчал Сон. Минхо шепчет «не правильный, а взрослый», и, услышав это, Джисон снова начинает толкать старшего и кричать о несправедливости.       После мини-поединка они снова идут по дорожке, почти дойдя до парковки. Джи шмыгает носом и зарывается им пониже в высокое горло куртки, стараясь его согреть.       — Замерз? — мягкий голос Минхо, такой заботливый, заставил Джисона улыбнуться.       — Немного.       — Пойдем, я тебя подвезу.