ОН, Я И ВОЛШЕБНЫЙ ХВОСТ

      Вокруг в старом, пыльном, со слегка затхлым воздухом, зрительном зале «смешались в кучу кони, люди и залпы тысячи орудий…» — в театре «Орфей», в этот нетривиальный момент, происходила полная неразбериха. Шум стоял невообразимый. Он раскатывался гулким эхом под высоким потолком, прокатывался по скамьям верхней галёрки, отталкивался от нависших над партером обитых старым, потемневшим от времени, забитым пылью и истертым тысячами локтей, бархатом помпезных лож, замирал где-то в районе входных дверей со стороны фойе, путался в грязноватых и затоптанных ковровых дорожках, лежащих в проходах между рядами, покрытых растрескавшимся лаком зрительских кресел, и возвращался усиленный в десяток раз обратно к группке шумно и возмущённо галдящих людей, стоящих у невысокой сцены и на ней.       Все говорили наперебой, но при этом абсолютно не слушая друг друга. Чжу Цзаньцзинь и Лю Хайкуань не переставая спорили, яростно жестикулируя и распаляясь всё больше и больше, а затем предлагая Сяо Чжаню разрешить их спор. Это был эпичный момент всеобщего бедлама, вызванного тем, что немногочисленные актеры и сотрудники славного, хоть и не особо популярного театра «Орфей», наконец-то полностью осознали, что именно произошло в их «святая святых», где чуть не убили случайно забредшего сюда — не то по неосторожности, не то по собственной глупости или просто по несчастливому стечению обстоятельств — молодого альфу и здорово по этому поводу напряглись и испугались. Испугались, что им будут предъявлены обвинения и вообще потому, что в принципе страшно. И галдели… Галдели не замолкая, бурно обсуждая последствия произошедшего досадного инцидента:       — Любому будет страшно от осознания того, что можно стать соучастником… — практически пищала, истово оправдываясь, молоденькая блондинистая омежка, при этом имитируя жалобный и испуганный взгляд кота из «Шрэка».       — Соучастником чего? Преступления, что ли?!.. — переспрашивал у неё невысокий, чуть женственный омега слегка за тридцать с манерами светской львицы в изгнании, демонстративно закатывая глаза и делая страшное лицо на слове «преступление».       — А чего же ещё?.. — тут же подала голос пожилая матрона в накинутом поверх обычной одежды темно-синем рабочем халате с кучей невидимок и заколок для волос, небрежно защепленных к нагрудному кармашку. Не иначе гримёр или костюмер, а может два в одном.       — Вряд ли это можно будет объяснить самообороной — альфа ведь не нападал, а просто прокрался на задние ряды в партере и сидел там… — нравоучительно басил в пустоту ни к кому конкретно не обращаясь мужчина средних лет, очень смахивающий на выступающего в амплуа «пожилой герой-любовник, плавно перетекающий в отца семейства» актёра.       — Тихо, между прочим, сидел… Никому не мешал… — истово кидается защищать альфу-нарушителя-спокойствия вторая юная блондинистая омежка, практически точная копия первой.       — Тогда зачем?! Зачем, режиссёр Лю, вы это сделали? — возмущается эффектная дама под пятьдесят, вылитая Вия Артмане в фильме «Театр», легонько тыкая тонким наманикюренным пальчиком вышеназванного господина Лю в плечо и вызывая этим действием явное неодобрение у его собеседника. Она была приходящим бухгалтером из довольно известной компании «Чжу и партнеры — лучший финансовый менеджмент», где занимала место того самого партнёра, что давало ей право на обслуживание клиентов средней руки, таких как театр «Орфей», и дружелюбно панибратское отношение с их руководителями. — Вы понимаете, что подставили всех присутствующих? А если с этим молодым человеком не всё… будет хорошо?.. Что тогда делать? — блондинка сокрушается громко и надрывно, старательно перекрикивая царящий вокруг шум и делая упор на последнем предложении.       — Успокойтесь миссис Рубик. Лично вам ничего не угрожает — вы же бета. Вас вообще никто не может обвинить в применении или неприменении феромона. Беты даже помешать такому применению не в состоянии не то, что сами… его применить, — тут же встревает в разговор Чжу Цзаньцзинь, на минуту отвлёкшись от спора с Лю Хайкуанем. Последний, казалось, вообще не слышит замечаний своих, возмущённо гудящих как пчелиный рой, сотрудников. Он стоит замерев, полностью погружённый в невесёлые думы, грустно опустив при этом плечи и иногда кивает головой невпопад на гневные тирады своего вроде бы бойфренда. И тому становится совершенно непонятно соглашается он с ним или отвергает приводимые аргументы. Правда периодически режиссёр Лю всё-таки отмирает, вскидывается и яро жестикулируя громко открещивается от правдивых, но всё равно очень неприятных выпадов со стороны пылающего праведным гневом и истекающего саркастическим ядом разбушевавшегося омеги.       — Знаете, молодой человек, могут не могут — это ещё пойди докажи, кто и что сделал или не сделал… С полицией не все готовы иметь дело. Да и вас тут не было! Поэтому вам легко рассуждать раз в эту неприятную ситуацию не окунулись, а так, лишь… рядом постояли, — резко парирует поддельная Вия Армане доводы омеги и заканчивает их спор убийственной на ее взгляд фразой: — Господин Лю нашкодил мимо лотка, а нам теперь убирай. — А потом ещё добавляет в конце насмешливо-вопросительное: — Всегда хотела поинтересоваться у вас Чжу Цзаньцзинь, вы случайно не родственник господина Банни Чжу, моего босса? Хотя вряд ли. Он человек хорошо воспитанный и с приятными манерами, не в пример некоторым наглецам. Наверное… Нет, вы точно однофамильцы. Что там нам когда-то Банни говорил про распространенность своей фамилии на исторической родине его отца в Китае?! Ах да, вроде бы, что-то около двух процентов, — блондинка задумчиво поджимает губы и заканчивает свою мысль довольно бодро. — Это конечно немного, но учитывая всё население Китая и количество китайцев, проживающих за его пределами… Получается огромная армия носителей фамилии Чжу. Вы точно однофамильцы! — весело заканчивает она, успокаивая своё любопытство с помощью логических рассуждений. После этого, удовлетворив свою спесь и выплеснув накопившееся раздражение, вышеозначенная дама, гордо вскинув голову с видом победительницы конкурса «Мисс Мир» и окончательно потеряв всякий интерес к быстро вспыхнувшему, но также быстро угасшему спору, плавно поворачивается к мужчине средних лет, предположительно бете и актеру с басистым голосом.       Улыбаясь, она ласково берет того под локоток и нашептывая что-то тихонько, отводит подальше от людского шума, в тихий и тёмный уголок возле правой нижней ложи. Мужчина расцветает павлином и обнимает пожилую прелестницу за талию легко прижимая её не хрупкое тело к своему такому же крепкому боку. Дальше пара скрывается в полумраке и их присутствие выдаёт только жалобный скрип рассыхающихся кресел правого сектора партера. На исчезновение этих двоих никто из оставшихся действующих лиц трагикомической сцены особого внимание не обращает, ибо всеобщий интерес захватывает новое важное действующее лицо разворачивающегося фарса — его главный виновник и основная причина кипевшего скандала.       На сцене под холодно-голубой лампой прожектора, держась обеими руками за голову и осоловело хлопая глазами, слегка морщась при этом от остатков былой боли, сидит едва пришедший в себя и при этом полностью обалдевающий от творящегося вокруг беспорядка — уже триста пятьдесят раз словесно похороненный, однако к огромному счастью всех присутствующих, всё ещё абсолютно живой и похоже вполне здоровый — ВАН ИБО…       — Кто-нибудь может мне сказать наконец, КАКОГО ЧЁРТА ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! И что такое со мной, блядь, приключилось?.. Я! Вас! Спрашиваю! — хрипит Ибо, затем откашлявшись и уже чуть громче произносит, обращаясь к высокому красивому мужчине, которого все называют режиссёр Лю: — А ты, что за блядский хрен с горы, запаха которого я совершенно не могу разобрать? Кто ты чёрт возьми? Это от тебя исходил тот приятно-опасно-убийственный феромон, которым меня отравили? Рассказывай всё немедленно или я, выйдя отсюда, сразу же пойду в ближайшее полицейское отделение и обвиню тебя в покушении на убийство… Всех вас! — Ван Ибо уже почти кричит, гневно сверкая глазами и брызгая слюной во все стороны со слегка удлинившихся клыков. Он демонстративно обводит присутствующих колючим злым взглядом в то время, как в его всё еще гудящей голове мешаются с нервным возбуждением, остаточной болью и уходящим испугом торопливые мысли, создавая невероятно раздражающий коктейль из разнообразных неприятных ощущений. «Ну, точно злой хаски на собачьей площадке, который рвётся с поводка и желает напугать своим рычащим лаем тройку ротвейлеров в строгих ошейниках. А они поглядывают на него свысока, готовые в любой момент сорваться и кинуться, чтобы порвать наглеца своей тройной убийственной силой. Я этот хаски — этот наглец! А эти черти-театралы из сраного затрапезного театра «Орфей» — свора ротвеллеров-хаскоедов или вернее людоедов-интеллигентов. Тоже мне слабые омежки и беты, а сами то… сами… Но кто этот высокий чувак? Я никогда не встречал такого приятного, такого манящего и в тоже время такого опасного запаха… Странный чел!» — Ибо невесело улыбается в ответ своим таким же далеко не радостным мыслям…       Но вдруг позади высокого господина Лю и стоящего рядом с ним красивого, изящного омеги — «Оу-у, это кто у нас тут ещё нарисовался, такой сладенький, такой… гаденький?! Опасная улыбка у этого омежки — УБИЙСТВЕННАЯ!» — мелькнула и пропала быстрая мысль — он замечает самые красивые глаза на свете и самую красивую родинку под губой… Дыхание перехватывает, Ибо сбивается и уже практически пищит прямо как юная школьница при виде группы популярных айдолов на новом ярком билборде возле родной школы:       — Чжань!.. Сяо Чжань!.. Я так рад, что ты ещё здесь… — Прокашливается и дальше пытается уже нормально, по-мужски, но выходит опять по-девчоночьи пискляво: — Пожалуйста… — «Неловко, боже как же неловко!» — бьётся в мозгу раненой птицей, — …Дай мне автограф… — уши краснеют до ярко-алого, а внутренний голос не умолкает ни на секунду: «Пиздец, это грёбаный стыд!» — … просто записав свой мобильный номер на чём-нибудь, да хоть на моей ладони или… кхе-кхе… груди. Могу раздеться если что… — «Ибо ты совсем тупой? Раб голимых клише?» — всё ещё не унимается внутренний голос, но вслух Ван Ибо издаёт только лаконичное: — Фу-ухх! — чем и заканчивает эту неловкую и несуразную речь уже весь потный и совершенно пунцовый от перенесённого стыда.       «Я опозорился… Ну и дебил же я!» — в голову лезет непрошенное и неприятное, а в душе рождаются сомнения. Он боится поднять взгляд на того, у кого только что попросил телефончик.       «Он не даст! Точно не даст! А я как ополоумевшая фанатка попросил… автограф. Автограф, блядь! Ты очешуел, Ибо? Совсем мозг расплавился от спермотоксикоза? Ох и прав был охранник… Ох и прав! Дурак ты озабоченный, а не взрослый альфа!» — мысленно ругает себя парень, но его самобичевание прерывает спокойный приятный голос того самого незнакомого омеги, стоящего рядом с режиссёром Лю:       — Уважаемые дамы и господа, — насмешливо-вежливо обращается незнакомец ко всем присутствующим. — Я предлагаю расступиться и дать возможность парню — альфе — спокойно прийти в себя, выпить воды и попытаться встать. Сейчас Ван Ибо я помогу тебе… Ты же Ван Ибо? Нашедший и принесший Сяо Чжаню его кошелек? Как же неловко вышло, — омега заламывает руки в притворном сожалении, а сам при этом ехидно заглядывает Ибо в глаза и произносит язвительно: — Или никакого кошелька не было? Кто тебя послал Ван Ибо? Что за группу радикалов ты представляешь? И не надо здесь из себя невинность изображать и угрожать нам. Давай, иди в полицию и пиши заявление… Кто тебе поверит? Господин Лю уважаемый бизнесмен и столп нашего общества, он известный авангардный режиссёр, который, к сожалению, часто подвергается сталкингу и нападениям хейтеров… А ты, Ван Ибо, на такого хейтера очень похож! И в театр наш проник силой, не посмотрел, что охранник пожилой человек, избил его… оскорбил, — этот высокомерный гад продолжает запугивать Ибо, явно передёргивая и извращая факты. Альфа яриться и рычит возмущённо, уже совершенно не заботясь о производимом на окружающих впечатлении. Он же не тряпка какая-то, чтобы его банда театральных батанов унижала, да ещё и на глазах этого невозможного беты… который тоже… вместе со всеми… как последний мудак… стоит и пялится, пряча улыбку.       «Урод! Все вы мерзкие уроды!.. Ну кроме Сяо Чжаня… наверное. Он не мерзкий — он сексуальный!.. Всё, Ибо прекращай, давай включай мозг и сгоняй сперму вниз, а то она твои извилины знатно залила!» — отдергивает себя альфа и уже совершенно серьёзно — не как хаски — включается в свару… то есть в спор.       — Я! Никого не бил, тем более пожилого человека во время исполнения им служебных обязанностей, — не наговаривайте! И он, этот господин сидит вон там в первом ряду и может подтвердить мои слова. Уважаемый господин разве я избивал или словесно обижал Вас? — задаёт резонные вопросы Ибо. На что пожилой охранник мотает неопределенно головой и по этому жесту совершенно не понятно: он соглашается с тем, что альфа его ударил или отрицает это. Альфа еле-еле сдерживается, — сдержанность вообще не лучшая черта альфьего характера, а Ибо итак бывает донельзя вспыльчив и задирист — но делает над собой невероятное усилие и почти ровным голосом твёрдо добавляет:       — Я просто постучал и попросил пропустить потому… Потому, что действительно хотел встретиться с Сяо Чжанем. И да, Вы правы господин не-знаю-вашего-имени я действительно никакого бумажника не находил и пришёл сюда только по одной причине… — Ибо краснеет сильнее, хотя куда уж больше — он уже, итак, пылает как факел — крепко зажмуривается, а потом открыв глаза и сделав над собой огромное усилие все же продолжает: — Хотел познакомится с господином Сяо!       «Так хорошо-хорошо… Вежливая форма обращения… Интересно нужен поясной поклон или просто обойтись кивком?.. Эх, надо было более внимательно слушать о-папу, когда он мне лекцию о китайском этикете читал… Тогда не было бы сейчас так стыдно…» — Ибо вздыхает, смиряется со своим провалом и, как лишённый последней надежды смертник, кидается с головой в бурное море выяснения публичных отношений:       — Мне господин Сяо понравился, когда я увидел его в вагоне метро, своим…кхе-кхе… необычным костюмом и… кхе-кхе… хвостом, вернее харизмой… Точно харизмой! — «Ага, харизмой, болтающейся на анальной пробке и соблазнительно вздрагивающей при ходьбе! Ну да, ну да… И кого мы обманываем Ибо, бесстыжие твои глаза!» — внутренний голос просто издевался, но альфа не сдавался и продолжал свои признания: — Я даже вежливо и со всем уважением к старшему по возрасту предложил проводить господина Сяо Чжаня к месту назначения, так как вечером в городе может быть… не совсем комфортно с таким… в таком нетривиальном наряде! — Ван Ибо откровенно врал и от такой наглой лжи и пафоса — чего не сделаешь ради сексуального желания то есть конечно любви с первого взгляда, ага — сам от себя офигевал. «И где только таких умных слов нахватался Бо? Просмотр «Модного приговора» с о-папкой хоть какую-то пользу принес — ты выучил несколько… Такой важный Бо… Де-би-и-л!.. Ха!» — внутренний голос раздухарился не на шутку и лицо альфы непроизвольно — «Да что это, блядь со мной такое?» — украсила насмешливая кривоватая улыбка. Затем он продолжил уже увереннее, нахальнее и даже с лёгким наездом нести… «Бред! Ты несёшь бред! Но он слушает и… смотрит своими невероятными глазами и… улыбается. Сожрал бы эту улыбку!»       Ибо заговорил веселее с азартом заправского авантюриста-казановы из богом забытого уездного городка, гоня прочь непрошенные мысли и продолжая всё также криво улыбаться красивыми, пухлыми губами и пристально смотря Сяо Чжаню в глаза своим самым соблазнительным взглядом:       — И не смотря на то, что господин Сяо довольно грубо ответил мне на моё вежливое предложение, я счёл своим долгом присмотреть… кхе-кхе… за ним, как добровольный дружинник. — народ вокруг начинал откровенно ржать, но Ван Ибо уже было не заткнуть — «Гори сарай, гори и хата… Всё равно всё уже сгорело, поэтому играем теми картами, что есть» — И пошёл за ним, а в дверь стучал, чтобы проверить и убедиться в том, что господин Сяо не пострадал… Вот! А этот господин охранник, — и Ибо патетически указал на сидящего с краю в первом ряду господина Шэня, — мне мешал и внутрь не пускал!       — Всё сказал? — спросил незнакомый омега и уже обращаясь к режиссёру Лю со смехом заметил: — Но каков врун?! В этом альфе умирает великий актёр, ты так не думаешь Хайкуань?.. А фактура то, фактура… лицо, фигура… Только представь этот торс возле железной стены контейнера… Представил? И я… Парень действительно красив — этого не отнять! — Ибо на этих словах приосанился и разулыбался ещё сильнее. «Приятно, блядь! А этот омега знает толк в альфах… И Чжань так внимательно слушает…» — уши предательски горели, но грудь распирало алогичное чувство гордости и на Сяо Чжаня альфа посмотрел уже совсем смело. Опять… Прямо в эти чертовы глаза… и на эту блядскую родинку…       «Хочу! Как же я, блядь, хочу её поцеловать!.. Сейчас! Сию минуту… Эти омеги не успеют… Ты совсем охуел Бо? Член встал — мозг уснул? Прекрати немедленно, а то худи натянется как цирковой шатер на майской ярмарке, и ты опозоришься перед своим ненаглядным. Прямо как пару минут назад… Как и раньше… Как и всегда!» — альфа одёрнул себя и произнёс, почти спокойно отчаянно пытаясь унять подступающую истерику от внезапно нахлынувшего возбуждения из-за своих весьма фривольных мыслей:       — Да, я всё сказал! Так оно и было на самом деле… Честно! Я не вру, — почему-то именно в этот момент Ибо решил оправдаться, чтобы доказать свою благонадёжность понравившемуся и ставшему таким желанным бете.       «За пару часов… Я увидел его только сегодня, всего лишь пару часов назад и вот… схожу с ума млея от желания и оправдываюсь, как школьник перед учителем, заставшим его случайно за дрочкой в школьном туалете во время урока математики» — удивленно констатирует альфа странную нелогичность их вынужденного знакомства. «Он не хотел, даже не обратил на меня внимание, но я догнал и уже почти поймал и теперь не отпущу! Мне будет плевать даже если этот парень на меня в суд подаст за преследования, — я всё равно буду его преследовать и… Любить?! Наверное… Но точно целовать и вообще… делать разные приятные вещи… как все… Как все другие пары! А вы разве уже стали парой? Ты не торопишься Бо?» — опять этот мерзкий внутренний голос кидает ложку, нет выливает ведро дёгтя в сладко-радужную бочку альфьих надежд. Ибо выныривает из размышлений и вспоминает, что хотел показать всем присутствующим свою хорошую сторону, поэтому торопливо добавляет:       — И я готов принести свои искренние извинения господину охраннику за вынужденное грубое поведение и всем остальным, кого напугало мое… кхм-кхм… тихое появление в полутёмном зале этого прекрасного театра. Но я правда действовал из лучших побуждений стараясь защитить господина Сяо от опасностей хэллоуинского вечера и… убедиться, что с ним всё в порядке. Никаких плохих… кхм-кхм… неправильных мыслей у меня не было. Только забота о ближнем, как у ответственного гражданина. — «Ты бы ещё Бо слово скаута дал и ладошкой так под козырёк взял» — в душе ржёт сам над собой Ибо. А для пущей важности и закрепления позитивного эффекта от своей пафосной речи, сопровождает свою тираду лёгким изящным кивком, при этом украдкой внимательно следя за выражением лиц окружающих его людей. Вроде бы поставленная цель достигнута и народ начинает расслабляться, улыбаясь альфе уже более благосклонно. А что? Разве он плох? Нет конечно, — он парень правильный, чёткий! Ван Ибо показал этим театральным снобам, что хоть он и молод, да к тому же ещё и альфа, но понятие и воспитание у него есть «Они не могут не есть!» — тут же про себя усмехнулся Ибо глупой мыслишке.       — Уверен, что именно так всё и было? — вдруг подаёт голос, молчавший всё это время Сяо Чжань. И с немалой долей ехидства язвительно произносит, делая небольшой шаг к сцене и обходя режиссёра Лю, останавливается прямо напротив Ибо, всё ещё застрявшему, словно конферансье на свадьбе гопников, посреди сцены под бело-голубым фонарём то бишь прожектором. — Насколько мне помнится дело было немного… э-э-э… по-другому. Развязный молодой альфа подошёл ко мне и с сальной улыбочкой прокомментировал мой хвост, а потом ещё и назвал меня волчицей. Я разве похож на девушку? — притворно-возмущённо продолжает бета и смотрит немигающим взглядом в упор на Ибо.       — Нет не похож. — отвечает альфа чуть виновато. А потом вскидывается и уже более уверенно парирует: — Но… Но я же просто шутил… Так, к слову, пришлось!       — Некоторые… э-э-э… шутки легко можно принять за домогательства, тебе так не кажется? Тебе такое понятие как харассмент не знакомо? А, Ван ибо? — Сяо Чжань специально делает акцент на имени альфы, выделяя его интонацией особо, намекая и осуждая, и улыбается при этом одними губами, растягивая их в деланную совершенно неискреннюю улыбку. Глаза беты остаются холодными и даже злыми.       Несчастный Ибо под таким колючим взглядом совершенно тушуется, но тем не менее сдаваться этому невозможному и высокомерному наглецу-бете альфа не собирается. Не дождётесь, чтобы он — Ван Ибо — убегал поджав хвост будто какой-то чихуахуа. Ибо может и щенок ещё, но он хаски… А лучше доберман… Да он — доберман! Поэтому альфа продолжит этот спор более агрессивно, опираясь на известную аксиому о том, что лучшая защита — нападение. Так Ибо и не спорит… Он нападёт!.. Сейчас соберётся с духом и ка-а-ак нападёт… только успевай держаться, ну или подмахивать… «Эх, слишком много свидетелей» — мысленно констатирует альфа сей неутешительный для его чле… то есть души факт. Поэтому не смотря на давление неприязненным взглядом со стороны беты, Ван Ибо широко улыбается своей самой лучшей улыбкой а-ля «холодный равнодушный красавец для всех, но для вас стану милым зайкой» и спокойно отвечает:       — Чжань- гэ… Я ведь могу тебя так называть? Мне всего девятнадцать, а господину Сяо сколько? Двадцать два? Двадцать пять? Тридцать? Я понял-понял… столько не живут, — осклабился Ибо на откровенно тупую собственную шутку. Но, что поделать если волнение не даёт здраво соображать, а надо держать лицо и не спасовать перед этим невозможно красивым гэгэ. «Гэгэ!» Альфа про себя приноравливается произносить это слово в сочетании с именем Чжань… перекатывает «Чжань-гэ» на языке… Ибо определённо нравится как это звучит… Он улыбается этому искристому звуку у себя в голове и продолжает: — Так вот гэ — «Как же это всё-таки приятно!» — я младше и ты не омега, а парень-бета и я парень… К тому же, альфы с бетами не очень часто встречаются, поэтому никто не поверит тебе. Скорее уж я скажу, что взрослый красивый гэгэ делал непристойные предложения малышу-альфе, — на этих словах Ван Ибо корчит смешную детскую мордочку и начинает ржать. Его смех словно смех гиены в ночи вводит Сяо Чжаня в ещё больший ступор, чем наглые слова этого симпатичного засранца.       В том, что Ван Ибо симпатичный молодой альфа, Чжань убедился ещё при пристальном осмотре этой наглой альфьей тушки во время случайного разговора в вагоне метро. Потом у него была прекрасная возможность рассмотреть получше и это красивое лицо, и эту длинную шею, и выпирающие ключицы, когда он поил невозможного, но такого беспомощного парня лечебными отварами, осторожно убирая с лица слипшиеся прядки отросшей чёлки. Тогда же, чтобы альфа ненароком не захлебнулся, Сяо Чжаню пришлось приподнимать его за крепкие плечи… «Ух, ты и это заметил Чжань?» — быстро задал язвительный вопрос внутренний голос, приправив его изрядной долей ехидства. Бета вздохнул, но воспоминания о недавних манипуляциях с безвольным телом этого наглого альфы никуда не делись, они зависли на кончиках пальцев и продолжали беспокоить… «Это была медицинская необходимость, ведь дело шло о его жизни… И как мне было по другому дать лекарства бессознательному юноше?» — мысли были правильные, но воспоминание о том как приятно… — «Да, блядь, не противно было! И что? Ну, заткнись уже, а…» — шпыняет бета свой внутренний голос и как бы со стороны удивленно отмечает, что разговаривает и даже ссорится с самим собой, как заправский псих. Да, он прижимал к гуди аккуратно, закидывал красивую альфью голову с копной шелковистых волос приятного каштанового цвета… — «Волосы говоришь у малыша-альфы мягкие?.. Угу-угу… Сам поймёшь или объяснить?» — для того, чтобы напоить лекарством. «ЛЕКАРСТВОМ, блядь!.. А не чтобы лапать!» — диалог со своим внутренним я начинал даваться Сяо Чжаню всё тяжелее и тяжелее. Внутренний голос был не просто неумолимо саркастичен, он был предельно жестким, впрочем как и выражение Чжаневского лица, когда он попытался урезонить этого наглого мальчишку, делающего недвусмысленные намёки и откровенно над ним издевающегося.       — Ну да, ну да альфа-жертва сексуальных домогательств… да ещё от беты… В полиции поржут, там даже возможно на новогоднем корпоративе перед всем полицейским управлением в качестве фельетона зачитают твоё заявление о том, как бета на тебя Ван Ибо смотрел, гладил своим хвостом, дышал… — при этом Чжань громко имитирует страстные короткие стоны и протяжные всхлипы, из какого-то случайно просмотренного им вчера вечером порно, во время… А, не важно, что и во время чего он смотрел…       От этих развратных стонов и шального с легкой насмешкой взгляда красивых Чжаневских глаз, Ибо натурально ведёт, как течную сучку от запаха кобеля… «Так стопэ, это что ещё за сучка? И какой ещё кобель?.. Кобель здесь я и это сук… тьфу ты… некоторых наглых актёришек-бет должно вести от меня! От альфы и его феромона! Хотя беты же ничего не чувствуют… Тогда от крутой альфачьей харизмы!.. Ну да, ну да… Ибо… харизмы, которая скоро на хрен разорвёт твои джинсы и выскочит наружу, как чертик из табакерки!» — внутренний голос стебет Ибо откровенно. И альфа, задумавшись и продолжая не то спорить с самим собой, не то покорно соглашаться и принимать неизбежное как данность, вдруг выпускает мощно свои альфьи феромоны совершенно в этот момент их не контролируя и… осознав это с ужасом понимает, что ему сейчас сделают харакири. Глаза омег зло расширяются, а ехидный красавчик-незнакомец-друг-режиссёра с горящими от ярости глазами зло шипит, точно кобра:       — А ну быстро убрал свой вонючий феромон, козёл! Пока я твои альфьи яйца не выдрал и тебе не засунул туда откуда ты вышел у своего о-папы при рождении… Понял, мудак! У нас тут две юные статистки с течкой, благо, что на подавителях, а он мне здесь феромоны свои сраные разбрызгивает, пёс шелудивый!..       Ибо от этих слов стало не приятно, да что там не приятно, — по-настоящему обидно. Но правоту обвинений он признал и свою ошибку понял быстро, поэтому постарался максимально успокоиться, чтобы снизить выброс феромона. При этом его глаза были как у затравленного чихуахуа — большие и испуганные… Ну, или как у щенка хаски… Нет, как у добермана… почти добермана… Маленького такого милого доберманчика!       Собрав свою волю в кулак и максимально попытавшись угомонить свою альфью суть, Ибо еще раз поклонился виновато склонив голову и предельно вежливо попытался извинится, чтобы сгладить возникшую по его глупой неосторожности неловкую и весьма неприятную ситуацию:       — Простите пожалуйста, я правда не хотел… Само как-то случайно вышло… Задумался и… неконтролируемо получилось. — промямлил Ибо безбожно стесняясь уже совсем упавшим голосом.       — Неконтролируемо только пердеть можно после миски бобовой похлёбки, а взрослый половозрелый альфа должен ВСЕГДА себя контролировать если не хочет оказаться в тюрьме и быть принудительно химически кастрирован… — Громко, жёстко и холодно проговорил Сяо Чжань с абсолютно нечитаемым лицом, развернулся и направился к выходу из зала. Возле узкой двери ведущей в коридор к гримёркам остановился и обращаясь видимо к режиссёру Лю сказал уже более мягким голосом на пару тонов ниже:       — Режиссёр Лю я еще час буду у себя — это на тот случай, если решите всё-таки провести репетицию. Потом уйду. Мне еще домой ехать и рано вставать завтра. Извините… А хвост этот я пока сниму, Ван Ибо прав — он сегодня слишком провокативен. И только сейчас абсолютно вся труппа включая и Ибо, с удивлением замечает, что на протяжении всего вечера Сяо Чжань ходил всё в том же сером плаще и с… волчьим хвостом.       — Господин Сяо! Сяо Чжань!.. Чжань-гэ, подожди меня… Нам надо поговорить, — всполошился альфа и кидает взволновано в вдогонку уходящему бете. Но слышит в ответ глухое из коридора:       — А ты Ван Ибо, ещё не наговорился?.. Извини, не сейчас… Я устал.