Фархат: пески времени

Ночь в Аламуте была не похожа на ночь в пустыне. Там, за стенами города, тьма ложилась тяжёлым, давящим одеялом, стирая границы между небом и землёй, превращая мир в бескрайнее чёрное ничто. Здесь же, внутри белокаменных стен, ночь дышала иначе — мягко, почти бархатисто, укутывая город в прохладу, которую так ждали раскалённые за день камни. Лейла не спала. Она стояла у распахнутого окна своей комнаты, глядя, как луна дробится в тысяче капель, журчащих в фонтане внизу. Вода колыхалась непрерывно, и этот звук въедался в сознание, убаюкивая. Мысли ворочались, как змеи в тесной корзине, не находя выхода. Она провела ладонью по подоконнику. Камень был тёплым — за день он так нагрелся, что даже сейчас, далеко за полночь, не мог остыть окончательно. Это казалось неправильным. Лейла привыкла к холоду сибирских ночей, к тому, как воздух становится колючим, как покрываются узорчатым ледяным налётом окна, запечатывая дом, чтобы он пережил морозную ночь. Она вздохнула и, не зажигая лампы, выскользнула в коридор. Дворец спал. Пламя масляных ламп, оставленных на ночь в нишах, отбрасывало на стены дрожащие тени, и те плясали в такт невидимой музыке. Пол был гладким, прохладным, и она почти чувствовала, как века впитались в эти плиты. Кто ходил здесь до неё? Мудрецы? Жрецы? Другие принцессы, такие же, как Тамина? Она вышла в сад, сама не зная зачем. Внутренний дворик дворца оказался больше, чем казалось днём. Луна заливала его серебристым светом, превращая листья деревьев в чеканное серебро, а лепестки ночных цветов — в россыпи драгоценных камней. Пахло жасмином и влажной землёй — поливали сад перед закатом, и вода ещё не высохла до конца. Где-то в темноте тихо стрекотал сверчок, и этот звук был таким мирным, таким обыденным, что у Лейлы вдруг перехватило дыхание. Она присела на край фонтана, запустила пальцы в холодную воду и просто смотрела, как расходятся круги, разбивая отражение луны на мерцающие осколки. — Не спится? Лейла вздрогнула. Голос раздался совсем рядом, мягкий и чуть насмешливый, но без той жёсткости, что была в нём при первой встрече. Тамина вышла из тени старых лоз, и лунный свет скользнул по её лицу, высветив высокие скулы и спокойные, всё понимающие глаза. На ней был длинный халат из тонкого шёлка — не парадный, с вышивкой, которая тускло поблёскивала при каждом движении. Распущенные волосы падали на плечи тяжёлой чёрной волной. Лейла хотела встать, поклониться или хотя бы извиниться за то, что бродит по чужим покоям без спроса, но Тамина лишь махнула рукой. — Не надо. Садись. Она опустилась на край фонтана рядом, оставив между ними расстояние в локоть. Достаточно близко, чтобы говорить, не повышая голоса. Достаточно далеко, чтобы указать — они не подруги. — Я тоже часто прихожу сюда ночью, — сказала принцесса, глядя на воду. — Созерцание течения воды всегда напоминает мне, что жизнь продолжается несмотря ни на что. Лейла молчала. Она не знала, что сказать этой женщине — такой далёкой и такой проницательной одновременно. — Ты хотела меня о чём-то спросить, — сказала Тамина. Это не было вопросом. Лейла провела пальцами по воде, собирая её в горсть, давая стечь обратно капля за каплей. — Я ничего не могу вспомнить, — наконец выдохнула она. Слова вышли хриплыми, будто она долго их сдерживала. — Они все — Фархат и его друзья — они смотрят на меня как-то странно, как будто чего-то ждут или к чему-то готовятся… Она замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Иногда мне кажется, что я — не я. Что это только тень, как бы след кого-то другого. И все ждут, что эта тень начнёт вести себя как человек, но у неё нет ни голоса, ни рук, только очертания. Тамина слушала не перебивая. В её позе не было ни жалости, ни высокомерия — только тихое, почти материнское терпение. Она ждала, пока Лейла договорит, и только потом спокойно, будто река, священная для жителей пустыни, заговорила. — В моём народе есть легенда, — сказала она, и голос её заструился так же плавно, как вода в фонтане. — Говорят, когда боги создавали первых людей, они слепили их из глины и песка, а потом вдохнули в них душу. Но с первыми людьми вышла беда — они оказались слишком хрупкими. Глина трескалась под солнцем, песок осыпался. И тогда боги разбили их на тысячи осколков и спрятали осколки в сердца всех, кто придёт после. Каждый человек носит в себе частицу чужой души. Поэтому, когда мы встречаем кого-то и чувствуем, что знали его раньше — это не обман. Потому что частичка его души уже была в нас. Она повернулась к Лейле. — Ты говоришь, что не помнишь себя. Но взгляни на тех, кто рядом. Фархат смотрит на тебя так, будто что-то ищет. Разве это не значит, что частичка тебя живёт в нём? Или частичка его — в тебе? Память — это не только картинки в голове, Лейла. Лейла сглотнула. В горле пересохло, хотя рядом плескалась вода. — А если я была чудовищем? — спросила она тихо. — Если всё, что я сделала, — это зло, и память вернётся только для того, чтобы я задохнулась от стыда? Тамина не отвечала долго. Подняла руку, сорвала с куста, что рос у самой воды, маленький бутон — ещё закрытый, плотный, зелёный у основания и розовеющий на кончиках. — Этот цветок расцветёт завтра утром, — сказала она. — Или не расцветёт. Может, солнце окажется слишком жарким, и лепестки свернутся, так и не раскрывшись. Может, набежит ветер и сломает стебель. А может, он простоит три дня в полном цвету, а потом увянет, как и всё живое. Никто не знает будущего, Лейла. Но то, что было вчера, не определяет то, что будет завтра. Она протянула бутон Лейле. — Ты была чудовищем? Может быть. Я не знаю твоего прошлого. Но сейчас ты сидишь здесь, в моём саду, и плачешь над тем, кем была. Разве чудовище станет страдать о своих злодеяниях? Лейла взяла цветок. Пальцы дрожали, и бутон качнулся, роняя на колени капельку — росу или воду из фонтана, она не поняла. — А если я никогда не вспомню? — спросила она, и голос сорвался на шёпот. Тамина улыбнулась — той улыбкой, которую Лейла видела впервые. Не церемониальной, не величественной, а простой, почти печальной. — Может, это даже лучше. Может быть, ты получила шанс стать той, кем хочешь, а не той, кем сделали тебя обстоятельства. Не многие получают такой дар. Она поднялась, одним изящным, выверенным движением отряхнула халат. Луна осветила её профиль — чёткий, гордый, с тонкой морщинкой у губ, которую Лейла раньше не замечала. — Я могу попробовать помочь, — произнесла Тамина. — Если с Кинжалом не выйдет, то, может, получится справиться хотя бы с твоей памятью. — Не знаю, хорошая ли это идея, — глухо отозвалась Лейла, медленно перебирая пальцами в тёмной водной глади. — Не переживай. Вряд ли травы, дыхательные практики и кое-что из старых рукописей сможет тебе навредить. Тамина ждала, замерев в трёх шагах от фонтана, но Лейла не могла найтись с ответом. Она одновременно и боялась, что странные всполохи размытого узнавания разрушат её хрупкое равновесие, и отчаянно жаждала узнать, что же за ними скрывалось. — Я должна спросить Фархата. Прикрывшись его именем, Лейла почувствовала себя увереннее, словно ответственность за её будущее перешла на чужие плечи. Она решила, что принц-то уж точно даст чёткий ответ, ведь кто, если не он, знал обо всех её прошлых поступках? Если они действительно так ужасны, что не достойны прощения, Фархат вряд ли позволит ей приоткрыть для себя эту тайну. Он не настолько жесток и мстителен. — Как знаешь, — ответила ей принцесса. — Завтра вечером я буду в западном крыле дворца. Если он не будет против — приходи. Если будет — забудь этот разговор. — В любом случае спасибо за предложение. — Спи, Лейла. Завтра будет долгий день. Принцесса сделала шаг, но остановилась и, словно о чём-то вспомнив, обернулась. — Ты не одна, — сказала она тихо. — Запомни это. Даже когда кажется, что ты стоишь в пустой комнате, эхо всё равно повторит каждый твой шаг. И ушла — бесшумно, как тень, растворилась в темноте между колоннами, оставив после себя только запах жасмина и лёгкое, едва уловимое дуновение ветра. Лейла осталась наедине с собой. Она сжимала в пальцах бутон и смотрела, как по его тонкому плотному стеблю стекала капля прозрачной воды. Она не плакала. Но в груди стало легче — так бывает, когда вытаскиваешь занозу, которая сидела глубоко и долго. Боль ещё оставалась, но острая и режущая сменилась тупой, тянущей — той, с которой можно жить и идти дальше. Лейла поднялась. Ноги в лёгкой обуви замёрзли из-за холодного камня, и она вдруг остро, почти до боли, захотела вернуться в свою комнату, зарыться лицом в подушки, которые пахли травами, и уснуть. Сделав несколько шагов по направлению к дворцу, Лейла вдруг замерла. На верхнем балкончике, опершись о перила и глядя куда-то в звёздное небо, стоял Фархат. Лейла не знала, видел ли он её. Не знала, слышал ли её разговор с Таминой. Его лицо было в тени, и она не могла разобрать выражение глаз. На секунду девушке показалось, что сама судьба шлёт ей такую возможность. Вот ведь он, принц. Поднимись и сама спроси его обо всём, что тебя волнует. Она хотела окликнуть его. Но в итоге не стала. Вместо этого Лейла разжала пальцы и проводила взглядом цветок, упавший на землю. Пусть он, как и разговор с принцессой, останется сегодня здесь. Лейла дала себе обещание, тихо пробормотав его в этой постепенно истлевавшей ночи. — Этот цветок вернётся ко мне, когда всё изменится. И пошла спать. «Ты не одна», — сказала ей Тамина. Лейла не могла пока в это поверить.

***

Винг оказался прав насчёт одного — искать в пустыне двоих людей, не оставивших ни следа, было всё равно что пытаться поймать ветер голыми руками. Они с Рашидом брели уже несколько часов, продираясь сквозь пески. А вокруг простирались только камни и далёкие, манящие миражи, которые исчезали, стоило подойти ближе. — Ну что, видишь что-нибудь? — ворчливо спросил Винг, сидя на плече у Рашида и прикрывая глаза лапкой от солнца. — Песок, — уныло ответил Рашид. — Много песка. Очень много песка. И почему ты вообще выбрал эту сторону? — Потому что найдивилла указала на юг! — рявкнул Винг. — Я, между прочим, потратил последние запасы редкой полыни на этот состав! — А может, твоё зелье ошиблось? — Мои зелья не ошибаются, — отрезал скорпион. Рашид вздохнул, вытер пот со лба и побрёл дальше, волоча за спиной рюкзак, который с каждой минутой казался всё тяжелее. Винг что-то бормотал себе под нос — то ли проклятия, то ли молитвы, то ли рецепты новых зелий. Они не знали, что идут в правильном направлении. Что под песками, всего в нескольких километрах пути, скрыт устроенный Хозяином мрачный мирок, полный опасных ловушек. И никто из них не подозревал, что все следы, ведущие в Аламут на несколько веков назад, обрывались в глухом подземелье.