Третий лишний

      Америка чихнул, потом ещё раз и ещё раз.       Как-то слишком не вовремя. Он удручённо вздохнул.       Он опаздывает на международное собрание. Сильно опаздывает — он сверяется с часами — уже на полчаса точно.       Он чихает ещё несколько десятков раз, вздыхает, вытирает нос тыльной стороной ладони, шмыгает, подбирает выпавший из рук портфель и спешит по тихим гулким коридорам здания собраний; тут всегда пусто, когда он опаздывает, и часто эта неестественная тишина кажется ему пугающей и заставляет нервничать.       Он спешит, спешит как только может, но всё равно опаздывает на ещё целых десять минут.       — Ты не представляешь, что тут только что было, — со смешком шепчет Канада ему на ухо. Франция рядом хихикает.       — Да, mon cher, ты пропустил всё самое интересное.       — Так просветите же меня, дорогой отчим, — фыркнул США снисходительно. Франция надул губы, но поделиться свежей сплетней для него явно было важнее, чем принимать во внимание грубость.       — Китай выступал с докладом, — заговорщически поведал Франция, хитро щуря глаза и улыбаясь, замечая, что его слова теперь интересуют Америку гораздо больше. — А ты знаешь, ну, как он относится к своей репутации.       — Она у него безупречная, — Америка едва слышно скрипнул зубами. — Ну и?       — Именно — безупречная. Так вот, представь его серьёзное постное лицо — я совсем не хотел его слушать, он выглядел, как монахиня в день богослужения — но представь моё и его удивление, да и всеобщее удивление, когда он вдруг чихнул! Как девственная — я могу поклясться — двенадцатилетняя девочка! Или как чёртов котёнок!       — Ну и что? — фыркнул Америка. Кажется, он уже знал, что ему скажут дальше. — Подумаешь.       — Весь доклад, — вставил Канада. — Он не мог остановиться и перестать чихать. Чихал, как обезумевший, пока, наконец, его с кафедры не вытеснил Германия.       — О, ну и что было дальше? — уже без интереса спросил США.       — Оказалось, Россия обиделся на него из-за какой-то ерунды и решил сорвать его выступление. Кажется, они уже помирились, — завершил пересказ событий Канада. США переместил свой взгляд на пару сегодняшнего дня, сильнее надвинув тёмные очки на глаза.       Китай, строгий и вежливо-отстранённый со всеми, сейчас ласково смотрел на Россию, который что-то активно ему шептал, при этом ярко жестикулируя. Они сжимали руки друг друга под столом. Через мгновение Россия, улыбнувшись чему-то, прижался губами к милому, чуть кругленькому носу Китая, и они оба вспыхнули, словно были мальчишками, хотя обоим уже перевалило за тысячу.       Америка скривился. Ему никогда не стать частью этого. И он не хотел на это смотреть.       Он равнодушно отвернулся и предпринял отчаянную попытку сделать вид, что ему не сдавливает горло.       Первая в его жизни попытка самоубийства пришлась на вторник. Он долго рассматривал фотографию, где Россия и Китай упоённо целовались, а потом приставил дуло пистолета к виску.       …и у него ничего не вышло. Его истинные приняли весь удар на себя, даже не зная его имени.       Америка долго лежал в больничной, мертвенно-белой палате под заботливый щебет отчима и тихий бубнёж брата, смотрел на неестественно яркие мандарины, оставленные кем-то из них на тумбочке, а в голове стоял штиль такой, какой бывает перед самой большой и самой опасной бурей.       И он ни капли не удивляется, когда буря всё-таки настаёт.       Россия вваливается в его палату как к себе домой, следом просачивается Китай. Америка напяливает очки на глаза и переворачивается к ним спиной, закутываясь в белое, пропахшее стерильной медикаментозностью одеяло.       — Ты знал, — и в голосе России нет обвинения. США хотел бы, чтобы оно там было, это чёртово обвинение, тогда он мог бы хотя бы защититься, опрокинуть тумбочку с мандаринами, пришитую к руке капельницу, из-за которой ему было весьма неудобно шевелиться.       И наверное из-за этого он сдувается, прячется, молчит. Едва слышно вздыхает Китай.       — Послушай, — говорит он. — Мы хотели бы с тобой…       Но ничего у них с ним так и не получилось. Он не мог смотреть на то, как они любовались друг другом, как ловили каждое движение ресниц, а рядом с ним неловко замирали, не зная, куда себя деть.       Возможно, возможно, он ненавидел их всю сознательную жизнь. Ненавидел за то, что чихали, как котята, смешно и одинаково сморщивали носы. Всегда держались за руки и — не замечали.       Злились на его политику, огрызались, но — не замечали, не видели ничего, абсолютно ничего, словно бы ослепли, оглохли и онемели разом, и могли только ругаться в его сторону, смотреть презрительно и отворачиваться.       Может быть, потому, стоило ему хоть немного приболеть, он не выходил на работу ни под каким предлогом.       Уже на третий день пребывания с ними в одной квартире он запирается в ванной и режет вены, но его, как назло, снова спасают. И тогда он шагает с крыши.       На этот раз у него всё получается.