Третий лишний

      Америка нажирался клубникой, а потом его рвало ей в унитаз.       Как иронично, что на единственный продукт, у которого он мог чувствовать вкус, у него была очень сильная аллергия. Настолько сильная, что желудок начинало инстинктивно выворачивать, когда клубника была ещё в горле.       Но сколько бы ему не было плохо, он всё равно раз за разом с мазохистским удовольствием смаковал вкус кисло-сладких ягод на языке. Они таяли у него во рту и он с наслаждением прикрывал глаза, а потом бежал в ванную и нагибался над раковиной. Желудок промывало начисто.       Ему никогда не надоедало смотреть, как они кормили друг друга клубникой. Он исподтишка наблюдал, всегда отслеживал их краем глаза, почти любовался, как любовался иногда своим отражением в зеркале.       Китай подносит крупную клубничину к губам России, перегибаясь через стол, Россия надкусывает её, и по его губам растекается прозрачно-розовый сок. США сглатывает. «Как неприлично», — хихикает рядом Франция, и Америка почти готов убить своего отчима за то, что он испортил момент и не дал ему до конца насладиться потрясающим зрелищем.       Но он давится воздухом, а в груди что-то умирает в дикой агонии, потому что Россия проглатывает клубнику, вызывающе приоткрывает свои блестящие липкие губы и начинает вылизывать чужие пальцы, влажно и длинно проходясь по ним языком.       В паху у Америки тяжелеет, Франция игриво ахает в кулак рядом, а Китай и Россия смотрят друг на друга, ничего не видя вокруг, так же влюблённо, как сам США смотрел на них.       Они всё смотрели, словно не было не шёпотков вокруг, ни косых взглядов, словно бы они не были в центре внимания на этом сборище идиотов, словно бы были здесь совсем одни.       В груди у США жгучая зависть смешивалась со жгучим желанием. Он чертовски хотел их обоих себе — в постель и в свою жизнь, но никак не мог себе этого позволить. Слишком многое стояло на кону.       Он помнил прошлую жизнь — тоскливо-влюблённую, отвратительно несчастную. Эта жизнь отличалась — он всё ещё принадлежал им душой и телом, но был достаточно благоразумен, чтобы только любоваться издалека.       Эта жизнь была тошнотворной. Ощущение тошноты не проходило, даже когда он не нажирался клубникой, словно наркотиками. Сколько не перебывало в его постели людей и нелюдей, скольких бы он не перепробовал – все оставались безвкусными. Хотелось чёртовой клубники на языке, хотелось попробовать тот самый вкус.       У него были цели, далеко идущие планы — мировое господство, ресурсы под боком, огромные территории подчинения и большие амбиции, но все они выцветали, серели, превращались в ничто, становились абсолютно бессмысленными и безвкусными, если рядом не было их.       Его тянула к ним отвратительная в своей извращённости связь, словно он был лошадью, закусившей удила, и теперь его голову мотало из стороны в сторону в контролируемой кем-то агонии.       Эта жизнь была не слишком хороша, но клубника была лучше отвратительного чихания. США не собирался заканчивать её так же, как в прошлый раз, к тому же, это не имело смысла теперь, когда он знал, что после смерти не чернильная пустота беспамятства загробных душ, а всё та же беспокойная лихорадка-ломка, бессмысленная и нескончаемая, и это было хуже всего – он не мог ни добиться желаемого, ни прекратить свои страдания.       Это выматывало.       И крутился бы он дальше в этом замкнутом круге, но однажды к нему приходит Россия.       В квартире США всё настолько чистое и новое, что кажется, что здесь никто не живёт, потому что Америка в ней ничего, ну абсолютно ничего не трогает, кроме ванной, уборной и холодильника. На людей, приходящих вытирать пыль, он и вовсе не обращает внимания.       Россия врывается, и ледяная пустота квартиры США рушится по кирпичикам. Чужое пальто теперь всегда брошено на кресло в коридоре, толстая кружка для кофе теперь стоит на кухонной стойке в ряд с аккуратными маленькими чайными чашками, которые Америка держал только на случай внезапного визита отчима, который, как бы не было иронично, мог чувствовать только вкус чая. Сам США предпочитал пить абсолютно любые напитки из горлышек бутылок, и дополнительная посуда была ему ни к чему.       В ванной появилась лишняя зубная щётка, в шкафу — лишняя одежда.       Россия ничего не говорил, США ничего не спрашивал. Но рядом с ним он начинал ощущать вкус и еды, и жизни.       В нём медленно просыпалась позабытая давно влюблённость. Россия приходил и уходил, когда вздумается, но он был здесь, он был рядом, преступно близко, и это давало США робкую, едва проклёвывающуюся в душе надежду.       Иногда они целовались. Это было так восхитительно; одно прикосновение чужих губ было лучше, чем первоклассный минет от мастера по минетам. Россия отстранялся на пару секунд, улыбаясь, гладил США по голове. «Хорошо, — говорил. — А тебе?». США тянулся за новым поцелуем, а Россия, дурак, смеялся ему в губы, обнимал осторожно двумя руками, словно боялся чего-то.       Кого-то. Но это Америка только потом понял.       — Что это? — он посмотрел на тарелку, потом на Россию, потом снова на тарелку. Подавил тяжёлый вздох. — Я не чувствую вкуса. Не понимаю, зачем это.       — А ты попробуй, — у России глаза синие-синие, почти чёрные. Они похожи на космос, который США видел однажды не с Земли, а с её орбиты. Таким глазам Америка никак не мог отказать.       — Хорошо, — он сдался и взял странной формы панкейк (как объяснил ему позже Россия), свёрнутый трубочкой. По языку растёкся вкус. Он от удивления чуть не выронил его новую драгоценность. — Что это?!..       Он прислушался к себе. Тошноты не было. Совсем.       — Как ты это сделал?! Что это за еда?! — Америка вскочил из-за стола. Россия улыбался, улыбался так широко, как только мог, и глаза его сияли искренним счастьем. Скажи мне!       — Клубничное варенье. Я порылся в твоей медицинской карте и смог приготовить это особое варенье для тебя.       — Ты что…       Он стоял, как громом поражённый. Ему впервые в жизни хотелось биться головой об стену и, почему-то, плакать. А Россия всё улыбался и улыбался во весь рот.       — Я принёс тебе целых три банки.       Несколько следующих месяцев показались США самыми счастливыми за всю его жизнь. За обе его жизни.       А потом всё закончилось.       — Сегодня последний день, когда мы с тобой встречаемся вот так, — Россия старательно не смотрел ему в глаза. Его белоснежные волосы будто бы парили вокруг его головы, и он казался США ангелом.       — Почему?.. — тихо прошептал он, прижимаясь губами к его виску. Хотя не то, чтобы он не догадывался, почему.       — Кит запретил, — Россия вздыхает. — Извини, малыш, но между ним и тобой я никак не могу выбирать.       Америка и сам понимал. Но его мир был разрушен до основания одной лишь этой фразой. Он стоял, задыхался в чужих объятьях, а каждое мгновение было, как маленькая смерть.       А потом Россия ушёл.       Последняя банка с вареньем закончилась слишком быстро. Как и желание жить.       Шагать с крыши ему определённо нравилось.