Новый дом

Очередной удар сшиб с ног, и Рокэ решил не вставать — знал, что, если попытается, будут бить сильнее. Стиснув зубы, он выжидал, когда пьяный хозяин утихомирится и отойдет. Иногда на это требовалась всего-то пара минут, но сегодня все шло наперекосяк. Мало было плетей — в поясницу прилетело острым носком сапога, и его перегнуло, беспощадно выкрутило судорогой. Удар по почкам всегда отрубал способность орать — иначе бы он уж, конечно, заорал, хотя обычно от его оров хозяин зверел только хуже. Он разевал окривевший рот, как рыба, вышвырнутая на берег холодным океаном, и никак не мог вдохнуть. Второй пинок, к счастью, пришелся меж лопаток, выбил застрявший в легких крик, и воздух потек наконец живительным потоком внутрь. — Вставай, тупая скотина, — напутствовал хозяин. Что ж, отлежаться не удалось, успокаиваться хозяин не планировал. Рокэ встал, что ж ему оставалось. Послушно уперся руками в стол, подставляя спину. Хозяин швырнул плеть управляющему, хотя был не дурак драть и сам — просто не хотел мараться прилюдно. Рокэ жрал изнутри щеки, губы, стискивал зубы и тихо, монотонно выл на одной ноте — молчать не мог, а бесить хозяина боялся. Рука управляющего — мудака Уолтера — всегда была тяжелой, причем Рокэ он особенно невзлюбил. Локти подломились, и он уронил себя на стол. Даже очередной пинок не сразу заставил его выпрямиться — возраст, возраст… Лет двадцать назад он попытался бы выдрать плеть и дать сдачи. Лет двадцать назад он за это и попал в колодки — в первый раз, но далеко не в последний. Но продолжал пытаться, пока не сломали руку. Потом уже боялся — не хотелось жить калекой. Но так быстро, как сейчас, не сдавался раньше никогда. — Хватит с него, — сменил гнев на милость господин, и Рокэ сполз на колени, цепляясь за стол дрожащими пальцами. Уолтер протянул ему плеть, и Рокэ покорно прижался к соленой коже губами. — Что надо сказать? — Спасибо, хозяин, простите, хозяин, — машинально ответил Рокэ. Слова давно потеряли для него смысл. Хотят благодарности и покаяния — он им что угодно скажет. Лишь бы не били больше. Судя по взглядам окружающих, они привыкли и не к таким отвратительным сценам в этой дыре. Впрочем, взгляды как раз интересовали Рокэ меньше всего. Он с трудом сгреб себя с пола и принялся поднимать случайно уроненный багаж хозяина — за это, собственно, и получил. Хотя хозяин говорил, что бьет за мерзкий характер и уродливую морду. Рокэ было плевать. Волновало его лишь то, как бы дотащить хозяйский скарб до его номеров, не просрав опять какой-нибудь чертов чемодан по дороге, и отдышаться хотя бы минут десять. На внимательно проводившего его взглядом юношу, который смотрелся в этой паскудной дыре чужеродным, как лилия в нужнике, он внимания не обратил.

***

Вообще-то уродлив он не был. А в молодости даже был по-своему хорош, хотя все равно такой… товар на любителя. Кем был кобель-папаша, он не знал, а вот ирландка-мать с окраины* одарила всем, чем положено — прозрачно-синими глазищами на полхлебала, чернильными волосами и алебастрово-белой кожей с льдинисто-голубым узором вен. Да только морда с крючковатым носом и крутыми, злыми скулами была ни разу не ирландской, да и норов тоже. Мать, как и родичи, а позже — и друзья, была хоть и вспыльчива, и горяча как все ирландцы, скорая на руку и язык, но быстро остывала, отходила и всегда была готова разулыбаться с искренним теплом. Рокэ так не умел: если злился — то всерьез, надолго уходил в себя, погружаясь в задумчивую угрюмость и смурные размышления. Если закипал — то до красных глаз, до желания убивать и рвать глотки. Если язвил — то так, чтобы задеть и ранить до глубины души. Ядовитый с собой и окружающими, он никогда не понимал идущих по жизни с легкостью и улыбкой, хотя порой, не признаваясь себе в том из болезненной, бессмысленной гордости, люто завидовал. Его отправили к ремесленникам — а по сути просто продали учиться в артель — еще по малолетству. Потом передавали с рук на руки, от хозяина к хозяину, так что помотало его по островам преизрядно, а научиться он успел всему помаленьку и ничему по-настоящему. Так и не подойдя даже близко к своей мечте — стать копигольдером** и осесть наконец на своем клочке земли, как мечталось еще со времен бытности босоногим нищим вилланом, коих уже и не осталось к нынешним временам, — он понял, что уже не сможет вернуться к корням. Да и не знал он этих корней, не чувствовал себя ирландцем, а уж англичанином — тем более. Просто подзаборная шваль, ублюдок невесть чей да невесть откуда. Нет, нравиться он тогда, еще по молодости, нравился, что говорить. Терлись об него и смазливые девчушки, и взрослые ласковые вдовицы, а порой — и извращенцы-мужики. Последних он бил, а если нельзя было — избегал или поливал всем накопившимся ядом с такой ненавистью и черной злобой, что те обычно сами отставали. Вот, доигрался. Очередной его хозяин, опустившийся английский джентри***, был скор на расправу, жесток и туп, а сам он остался потасканным мужиком о почти четырех десятках лет, нищим, все просравшим и никому толком не нужным.

***

Он зло распихивал хозяйские чемоданы по комнатушке-клоповнику, когда управляющий зашел за ним и велел спуститься вниз. Первым делом Рокэ решил было, что хозяину оказалось мало, и сейчас ему всыплют еще. Потом поразмыслил и решил, что вряд ли. Впрочем, его никто не спрашивал, так что он, скрепя сердце, потопал за Уолтером, ругаясь про себя на чем свет. Рядом с его хозяином за жирным, грязным, закопченным столом образовался… натуральный херувимчик. Херувимчик был бы хорош, как девчонка, если бы не крепкие жилистые запястья, видневшиеся из-под пены кружевных манжет, изрядная плечистость да внушительный рост, заметный даже когда тот сидел. Рокэ невольно задержал взгляд на золотистых кудрях и сочных губах — странное для мужчины сочетание красоты и какой-то хищности в облике показалось непривычным. Но он быстро выбросил из головы эти мысли, услышав мягкий, прохладный голос: — Пусть снимет рубашку. — Снимай, — тут же велел ему хозяин. — Зачем? — угрюмо спросил Рокэ, и тут же получил удар по хребту от проклятого Уолтера. — Тупое животное, живо разделся! Шевелись, паскуда, — зашипел на него хозяин. Чертов херувимчик поморщился, словно ему под нос кучу наложили, и вдруг выдал: — Не надо его бить. Вы же знаете законы. Это правонарушение. Рокэ чуть не заржал, да болью скрутило — лишь скривил губы в змеистой усмешке. Законы. Откуда свалился этот ангелок? Он был уверен, что хозяин сейчас выскажет ему все, что думает, но тот почему-то молчал, а ангелок уверенно встал, подошел, помог разогнуться. Руки у него были сильные, но осторожные. — Сними, пожалуйста, рубашку, — обратился он напрямую к Рокэ. — Мне надо посмотреть на тебя. Надо так надо. Рокэ пожал плечами, дернул завязки, стянул через голову несвежую тряпку, замаранную кровью после порки. Херувимчик смотрел… странно. Рокэ стало противно — еще мужеложцев на его больную голову не хватало. Но выбирать как-то не приходилось, а херувимчик просто смотрел, вроде даже как-то задумчиво, не как смотрят на кусок мяса вокруг дырки для ебли. — Да, по рукам, — сказал наконец херувимчик, обернувшись к хозяину, и тот вдруг заулыбался гаденько, погано. — Я выпишу чек. И лишь тогда до Рокэ дошло, что херувимчик его покупает — просто забирает с потрохами. — Я вам не собственность, чтобы продавать меня, — выдавил он хрипло. — Хочешь остаться? — спокойно, даже как-то весело спросил чертов кудряш. — Да я его! Да я ему! — заорал хозяин, но херувимчик вдруг поднял ладонь так властно, уверенно, что тот заткнулся, проглотив ругательства, закашлялся, шипя. — Ты не собственность, но в долгах перед твоим владельцем, как в шелках, и без денег — так что разница невелика, — ровно пояснил ангелок. — И цена тебе — дырявая монетка в базарный день. Остаешься? Рокэ зло покачал головой — кудряш был прав. Не было у него выбора — не дохнуть же от голода в подворотне. А хозяин… хозяин его просто убьет рано или поздно. Запорет до смерти, и плевать ему на законы. Законы не для нищих писаны. А у Рокэ даже бумаг никаких не было — канет в сточную канаву, и как ни бывало его. — Тогда пойдем, — улыбнулся кудряш. Солнечно, легко. Словно не человека купил, а новое платье собирался выгуливать. Рокэ окинул прощальным взглядом свинью-хозяина, теперь уже — бывшего, потом Уолтера. Последнему так хотелось врезать, что чесались кулаки и застилало багровой пеленой глаза. Ни черта он не сделал. Уолтер бы его прибил и не заметил, здоровенный амбал. А хозяин лишь мерзко усмехался, словно рад был получить малую денежку и избавиться от паскудного слуги с поганым характером и подлым нравом. — Рубашку-то надень, — окликнул новый господин. — Меня Ричардом зовут. Пойдем. Рокэ лишь сейчас понял, что так и стоял голым по пояс. Чувствуя себя идиотом, напялил свое тряпье. А брать с собой больше было и нечего — прав был Ричард, ох прав. Угрюмо вздохнув, Рокэ поплелся за своим новым господином.