Новый дом

И только было Рокэ обреченно подумал, что это конец, как Ричард развернул его, впился в губы, целуя яростно, терзая до боли, требовательно прикусывая, лишая дыхания. Оторвавшись, выпалил: — Ты что надумал, дурак? Что в твоей упрямой ирландской голове творится, Рокэ? Ты думаешь, ты мне не нужен? Думаешь, я все эти ночи тебя не хотел? Не думал о тебе один, в своей холодной постели? Не скучал до смерти? Рокэ казалось — он ослышался. Ричард хотел его? Скучал?.. Он потянулся опять к хозяину, к его губам, но тот заставил его лечь, навис сверху. — Доктор запретил. Сказал, несколько месяцев — никакого перенапряжения, ясно тебе? Так что будем соблюдать его рекомендации. Ты мне нужен в хорошей форме, понял? И я добьюсь того, что ты нормально у меня на ноги встанешь, даже думать не смей, что будет иначе! Рокэ только кивал, цепляясь за его руки. Ричард вдруг хмыкнул, вновь поцеловал, повел ладонью по его телу. — Впрочем, думаю, есть варианты и без того, чтобы ты напрягался… Лежи смирно, слышишь? Или я сразу прекращу! — Я понял, — поклялся Рокэ. — Я все понял, хозяин! Он и правда не шевелился, чувствуя теплые губы на своей шее, на груди. Губы спустились ниже, и он невольно дернулся, но Ричард тут же удержал. — Прости, я больше не буду, — испуганно взмолился Рокэ. — Я как мышка тихо буду лежать! — Мышонок мой, — тихо, мягко протянул Ричард. — Сейчас я моего мышонка приголублю и приласкаю… Теплые губы спустились ниже, и Рокэ, безумно скучавший по этим касаниям, закусил губу, чтобы не стонать. Ричард выцеловывал какие-то одному ему понятные узоры на его бедрах, вылизывал щекотные влажные дорожки внизу живота, прикусывал нежную кожу, и тут же зализывал жадные укусы. Рокэ изо всех сил старался лежать спокойно, чтобы Ричард не передумал, но тот не передумывал, нет, лишь распалялся, лаская все настойчивее, нежнее, а потом и вовсе насадился ртом на восставший, жадный до ласки член Рокэ, глубоко забирая в тесное горло, словно в плен. В промежности хозяйничали умелые пальцы, за отсутствием масла Ричард использовал слюну, и в заду тягуче пульсировало — все же слюна никогда не заменяла смазку, но Рокэ было плевать. Он подмахивал, всхлипывая, насаживался на пальцы и одновременно подставлялся горячим умелым губам, закусив кулак, чтобы не слишком дергаться, помня о приказе лежать смирно, но не будучи в силах его в полной мере придерживаться. Ричард не окрикивал, не ругал, и — слава всевышнему — не останавливался. Позволил Рокэ кончить, обнял, прижал к себе. Рокэ чуть слышно плакал от благодарности и облегчения, что хозяину все еще хоть немного да дорог. — А ты, господин? Давай повернусь или ртом помогу, — спохватился он. — Не вздумай, — отрезал Ричард. — Ты будешь себя беречь, как велено докторами, и тогда я буду иногда так тебя баловать. Нечасто, тебе надо беречь силы. Тогда быстрее поправишься — и уж потом оторвемся. Понял меня? Рокэ уткнулся ему в плечо, выдыхая. Значит, хозяин думает, что оно у них будет, это «потом». Значит, не списал постаревшего, бесполезного слепого в утиль. Значит, по-прежнему к нему добр… Слезы пережал горло, и он выдавил чуть слышно, не в силах молчать: — Я так люблю тебя, господин… Ричард мягко гладил его по уродливо обрезанным волосам, по плечам, по голове, и Рокэ, убаюканный этой лаской, успокоенный, смог уснуть. С тех пор он часто просыпался не один. Ричард никогда его не имел сам, хотя иногда кончал, направляя его руку, но в основном лишь доставлял ему самому удовольствие, и отмахивался от горячих благодарностей, целуя и лаская с неизменной нежностью, жаром и добротой. Он держал слово и позволял такому случаться редко, да Рокэ и сам признавал поначалу, что, хотя секс и приносил радость, но выматывал. Однако дни шли, сменяясь месяцами, и он ощущал, что все-таки крепнет, возвращаясь в былую форму. И как-то, в один из дней, которые он после всю свою жизнь считал одним из самых счастливых, он начал чуть-чуть видеть правым глазом. Этого уже хватало, чтобы начать ориентироваться в имении и чувствовать себя человеком. А еще он увидел то, от чего в первый раз оторопел и решил, что тронулся умом. Как-то, проснувшись, он увидел силуэт Ричарда и его руку над своим лицом. И тут же притворился, что спит, не решаясь дать понять, что проснулся. Потому что от руки Ричарда исходил явственный тепло-желтый свет. После он уже намеренно следил за хозяином, и как-то, когда светящаяся рука Ричарда лежала на его груди, накрыл своей, открыл глаза и спросил чуть слышно: — Что это, мой господин?.. Ричард тут же отнял руку, отстранился. — О чем ты?.. — Я видел. У тебя руки светятся… — Брось, Рокэ, — Ричард нервно рассмеялся. — Ты едва видишь, вот и мерещится всякое. — Господин, я хоть и дурак, а глазам своим, пусть и полуслепым, верю, — тихо ответил Рокэ. — И после такого мне всегда дышать легче, голова яснее, и чувствую я себя лучше. Что и как ты делаешь? Ричард молчал так долго, что Рокэ уже и не чаял услышать ответ, когда тот едва слышно произнес: — Не говори никому. — Не скажу, хозяин. Что ж я, враг себе? Ты… лечил меня?.. — Вроде того, — невесело признался Ричард. — И ты… Ты святой? — Что?.. Смеешься? Я… Я не знаю, что это, Рокэ. Знаю только, что иногда помогает, и что, если другие узнают — сожгут на костре. — Никто не узнает, клянусь! Я лучше умру, чем ляпну кому! — горячо ответил Рокэ. — Так ты… Ты как святые — лечить умеешь? Это же... Это чудо, хозяин! Ты так можешь людей спасать! Ричард покачал головой, сел на край кровати, уронил лицо в ладони. — Не все так просто, родной мой. И дело не только в кострах инквизиции. Я не могу… Просто брать и лечить по желанию. Я бы хотел, клянусь, и даже обвинения в колдовстве бы не испугался. Но после смерти родителей не получалось почти ни с кем. Рокэ знал — родители Ричарда погибли во время кораблекрушения, утонули, а сам он едва спасся, и с тех пор боялся воды, и всегда брал с собой кого-нибудь в купальню. Последние годы этим кем-то бывал только сам Рокэ, а с тех пор, как он ослеп — верный Адриан. Но Рокэ надеялся скоро вернуть эту почетную обязанность себе. — Я бы спас родителей, если бы не потерял сознание, — продолжал тем временем Ричард. — Клянусь, спас бы. Но я сам чуть не умер, а когда очнулся — было поздно. И еще — я не со всеми так могу. Только с теми, кого… В общем, кто мне дорог. Рокэ прижался к его рукам губами. Пусть Ричард оборвал себя и не сказал то самое слово, но даже признание, что Рокэ ему дорог, было столь бесценным, что Рокэ отдал бы за него все на свете. Ричард с тех пор еще не раз его лечил, и каждый раз, когда с его волшебных рук сочился теплый добрый свет, Рокэ становилось еще чуть-чуть лучше. Лучше слушались руки и ноги, затягивались и разглаживались шрамы, становилось все более ясным зрение. Восстановиться в полной мере глаза не смогли, особенно левый различал лишь смутные силуэты, но правый уже видел достаточно хорошо, чтобы Рокэ мог наконец обслуживать себя сам. Волосы тоже наконец отрастали. Оставалась хромота, но двигаться уже не так мешала, и Рокэ изо всех сил старался проводить с Ричардом как можно больше времени, и быть как можно полезнее. И когда Ричард, заставив его вечером вернуться-таки в кровать, ругал его, что тот себя не щадит, лишь улыбался: — Я умереть за тебя готов, господин Окделл. — Ты и так чуть не умер, Рокэ! — не выдержал как-то Ричард. — И даже не за меня — за картины. Скажи мне, глупый ты ирландский осел, кто рискует жизнью за кусок холста? — Не кусок холста, а великое творение, — отозвался Рокэ. — Уж я-то знаю, хозяин, как твои картины душу выворачивают. Меня они человеком сделали. Дать таким погибнуть — сущий грех. Где они сейчас? Особенно Христос и Люцифер? — В музее, — признался Ричард. — Ты когда вынес их из огня… В общем, их впервые увидели. Я же не показывал их никому. Адриан только знал. А тут все на пожар сбежались, ну и картины всем на глаза попались заодно… В общем, были разные мнения, но с тех пор, как я из рук молодого принца награду за них получил, мои работы уже никто не осуждал и плохого болтать не смели. А эту серию в музей сразу забрали. — Это хорошо, — улыбнулся Рокэ. — Пусть мир видит, какой ты талантливый, хозяин. Это великий дар. — Да брось, — смутился Ричард, но Рокэ по голосу чувствовал — ему приятно. — А ты найдешь теперь кого-то, чтобы рисовать? — спросил Рокэ. Старался, чтобы голос звучал ровно и нейтрально, а у самого аж сердце сдавило от боли и обиды на судьбу. — Что? Зачем? — удивился Окделл. — Ну, как, я-то теперь такой стал, что меня не порисуешь, — усмехнулся Рокэ. — Глупости, — отрезал Ричард. — Ты прекраснее всех на свете, родной мой. Для меня так точно. — Мне очень приятно это слышать, хозяин, — Рокэ поднес руку Ричарда к губам, коснулся с почтением и благодарностью. — Но, если ты такое рисовать начнешь — тебя не поймут и не оценят. — Ну почему же, — Ричард лукаво улыбнулся. — Я буду писать с тебя богов. — Со слепого хромого старика? — С сильного зрелого красавца с прекрасным телом, Рокэ. Я напишу тебя греческим Гефестом или его римским собратом Вулканом — эти боги хромали, однако были искуснейшими мастерами, повелителями огня. Напишу, любуясь тобой, Одина — он был велик и правил целым скандинавским пантеоном, и был одноглаз, так как отдал свой глаз за мудрость и знания. Поверь, ты не представляешь, сколько всего я в тебе вижу. — А того, кого захочешь поиметь наконец, видишь? — спросил Рокэ, притягивая Ричарда к себе. — Мне уже правда лучше, хозяин. Ну возьми ты меня уже, не могу больше! И Ричард брал — нежно, долго, изматывающе ласково, так, что Рокэ устал от собственных криков. Так, что, чувствуя наконец, как в жадный зад входит, впечатывается, вторгается, присваивая, горячий член хозяина, он хотел рыдать и молить продолжать, пока от сладких стонов не сядет голос. Так, что сбивалось дыхание, путались мысли, а душе казалось — вот он рай. И когда он в очередной раз кончил, придавленный Окделлом к кровати, обездвиженный, оттраханный до полной невменяемости, все, что он смог выдавить, было еле слышное «Я люблю тебя, хозяин». Именно тогда он впервые услышал в ответ главные в своей жизни слова: «И я тебя — тоже…»