Жабий глаз

Алфея подгнивает, опускает граненые плечи, подставляет злостным ветрам фасад, — и поёт поминальную плачевную колыбельную лес: влажный мох и сухая хвоя, грифельные спины волков, — обычно они откусывают пальцы и пережевывают косточки, и с сытой ухмылкой поддакивают товарищам, — «детские!» — Флора рвётся от ночных кошмаров, — сейчас у неё не просыхают глаза, волки опускают крупы около вековых дубов и сплетают вой с ветвями, волчно-лесную песню подхватывает луна, — никто не находит, и вряд ли найдёт запрятанную во льдах Текну: только пустозвонный лай передатчиков и синтетические фотографии малиновых волос. Прошлая долгожданная зима, и сугробы, и сожжённые новомодной цифровой краской кончики, как ярко-розовый порез на снежном теле, Тимми то лепит снежки и стыкует их идеально ровными рядами, то закапывает Текну в сугроб, набрасываются друг на друга два меховых воротника, и обглоданные губы, и снежно-белые лица, — колени в грязно-лиловые синяки, — теперь рыжеватый мальчик задерживает шторы, забрасывает курки, и засиживается допоздна. В книжках, в плюшевых мишках, в счётных вселенных, или в бездушных числах, — формулы, формулы, высчитать объем леденца и школьного шкафчика, чтобы проигнорировать вересковые глаза и неон крыльев, просачивающийся из альбомов, с обклеенной памятными фото и стикерами рамки зеркала, — это прогулка по отвесным скалам, это разинутые гроты с минеральными проплешинами стен, — Тимми совсем иссыхает, не поможет обрезка гнилых стеблей, нужно лечить корень. Блум молчит с ним единожды в мягком полусумраке, — по углам скользят объемные зверьки, они только единицы и нули, — но всё равно милы, — и клуб распускается на тонкие ниточки. Останавливается между временных стрелок, как крыльях херувимов, волшебная пыльца, и грозы перестают будить по ночам, перестает будить что-либо: мир натягивает теплый плед и просыпает обед, ужин, не поднимается к следующему завтраку. Как великие матери племен джунглей и влажнолиственных лесов скармливают девочкам травяные прессованные таблетки, — и мантры вводятся как прикорм: мы дети солнца, дети ручьёв, берегите свою густую кровь, её могут выжрать злобные ведьмы, — и кладут брус для специальных хижин, — так поглощаются будни: по чуть-чуть кислотно-розовой дышащей жизни, остальное разбухшая манная крупа, — слишком скучно, слишком неразлучно, — Блум больше спит, чем ходит на лекции. Хочется и буйных друзей, и магмы внутри, но радар Текны не сверкает, не издаёт чудотворного писка, и все красят настроение в скисше-серый, кто-то напяливает старую шкурку, пытается переезжать, ссориться, мириться, напиться — инопланетным небом или музыкой в стакане со льдом, — но возвращается, закалывает чёлку, и старается улыбаться, отпрашиваясь с занятий: «профессор...». Хочется бестелесных разговоров с золочённым блондином: о том, почему Муза меняет прическу, эй, какое тебе дело до неё, у тебя есть я, и лёгкий пыльный смех, и детские поджатые губки. И о том, что делается в свободное время, и что делается всё правильно, — погладь по голове, проведи по шее, скажи, что маленькие кошачьи лапки скоро превратятся в огромные, сносящие пасти и головы лапища, — только Скай молчит, ничего не говорит, высыхает цветок, — и несёт трупной гнилью. Что-то не даёт вылезать из нагретых простыней, что-то клеит к подушкам, — гнилая тыква, дряблая нитка, выпущенная из плотно сшитого бока, — нет больше сквозного настроя, — лететь вперёд конспектов и возможных сил, рвать губы до соленого припёка, трещать белой яростью, плеваться пакостью, — сморщивается от буро-красного и лопается толстокожий лёд, — одеяло сползает к полу, становится родным худое безразличие, оседающее, как пыль, — засыпать на выкорчеванной постели неудобно, Блум то поправляет её, то оставляет так, как есть. Во снах таинственный внутренний огонь греет спину, оплетает ступни, и лепит бесконечные коридоры, повороты, бассейны с кислотой и кислоты без бассейнов, съедобная лава в лампах, — как мягкое мороженое с ягодами, — и рассыхающиеся на фиолетово-синие перья двери, и грустные, вечно оттопыренные слёзами веки, «милочка, будь добра, выверни их», — Блум боится только эту комнату, пробегает на цыпочках, — от страха немного множит глаза, нащупывает восемь ободков ресниц, они мигом склеиваются в четыре, — неудобно, неловко, но вполне правдоподобно. Все комнаты — пластилин, Блум ходит от одной к другой, пока не натыкается на слезоточивое, сильно запотевшее окно. Почти учебный кабинет, — и кривобокая доска, и воск потолка изящно скатывается к полу, и гудят янтарные лампы, зажаривая пауков, — подставляют белые животы фарфоровые коты, пригласительно машут лапкой, под потолком и над столом летает и рукастый ангел, и безглазый бес, и тысяча инопланетных чудес, подводные красавицы с высокими лбами приятного морского оттенка. Столы составлены в ряд, застелены зигзагом скатерти, на них громоздятся фондю, канапе со свёрнутыми ломтиками ветчины, и крема на пирожных, как пуховые перины, и утонченный чайный сервиз коронует домашний чайник, разодетый в горох, — носик на правое плечо, теперь ты рыцарь, поклянись фарфору-прародителю, — он стучит серебром ложки о крышечку, — церемония начинается, — окно снимает запотевшую вуаль, Блум видит Валтора, а вокруг глубины, развороты, изгибы зеркального лабиринта, и стенки колеблются озёрной гладью. Сразу просыпается дерзкое, детское, впитанное с первым младенческим огнём, — «эй ты, глупо-грубый щеголь с жабо, ты смешон, ты жалок, хочешь пригласить вселенную на кофе и проглотить её, так не выйдет, мы выбьем из тебя пыль, прочь из моих видений! Ты заслуживаешь этих толстенных стен, не смотри, не скалься, не шаркай носищами ботинок, не юли, я расцелую пальцы любого, кто приподнимет тебя за шиворот, закинет сюда, и заварит единственный выход ещё тысячу раз». Секунда вдоха, затем со звуком отчаянного тела, разбившегося о воду, — «Но это будешь не ты, ты слишком слаба, слишком усталая» — в клыках отражаются яркие брови, Блум хочется уйти, отцепиться, улететь, разом омертветь, вылезти из-под толстейшего покрывала, — просыпается неуместная слабость, кончается медово-ленецовый порыв, ему на смену приходят крупицы угольно-черной пыли, такое уже бывает — «понимаете, Блум, настолько сильную магию невозможно убрать сразу» — и соколиные глаза, и тёмные юбки, и желание жечь пробиваются в невинно-карамельной душе. Чернеющая сыпь липнет стеклу, зовёт с собой, зовёт под бок к нему, — почти плотоядное, омерзительно-плотское желание, Валтор усмехается, ухмылка оставляет шрам на боку, — если оскалит зубы, печень развалится на клетки, Блум дёргает головой, зажигает в глазах огонь, — соберись, рухля-тряпка, тебе ещё планету строить, ты спасаешь столько джинсовых задниц, не смей подчиниться почти несуществующему осадку, — он прячет нос в плечо, кивает отражению отражения и любопытным чужеродным остаткам. Блум не говорит, говорят за неё: «как не соскальзываешь с ледяного ума, как не раздираешь щёки, ты ведь не можешь проснуться, тебя разбирают на щепки», — как упругая удочка в руках незрелого мальца, — «не совсем». Пластилин плавится от сверкающих клыков, и перелетают на пакетированных крыльях чайники, воздушные змеи, варежки, — такие, чтобы и от огня, и от холода, и от всевидящего голода, — Блум падает вслед за одеялом, только на нем просыпается. День перезванивает сметанно-зелёным снегом, и лицо фавна в вихрах монтажной пены, — а кажется, что все замки склеены первородным волшебством, но есть и бетон, и грунт в мешках, и картонные коробки, и стиральные машины, — а где чистишь плащ ты, злодей-неведимка, кажутся ли тебе дьявольские козьи рога в засохших подтёках краски? Покусывает ли тебя дракон за пользование сонливой беспомощностью, растерянностью, хлипкостью, — на первой лекции Блум понимает, что лабиринт создаёт он сам, чтобы что-то выпытать, выловить изо рта язык и перетянуть на свою сторону мутного окна, состроить хищную мину и рассмотреть блёстки в диковинной глине. Вторую просыпает, но ничего не видит, на третьей злобный осадок берёт вверх, — хочется щёлкнуть и чуть-чуть опалить сладеньких, как сливки, директрис, — но быстро отползает прочь. Сыпет снег и в голове после лекций играет квартет, — из клейкой каши, из ярых снов и никудышных дорог, — из школы в город, в кафе, в слёзы, — «никого не остаётся у тебя, о милый дракончик, съешь зефирку, несчастная принцесска», — это иная внутренность подливает горящего яда, и Валтор всё-таки прав, — слишком испускается железный дух, разбалтываются стальные заклёпки, Блум катает в соли слёз: «Вал-тор прав, Вал-тор прав», — странный огонь согревает живот. Тело дракона ничьё, — вьется в межмирье, покачивает двумя головами, — одной Блум, примерной, порядочной, накрахмаленной, и этой безобразно пиратской, замороженной, отмороженной, — следующий сон тоже пластилин, он необратим, и кому-то из внутренних любопытен, — Блум проходит комнаты, даже не заглядывая в них, пока не отыскивает окно. В пару оконная чечевица, — капли быстро стекают вниз, в пластилиновый карниз, он меняет цвет с болотного до песочного, — сон с мягкостью тела, с плотностью мела, — что ты стараешься выцарапать на сотом отражении доски, повинную или глупую рожицу, или рецепт ободряющего зелья, или где найти истерзанные заиндевевшие крылья Текны, — Блум скатывается по крутой горке, медленно звереет и бьёт по стеклу, — жаба единожды моргает, с грохотом падает гардина тяжеленного занавеса, — мнётся от температуры пластилин. Темнота внутри формирует и старческий горб, и натягивает кожицу под глазом, — или ты хочешь что-нибудь рассказать? Ты же рождён местными хулиганками, прогульщицами-неразлучницами, видишь рождение и смерть далёких планет, закованных в океан-сироп, и совсем близких миров, — три старухи играют в гости, они в них нежданные гости. Валтор знает так много, чего не знает Блум, и обветренные рот кружится: «рас-ска-жи, рас-ска-жи», склера окна выгибает толстенное тело, чуть не рвёт вены, клонится в бок, натягивается на остром носу, — тот искрится от силы магического рывка, — Блум не успевает отскочить, Валтор срывает кожицу губ с кровавой плешкой, «Не обкусывай их». Осадок коробит, как ветошь по щекам, бьёт ниже пояса и втаптывает в пол, — это не линолеум, а прогнившие доски судна, Блум тонет, и набирают в рот воды плюшевые тапки, — «мы ничего, не тяжелеем, не стоим на одном месте, тоже не можем сдвинуться». Осадочные крупицы сплетаются с первозданной душой или бывают там всегда, или не крупицы вовсе, а расцветший плод туманного безвременного колдовства, — как некрасиво, способная фея не может узреть его, расщелкнуть манящий луч, как орех, глотнуть кокосового молока и отбросить скорлупу остриём каблука. Он шепчет, куда пойти и что найти, что придётся перелезть, так же быстро, как птицы разносят вести от старца-бука, так же быстро ветер лохматит море в шторм, и заострённые уши, и горячий шёпот, главное не забыть, как же станет стыдно и жалко, если он всё-всё разболтает, — тягучий от удушающего, тёпло-вишневого сна, такая магия легко ускользает из хватки, — а ты забудешь. Блум приподнимает одеяло и двигает ручку ниже, ниже, к самой дальней, взрывающийся и возрождающейся звезде, в животе работают шестигранные пчелиные соты, — у неё появляется секрет от соседок и бравых подруг, — зеркальных лабиринт крошится, отлетает осколок мороженного стекла. В яблочко.