Вне истины и морали КПСС

      После неловкой ситуации с Минхо и несчастной сигаретой чувствовал я себе не слишком хорошо. Всё произошедшее вспоминать было стыдно. Я весь вечер до самого отбоя проходил угрюмый и взволнованный. Переживал, вдруг всё-таки Минхо подумал чего дурного, вдруг мнение обо мне испортилось, вдруг просто что-нибудь. Почему-то ощущал себя напроказничавшим ребёнком, хотя, казалось бы: вот-вот мне стукнет восемнадцать, я уже сам смогу в полной мере отвечать за свои действия и понимать, какие они несут за собой последствия. Да и сейчас я прекрасно осознавал, что делаю. Без всяких лишних нравоучений знал, насколько врежу своему здоровью, страдал от своей зависимости, но бросить так и не смог – наверное, не так сильно хотел. И я был уверен, что Минхо тоже это всё понимал, однако всё равно ходил и нервничал, много надумывал и волновался, что даже уснуть долго не мог. Оттого не выспался.       На утро же в моем отношении к этой ситуации изменилось многое. В первую очередь, потому что по пробуждении я совершенно не соображал, что происходит, и мог только сонно моргать и глупо глядеть по сторонам или даже в одну точку. Что уж говорить об анализе событий и каком-то бессмысленном самобичевании? Какие там мысли о ком-то и несчастных сигаретах! Там бы хоть просто начать думать по-человечески. Будила нас всегда весёлая, бодрая мелодия горна, громогласно разносящаяся по всей округе лагеря и страшно надоедающая уже на третий день. Она была хорошо знакома мне с самого первого года в этом лагере. И наверняка менять её никто не собирался ещё чуть ли не десятки лет.       Я уже минут десять сидел на пока что тёплой, переворошённой во сне и пахнущей порошком и свежестью кровати, опёршись локтями о колени, и безотрывно смотрел на выкрашенный каким-то неприятным ярким, теплым оттенком коричневого пол, когда другие ребята уже заставили себя не то что подняться с постели, а даже ходили по палате и собирались. И несмотря на то что собирались весьма лениво и делали всё, как сонные мухи, но всё же делали, а не плевали в потолок. Мне жутко хотелось нагло укрыться одеялом с головой и лечь спокойно дремать дальше, только нужно было вставать, чтобы из-за меня отряд не опоздал на зарядку. А-то всем потом достанется – уж виновником становиться было неохота. Я нехотя поднялся и поплёлся к сложенной одежде на тумбочке. Услышал, как Виктор Павлович крикнул всем выходить из корпуса, и торопливо стал натягивать на себя джинсовые шорты, простецкую светлую футболку и носки. На ноги натянул кеды, зашнуровал так крепко, чтобы уж точно не развязались, и поспешил за всеми. Отряд вяло выбирался на улицу, тут же всем составом, точно по команде, стал жмуриться и прикрывать лицо ладонями от назойливых лучей. И началась зарядка: руки с щелчками в плечах вращались по кругу, поясница тянулась в наклонах, голова крутилась, шея болела, живот в складке прижимался к коленям, ноги при беге стаптывали траву стадиона, а легкие напряженно и суетливо гоняли воздух.       На линейке все отряды стояли через полчаса. И на шее у каждого уже был повязан алый галстук. Погода пока что была приятная. С утра всегда так: солнце пока не палило жарко, как днём, а ночная прохлада еще не успевала сойти на нет, потому это время мне очень нравилось хотя бы своей температурой. Я осматривался вокруг. По правую руку от меня был Лёня, тоже сонный и весь опухший. Выглядел он ещё более уставшим, чем я. Опять, наверное, втихую читал допоздна, пока буквы от всепоглощающего ночного мрака не начинали расплываться. А с учётом того, что сейчас длились белые ночи и темнело – в масштабном смысле этого слова – очень поздно, поспал он определённо мало. Тяжело Лёньке будет сегодня. Я отвернулся от него, глянул чуть левее и сразу, точно знал, куда нужно смотреть, зацепился за затылок Минхо, стоявшего ко мне спиной и говорившего с другой вожатой. Настроение тут же переменилось, потому что, словно яркой вспышкой, перед глазами показалась нелепая картина произошедшего прошлым вечером. А ведь спросонья я совсем не думал об этом, а только его увидел – в голову будто ударило. Подумал, что всё-таки стоит подойти и поговорить. Иначе так легко сойти с ума постоянно, если угнетать себя мыслями об этом. Но подумать, как сделать лучше – одно, а вот сделать лучше – совсем другое. И рассуждать о том, что будет логичнее и с точки зрения здравого смысла правильнее, всегда легче, чем следовать этим принципам, потому что в иной ситуации играют роль чувства и переживания, а не сплошь конструктивность. Тут от моих философских размышлений меня отвлёк громкий голос организатора – Антонины Владимировны, – обращающий внимание всех ребят на себя.       И началась линейка. Некая весёлая светленькая Марина Демидова, как Антонина Владимировна её представила, из второго отряда вышла подымать флаг лагеря за какие-то успехи, которые я благополучно пропустил мимо ушей, и следующие несколько минут мы в тишине слушали гимн пионерии. Я в это время то поглядывал на Лёню, стоящего с привычно безынтересным лицом, которое сегодня было ещё и заспанным и недовольным, то старался просто с гордостью слушать и серьёзно смотреть вперёд, как настоящий патриот, любящий и уважающий свою страну, то сдавался и начинал мысленно напевать кукую-то зацепившую песню, которую как раз здесь же, в лагере, услышал днём по радио. Потом нам озвучивали планы на день. В них были уже знакомые эстафеты, рассказанные мне вчера по секрету, вторая за смену начинающаяся в девять дискотека, после известия о которой девочки начали восторженно перешёптываться, и назначенный на дежурства четвёртый отряд. Я больше всего был рад услышать последнее, потому что что уж мне не хотелось сегодня делать – так это дежурить. И ещё не дай бог скажут весь день в столовой сначала столы накрывать, а потом за всеми убирать – тогда вообще хоть в петлю лезь. А затем линейка завершилась всем привычным:       – Пионеры, к борьбе за дело Коммунистической партии Советского Союза будьте готовы, – мощным голосом прокричала Антонина Владимировна.       И все ребята подняла согнутую правую руку перед собой и отдали торжественный салют с громким «Всегда готов». Вожатые увели свои отряды по корпусам, чтобы мы сняли галстуки – а то испачкаем ещё, – и все наконец ринулись в столовую. Я на протяжении всего времени думал о Минхо и самую малость о том, как бы на завтрак оказалась не манная каша – а то ещё и без еды останусь до самого обеда. Когда мы огромной толпой зашли в столовую и все ребята уже торопились к раковинам, я плёлся медленно в самом конце, вытянув голову, как жираф, в попытке разглядеть, что же находилось на столах. И с облегчением обнаружил, что там, благо, была овсянка. Её я тоже не то чтобы слишком жаловал, но старался мотивировать себя тем, что это всё же не ненавистная мной манка. А значит, не страдать мне от голода до двух часов дня. Мы расселись. В столовой было душно. Жар от бесчисленных кухонных плит, кипящих алюминиевых чайников с четкими трафаретными красными буквами и цифрами и горячего какао на столах. А ещё стоял привычный гул. Здесь всегда так. Где-то хохотали и писклявыми голосками вели свои незрелые беседы дети, где-то в стороне вожатских столов звучал больно шумный, выбивающийся из общей массы басистый голос, где-то рядышком шушукались и смущённо хихикали девчонки – и наверняка это Полька и её подружки, потому что они уж горазд по пять раз на дню поднять такие темы, чтобы потом от своих же сплетен всей дружной компанией сидеть красными. Я медленно ел свою кашу и с закусывал бутербродом с колбасой. Сам же морщился от того, как это не сочеталось, и запивал сладким-пресладким горячим какао.       – В эстафетах будешь участвовать? – спросил Лёня, сидящий напротив.       – Буду. Меня Ксюша, – так мы звали Ксению Сергеевну среди ребят, потому что каждый раз называть полностью было неудобно, – всё равно капитаном поставит. Да я и не против.       – Жалко.       – Чего это жалко?       – Да Виктор Павлович, – Лёнька был один из немногих, кто всех называл по имени-отчеству, – приходит вчера, говорит, мол, нужно плакаты рисовать на такую-то тему, найди кого-нибудь, кто поможет. Это как раз во время эстафет будет. В общем, я на них не иду. А ты ж и рисуешь вроде, говорил, неплохо, так что я подумал, что тебя попросить могу.       – Извини, но я пас.       – Ладно, – он пожал плечами. – Не знаешь, случаем, кого-нибудь, кто рисует нормально?       – А ты уж сам не знаешь! – я весело всплеснул руками. Лёня отрицательно помотал головой. – Кто-кто, Полька! Её и попроси. Она ж тут несколько дней всё ходила и хвасталась, что художку закончила. Она уж всяко на эстафеты не пойдёт.       – Поля? – недовольно переспросил Лёня.       – Да. Ты не переживай, она нормальная. Бери её и не думай.       – Нормальная-то нормальная, но… – он замолчал, ненадолго задумался, а потом сказал: – Ай, бог с ним, её попрошу. Если не откажется ещё.       – Она-то? Нет. Согласится точно. Ей лишний раз похвастаться своими умениями только в радость.       – Ну а чего не похвастаться, когда есть чем?       – Да я и не спорю.       Мы доели, вышли из столовой, и все разошлись убираться в корпусах. Я удивился, как быстро прошёл день, потому что после уборки время полетело, словно сумасшедшее. Сначала в расписании стояли эстафеты. И, как я и думал, меня на них поставили капитаном. Против нас был второй отряд. Вымотался я за эти полтора часа, если честно, просто ужасно, потому что выложиться решил на полную. Я всегда был спортивный. С детства папа записывал на разные достаточно серьёзные секции: на карате, где на разминке, бывало, за несколько кругов по полу на кулаках я стирал костяшки в мясо, футбол, горячо любимый мной до сих пор волейбол и даже спортивную гимнастику, откуда больше всего помнил, как несколько раз неудачно приземлялся на бревно причинным местом и как было больно. И нельзя сказать, что я был в чём-то плох. Хорош, правда, тоже особо не был, но с поставленными задачами всегда справлялся. Однако здесь, в лагере, моей физической подготовки хватало за глаза и за уши. А жара стояла всё такая же, как и все прошлые дни – стойкая, удушливая и очень изнурительная. Спортом в такую погоду заниматься тяжко.       Я слушал объяснения нашего физрука внимательно, запоминал, за что дают штрафные, чтобы не сняли баллы. Бегал быстро, как мог, теннисный мячик на тарелке, пока огибал конусы, удерживал старательно и через обручи пролезал проворно и ловко – здесь то, что я худой и низкорослый, сыграло на руку. И других игроков поддерживал громко и возбуждённо, потому что вдруг очень разгорелся азартом победы. И по плечам хлопал пацанов с радостным «Молодец!». И девчонкам говорил то же самое, но в более ласковой и аккуратной манере – всё-таки больно мягкие они, не хотелось вот так, по-мальчишески. Эстафет было, наверное, где-то десять – одни с кеглями, другие с обручами, третьи с мячами: и с футбольным, и с теннисным, и с баскетбольным – и пара просто на скорость и ловкость. Второй отряд, нужно сказать, был отнюдь не промах. Ребята там оказались спортивные и сильные. Хотя выиграли все-таки мы с крохотным отрывом: всего в пару очков. Я стоял весь красный, дышал тяжело и шумно, чувствовал, как жгло легкие, как футболка прилипла к спине, как царапала горло сухость, душила жажда и как по вискам стекали капли пота. Но почему-то всё равно был очень рад. Воды потом выпил три стакана чуть ли не залпом – так хотелось пить. Ксения Сергеевна меня нахваливала без передышки, сказала, что я умница и постарался не только быть хорошим игроком, но и достойным капитаном. Я слушал и, потупив взгляд, стесненно улыбался, на деле довольный собой и внутренне очень согласный с ее похвалой.       Потом время незаметно стало близиться к обеду. Там я, забыв про всё былое гурманство и пристрастия к изыскам, съел и выпил всё, что смог: чуть суховатый хлеб, маринованные огурцы, плов, приторно сладкий чай и даже рыбный суп, который за годы в этом лагере не пробовал ни разу. А затем с набитым животом счастливый вернулся в корпус на тихий час и уснул сразу же, как только голова коснулась подушки. Это стало для меня самым удивительным, потому что спать днём у меня никогда не получалось, как ни уставай. Ну не мог я взять и провалиться в дрёму, пока на улице светло! А в этот день вдруг это произошло с невероятной лёгкостью. Но в целом я мог понять это, потому что вечером переволновался и долго ворочался, не смыкая глаз, а ночью сон был некрепкий и очень чуткий. Из-за этого совсем не выспался. Потом эстафеты, на которые я потратил много сил. И пожалуйста – уснул днём, как младенец. Когда тихий час закончился, и меня разбудил горн, я расстроился и даже разочаровался, что времени на отдых выделялось так мало, хотя обычно жаловался, что полтора часа лежать и бить баклуши – настоящая пытка. Но Ксения Сергеевна раздобрилась и разрешила мне спать дальше за усердную работу, поэтому в итоге полноценно проснулся я только к семи вечера. Какое-то время просто лежал в постели и смотрел в стену. После поднялся, стал одеваться. Всё делал неспешно. Чувствовал себя немного помято, но очень даже бодро. А там скоро уже и приблизился ужин, на котором я ничего не съел, только выпил компот, потому что спросонья не ощущал голода. А дальше – заветные полчаса на подготовку к долгожданной дискотеке.       Я совершенно не понимал, что можно делать полчаса, а девчонки наоборот – возмущались, что времени дали мало. Мне нужно было на всё пять минут: три на переодевания в тканевую водолазку винного цвета, тёмно-синие джинсы клёш с разрезом снизу и кожаный ремень с красивой пряжкой, две – на путь до туалетов. Я ходил туда немного намочить волосы, чтобы они лежали лучше. Волосы высыхали минут за пять, максимум десять, а выглядели всё же презентабельнее, чем до этого. Радовало, что дискотеки всегда устраивались в девять, когда становилось не так жарко, и одеться можно было красивее – в брюки или джинсы, рубашки, кофты или джемперы. Ко мне ещё подходил Виктор Павлович сказать, что меня днём, пока я спал, искал Минхо. Мне аж дурно стало, когда услышал это. Подумал, неужели он про сигареты сказать что-то хотел? Отругать, высказать всё, что подумал вчера? Я сидел на скамейке у корпуса и просто ждал, когда уже можно будет идти на дискотеку, и всё размышлял. Тут в чёрной рубашке и песочных брюках клёш вышел Леня и, заметив меня, сразу уселся рядом. А я был весь в мутных мыслях, переживал и, не выдержав, опёрся головой о его плечо, почувствовал, как щекочут лоб его волосы, и проскулил:       – Эх, Лёнька, я такой дурак.       – Почему? – покосился на меня Лёня.       – Я вчера, наверное, всё хорошее отношение к себе испоганил. Одним поступком.       – С чего ты это взял?       – Потому что этот поступок не самый хороший. Никому такое не понравится.       – Насколько не понравится?       – Тут уже не знаю. У всех по-разному: кому-то мерзко станет, кто-то просто фыркнет и забудет, кто-то и внимания толком не обратит.       – Что у тебя за загадки? Что там случилось такого?       – Это не так важно.       – Ну, не важно, так не важно, – он пожал плечами. – А ты про кого вообще говоришь? С кем испортил-то отношения?       – С Минхо. Это вожатый у третьего.       – Говорил уже, помню, что у третьего.       – Ну, мало ли забыл. Уж не думаю, что ты ходишь весь в мыслях о нём.       – Нет, а все-таки: что ты такого сделал?       – Да не хочу я говорить.       – Ладно, – Леня тяжело вздохнул. – Я уж не думаю, что испортил. Ты человек. И он человек. Многие совершают какие-то не самые хорошие поступки. Вдруг ему вообще нет дела до этого, и, может, он отнёсся к этому с мыслью «сделал глупость – ничего, а кто их не делает?». Наверняка ж всё равно не знаешь, что у кого в голове.       – Ты прав, что не знаю. Но предполагать же могу.       – Ты не дурак, потому что сделал это «кое-что», – вновь вздохнул Лёня, – а дурак, потому что надумываешь за другого человека. Иди и сам спроси у него, правда что-то изменилось или нет – вот и все.       – Я понимаю, что это самое логичное, но сказать-то легко, а вот сделать… Сделать-то сложнее. Страшно ж! Вдруг правда всё совсем плохо.       – А в неведении, что ли, ходить не страшно? – фыркнул Лёня.       – Страшно, – согласился я. – Но в неведении хоть надежда есть. А правда она просто будет, и от неё никуда не денешься.       – Сколько трагедии, Боже ты мой! – цыкнул Леня. – Какая правда, от которой никуда не денешься, Хан? Ты ж никого не убил там, чего так затрепыхался-то? – но после уточнил: – Не убил же?       – Не убил.       – Ну так. Будто ты мог сделать что-то хуже, чем хлеб из столовой своровать.       – Там хуже, – вздохнул я и добавил: – но не сильно.       – Тем более тогда поговори. Хуже себе сделаешь, если растягивать будешь.       – Ой, Лёнька, ну скажи лучше какую-нибудь глупость. Что-то идиотское, неправильное! Чтобы посмеяться, чтобы, не знаю… Эти здравые мысли… С ума с ними сойдешь. И ведь, как не крути, правильные вещи говоришь. Я бы хотел быть таким рассудительным.       – Тебе моей рассудительности точно не надо. Это я такой, пока о чужих проблемах думаю. А как у самого что, так сижу деревом и не знаю, что сделать, – Лёня снова безразлично фыркнул, но на его вечно спокойном лице мелькнула тень лёгкой улыбки. Всё же мои слова были ему приятны. – Со стороны всегда проще судить. Но здесь я правда сделал бы так, как говорю. Так что и ты сделай. Это самое верное.       – Сделаю, куда уж денусь. Ты на дискотеке-то танцевать будешь? – сменил тему я.       – Буду. А ты?       – Посмотрю, как пойдёт, но, наверное, буду. Чего сидеть?       – Хан, поговори с Минхо, ну правда.       – Прямо на дискотеке, что ли?       – А чего тянуть? Он же будет там. Поговори.       – Да, – вдруг твёрдо заявил я. Отчего-то очень прибавилось во мне решимости после его слов. – Надо бы. А то сколько ещё буду так ходить.       – И я о том.       Мы проболтали некоторое время на отдалённые темы. Я мельком поглядывал на Лёньку. Аккуратно внимательно разглядывал его. Профиль у Лёни чёткий, суровый, кадык очень ярко выраженный, острый, и вид всегда умный и серьёзный. Сейчас, когда он ещё и достаточно официально одет, особенно. Пахло от него тоже соответствующе – книгами и строгим тяжеловатым парфюмом, которым до этого он, кажется, не пользовался – запах был мне совсем незнаком. И Лёня во всём, будь то одежда, образ жизни или мышление, такой: безошибочный, точный и совершенно безукоризненный. Я не знал, хочу ли быть таким сам, но в нём это выглядело гармонично и очень восхищало. Потом мы заметили, что всё больше ребят идут на дискотеку. Тоже поднялись и потихоньку пошли. Музыка уже во всю играла. Слышна была издалека. Людей там оказалось намного больше, чем я предполагал. Думал, что наверняка многие ещё собирались, но нет. Вскоре Лёня оставил меня одного со словами «Поговори с ним сейчас». И исчез где-то в толпе танцующих. Я тяжко вздохнул, стал осматриваться и искать Минхо. Почти сразу обнаружил его на тёмно-синей скамейке с облупившейся краской, отдалённого от всех и пишущего что-то в тетради. Я торопливо обдумал, что собираюсь сказать и с чего начать, и направился к нему. Чувствовал себя странно и совершенно неуверенно. Но как бы мне не хотелось продолжать откладывать это дело в долгий ящик, я и сам понимал, что лучше мне от этого не будет.       – Минхо, – негромко позвал его я, а он сразу обернулся, оторвавшись от своих записей. Удивительно даже, что сквозь музыку услышал.       – Привет, – сказал Минхо и снова уткнулся в тетрадь. – Хорошо выглядишь.       – Спасибо. А ты… чего не танцуешь? – начал я издалека.       – Дел вожатских по горло – ничего не успеваю. Так что это мне различение вместо дискотеки.       – Можно поговорить с тобой?       – Прямо сейчас?       – Если ты не слишком-слишком занят, то лучше сейчас. Пока я настроен.       – А потом что? Расстроишься? – хмыкнул под нос Минхо.       – Да, – заверил я настолько серьёзно и взволнованно, что сам удивился.       – Ну, давай поговорим, – согласился он и отложил тетрадь. А я встал, как истукан и молча чего-то ждал, глядя на него. – Садись, чего ты? – сказал Минхо.       И я с растерянным «Ну да, да» присел рядом. Осмотрел его внимательно, сосредоточенно. Он тоже уставился на меня и стал ждать. А я подумал, что Минхо такой же, каким был до этого – умиротворённый, красивый и очаровательный. В лице никак не переменился при моём появлении. Может, правда все в порядке? Да и не такая трагедия случилось, чтобы все было уж совсем не в порядке       – Ты сказал вчера, что не злишься, – произнёс я. Он деловито свёл брови и задумался. Не понял, что ли, о чём речь? – За сигарету… там, у медпункта.       – Ну, помню, сказал такое.       – Не злишься, значит… А что-нибудь думаешь вообще об этом?       – Допустим.       – Что?       – Разъяснить тебе, почему курить вредно? Мне кажется, сам знаешь.       – Да нет же. Для себя лично не сделал никаких выводов?       – Нет.       – Как нет? Ну, какое-то отношение к ситуации же всё равно есть!       – Никакого.       – Ты шутишь?       – Хан, тебе что нужно, а? Кончай юлить.       – Ладно. Вообще, я переживал, вдруг ты, не знаю, разочаровался, что ли, когда увидел это, – буркнул я.       Стыдливо и искренне настолько, что даже казаться начало, словно мне снова двенадцать и я оправдываюсь перед мамой за какую-нибудь очередную оплошность.       – Я просто не хочу, чтобы из-за одной мелочи у тебя сильно поменялось отношение ко мне. Это не совсем незначительная мелочь, это зависимость, которая забирает и деньги, и здоровье. У всех очень разное отношения к курению, кто-то категорически против. Поэтому я волновался. И волнуюсь. И пришёл узнать, что вообще у тебя в голове, потому что весь день ходил с мыслями, мол, а вдруг он думает, какой я отвратительный, может даже, что я пытаюсь казаться взрослее таким образом. А это неправда совершенно, я курю почти три года и бросить не получается. Пытался уже. А потом ещё Витя… Виктор Павлович, то есть, – сразу поправился я, – приходит, говорит, что ты меня искал, а у меня сердце в пятки. И вот кто знает, что ты там думаешь. Даже не разозлился ведь! А как так!? Ты увидел, как курит пионер, и что? Ну вот неужто ничего? Я не пионер, вообще-то уже, а комсомолец, но суть та же. Мне ничего непонятно, а в голову тебе не залезешь. И я волнуюсь, но я это уже сказал, кажется. Вот. Вроде всё.       – Ничего себе, – вздохнул с улыбкой Минхо и потёр шею. – Ну, волноваться точно смысла нет и не было.       – Серьезно?       – Абсолютно. Во-первых, на будущее говорю, я стараюсь никогда не судить и не осуждать других людей, просто потому что наверняка всё равно не знаешь, что является причиной и чем человек руководствуется, когда что-либо делает. Следить нужно за собой, а не за всеми вокруг. Случаи, конечно, разные есть: если речь идет о всяких насильниках и педофилах, там и так все понятно – уроды уродами, и говорить не о чем. А во-вторых, и тебе уже не десять лет, чтобы я распинался здесь о вреде курения. Естественно в этом мало хорошего, но и ты уже достаточно взрослый человек, чтобы самому это прекрасно знать. Да Господи! Мы вчера с тобой пиво пили, а сейчас мне тебя за сигарету осуждать, что ли?       – Ну а вдруг!       – И что мне нужно было? Сделать плакаты против тебя за то, какой ты ужасный, что, боже ты мой, в свои почти восемнадцать, куришь? Бред же, ну. Так что ничего такого отвратительного я не надумал, – сказал Минхо. – А мое недовольство тогда было никак не связано с самой сигаретой.       – А с чем?       – С тем, что ты куришь на территории лагеря. Тут дети, а ты, уважаемый почти совершеннолетний пионер-переросток, воздух здесь табаком своим отравляешь.       А я сидел, слушал и недоумевал то ли от понимания, сколько ерундовых тревог хранилось в моей голове, то ли от очередного осознания – Минхо очень мне нравился, просто и по-человечески. Он понимал все, что нужно. Никогда не стал бы осуждать просто от нечего делать. Тем более за такую мелочь – но версия, что осуждать стал бы, все же имела место быть, ведь я не настолько хорошо его знал, чтобы быть уверенным в этом раньше. И неужели всё с самого начала было так просто? Как всё-таки хорошо, что Лёнька настаивал подойти. У меня после этих слов как камень с души.       – Серьёзно? И я зря места себе не находил?       – Получается, зря? – улыбнулся Минхо. Он положил руку мне на плечо, приобнял крепко, тепло и очень надёжно. Я сразу почувствовал лёгкий свежий аромат его одеколона. – Правда, что ли, думал, что я могу настолько разочароваться из-за одной сигаретки?       – Да. Ну, а ты знаешь, люди ведь все разные. Есть такие принципиальные в своих позициях, что правда могут перестать общаться из-за мелочи какой-нибудь.       – Есть, но мало. Ну, я в любом случае далёк от такого, так что не волнуйся. Я убеждён, что всё решается разговорами и поиском компромисса.       – Поэтому я и подошёл.       – Правильно сделал.       – Только вот зачем ты был там, у медпункта? Я ж там не просто так тайник с сигаретами сделал, а потому что там никто не бывает обычно. А ты вот пришел. Зачем?       – Да просто гулял по тихим местам лагерной территории. По всей ее границе прошелся вдоль забора, голову проветрил. Уже хотел уходить, как тебя заметил.       – Значит, так надо было.       – Чтобы я узнал, что ты куряка?       – Да. А чего ты, кстати, искал меня днём? – я поинтересовался, мельком глянув на Минхо.       – Ничего такого. Сказать просто хотел, что ты на эстафетах очень хорошо себя показал. Молодец.       – Ты видел? – неловко спросил я.       – Ещё бы! Пришёл вот глянуть. Ксюша сказала, что ты капитаном будешь, как же не прийти.       – По самой красной роже меня определил? – хмыкнул я.       – Не заливай, не такая уж красная.       – Ну, конечно. Я как помидор был.       – Не заметил.       – Я зато замечаю каждый раз, как в зеркало посмотрю.       – Ну, ты как знаешь, а мне незаметно было, – улыбнулся Минхо. – Слушай, ты извини, но я сейчас сценарий для номера от отряда к следующему концерту пишу, поэтому компанию тебе не составлю, работать нужно. У тебя всё?       – Всё. Пиши.       И он убрал тёплую ладонь с моего плеча, взялся за ручку и снова скрючился над тетрадью. Я остался сидеть рядом и надеялся, что не буду отвлекать. Время от времени мельком поглядывал, как он пишет. Не читал ничего, просто молча наблюдал. Почерк, я заметил, у него очень аккуратный, угловатый и достаточно мелкий. У меня же совсем наоборот – крупный, размашистый, слегка корявый и без наклона. Минхо то, спохватившись, начинал в чувствах что-то строчить, то задумывался и поджимал свои пухлые красивые – невероятно красивые – губы, начиная ритмично постукивать ручкой по деревянной скамейке. На меня он внимания не обращал. Оно было и к лучшему. Я сидел, никому не мешал, но вроде и не изнывал в полном одиночестве. На дискотеках танцевал весь отряд. Я тоже обычно не сидел сложа руки, но после разговора с Минхо, который, как я думал, предвещал быть неприятным, а оказался диаметрально противоположным, настроение у меня было спокойное и очень хорошее. Не хотелось прыгать, смеяться, веселиться, подпевать знакомым песням. А вот так сидеть рядом с ним, спокойно и безмятежно, хотелось. И вдруг, когда закончилась мелодия игравшей до этого песни, объявили белый танец. Я заметил, как ребята стали неловко отходить от центра, и сразу вспомнил про Полю, которая хотела пригласить Минхо. Обернувшись, увидел её, уже идущую в нашу сторону. Что-то в груди тут же неприятно сжалось.       – Извините, – сказала Поля, когда подошла. Минхо поднял голову. – А можно… ну, с вами потанцевать?       – Со мной? Тебя как зовут-то, солнышко? – ласково спросил он. А у меня – глаза по пять копеек, настолько это прозвучало мягко и нежно.       – Я Полина Скворцова из первого отряда. Но лучше просто Поля.       – Поля, значит. А чего со мной? – по-доброму хохотнул Минхо. – Вон сколько мальчишек вокруг, сдался тебе я?       – Не хочется мне с ними, – Поля смущённо улыбнулась. – Лучше с вами.       – Ну хорошо, – Минхо поднялся, взял тетрадь и ручку и впихнул мне. – Последишь?       – Ладно, – только и успел сказать я, как они уже отошли ближе к центру. Минхо, как полагается, положил руки Поле на талию, а она – ему на плечи. Я отвернулся. Не нравилась мне эта картина, а почему – непонятно. Раздражала и всё!        – Хан, – внезапно рядом элегантно приземлилась Анфиска – главная кокетка отряда и объект воздыхания половины мальчишек.       Анфиса была красивой, опрятной и немного вальяжной. Но я в людях ценил в первую очередь не это, поэтому ничего конкретного к ней не испытывал. Только некое восхищение её внешностью и ухоженностью. Я совершенно не ожидал вдруг увидеть её перед собой и очень удивился. Что ей только могло от меня понадобиться? Заметил, как волосы Анфисы уложены пышными локонами, как поблёскивали серьги и жемчужные бусы, как на ней хорошо сидело пышное чёрное платье в белый горошек, как аккуратно подкрашены ресницы и губы – совсем слегка, но ей очень шло.       – Потанцевать не хочешь?       – Я?       – А кто ещё? – улыбнулась Анфиса. – Пойдём, чего ты! Песня такая хорошая.       – Ну пойдём. Только… Эй, Максим, – крикнул я, заметив его, сидящего неподалёку, – последи, пожалуйста, – и впихнул ему тетрадь Минхо.       Тоже пошёл в центр, чтобы потанцевать, к собственному удивлению, с Анфисой. Она непринуждённо обвила руки вокруг моей шеи, а я положил ладони на её тонкую талию. Это было непривычно. Мы стояли близко-близко и легко раскачивались из стороны в сторону. От Анфисы еле уловимо, однако очень приятно пахло сладкими цветочными духами. Она сама по себе была чуть пониже, чем я, сантиметра на три-четыре, но на каблуках становилась ровно с меня. Смотреть приходилось прямо в глаза. Это несколько смущало.       – Ты хорошо выглядишь сегодня, – сказала она.       – А обычно плохо? – хохотнул я.       – Нет. У тебя вся одежда выглядит хорошо, но обычно она проще. А сейчас… очень красиво. Подчёркивает всё, что нужно.       – Что именно?       – На комплименты напрашиваешься? – улыбнулась Анфиса.       – Нет, просто интересно. Мне не казалось, что я одет так, чтобы что-то подчеркнуть.       – Ну, как? У тебя фигура хорошая. Плечи широкие, талия узкая. И стройный. Водолазка это всё выделяет. И по моде, и редкая какая-то у тебя одежда. Я у нас такую в магазинах не вижу.       – Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь. Всегда, но сейчас особенно. И кудри красивые, и босоножки… Ты вроде их до этого не носила, они для особых случаев? – спросил я, Анфиса кивнула. – И платье, и макияж, и бусы… Всё красиво.       – Да? Ну хорошо. Я старалась, – она кокетливо немного отвернула голову в сторону.       – Не зря. – Как я успел понять, девочкам всегда приятно, когда отмечают такие мелочи, поэтому никогда не скупился указать на какое-то хорошее изменение.       Мы потанцевали ещё несколько минут. Перебрасывались какими-то пустыми фразами о рутине лагеря. Я смотрел то на Анфису, то на постоянно мелькающих впереди Минхо и Полю. Последнее зрелище слегка выводило из себя. Чего они тут прямо перед глазами скачут! Пусть хоть в сторону отойдут… А в душе я понимал, что мне хотелось просто оказаться на её месте. Анфиса красивая, очаровательная и такая, какая понравится кому угодно. Но мне почему-то нет. Я танцевал с ней и не чувствовал абсолютно ничего. А с Минхо по-другому. С ним мне нравилось все, и эмоций всегда открывался удивительный спектр. И даже несмотря на то, что знакомы мы были всего ничего, я уже понял, что с ним мне нравится как-то по-особенному. Когда по окончании музыки мы оба снова сели на ту же скамейку, Минхо сразу весело подметил, что видел, как я танцевал с девочкой. А мне и не было так весело. Думал, что уж лучше бы это правда было с ним. Только это странно воспримут. Я и сам, если честно, эти мысли воспринимал с некой дикостью и понимал не в полной мере, однако отвечать на собственные вопросы и искать в себе ответы не торопился. Есть и есть, жить не мешает и то ладно!       Но через время мой запал – злиться на Полю и молчаливо сидеть рядом с Минхо – сошел на нет. Я чуть пораздумал обо всем и упокоился. Решил, что смысла просиживать дискотеку нет, а смысла просиживать ее с грустным лицом нет тем более. Потому вскоре я бодро вскочил и вернулся на танцпол. Впереди было еще две трети времени, так что влиться во всеобщее веселье я успевал с лихвой. Хорошо, что на первой дискотеке мы с ансамблем, в котором я был одним из гитаристов, не играли. Потому каждый участник ансамбля мог так же, как и все, спокойно танцевать хоть всю дискотеку без передышки. Пусть танцор из меня был никудышный, но главным было не это. Главное – запомнить момент, полный положительных эмоций. Запомнить ощущение радости от вечерней прохлады, запомнить, как постепенно разгоряченному телу становится душно в красивом, специально подобранном наряде, запомнить все мелодии, улыбки и голоса, вторящие словам знаменитых песен, запомнить, как слепили огни цветомузыки, и запомнить, на кого падал взгляд и чей взгляд был пойман в ответ. Минхо нередко смотрел на меня, все время улыбался. Жаль, был слишком занят, чтобы отдохнуть и повеселиться со всеми. Леня, как я позже заметил, тоже танцевал. Вскоре мы объединились. О чем-то постоянно переговаривались, смеялись и подпевали или, возможно – что более вероятно – фоном завывали. И это было здорово.       Еще позже ребят первого отряда в одном месте разом оказалось так много, что мы, не договариваясь, встали в один большой круг и уже лихо и радостно танцевали все вместе нашей огромной компанией из человек двадцати пяти. Буквально с прошлого года в перечень песен для дискотек попал полузапретный Чингис-Хан. И, когда зазвучало ее знаменитое начало, все довольно заулюлюкали. «Москоу, Москоу, забросаем бомбами», – непатриотично подхватывали хором припев порядочные пионеры. И проносились по диагонали бугристого танцпола навстречу друг другу, лихо скача на одной ноге. Вскоре наметился еще один медляк, который уже никем не воспринялся всерьез, оттого мы просто остались стоять в кругу и, уложив руки друг другу на плечи, медленно меланхолично раскачивались под Поющих Гитар и затяжное «А я повторяю вновь и вновь: не умирай любовь, не умирай любовь… Не умирай любовь!». Но едва через минут десять заслышав шепоток вступления к атомному хиту Boney' M «Daddy Cool»… «Варвара жарит кур!» – подхватили с хохотом мальчики, и всей толпой мы поспешили поближе к тому месту, где переливалась всеми тремя цветами светофора самодельная цветомузыка, уже гремело на всю округу «She's crazy like a fool» и пульсировало узнаваемое басовое вступление.       Под ABBA с их "манями" я, молниеносно носясь по полю, на спине катал тяжеленного ста девяносто сантиметрового Леньку, а он крутил воображаемое лассо у меня над головой. Дальше были и Eruption с "Ванвэйтикетом" в наших кругах и «One way ticket» в оригинале, под которую мы плясали так бурно и кричали так громко, что в ушах трещало. И обожаемые мной Smokie с "Водку найду!", как им подпевали мы, что изначально звучало как «What can i do», и, пока она играла, я эмоционально и чувственно подыгрывал им на воображаемой гитаре. и Алла Пугачева с песней «Этот мир», на которой я со смехом кружил Полю вокруг своей оси десять раз подряд, после чего она свалилась на меня и мы захохотали вместе, а Пугачева все голосила нам «Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной». И в глазах все отражалась цветомузыка, и грохотали песни, и им вторили счастливые жизнерадостные голоса подростков, и десятки ног топтались рядом, и по телу растекалось радостное наслаждение, и в крови бушевало настоящее буйное веселье…       Когда дискотека подошла к концу, я, довольный, вспотевший и красный, задержался, чтобы поговорить с ребятами из ансамбля насчет плана с репетициями, ведь уже на следующей дискотеке мы что-то должны будем сыграть. План, правда, создан так и не был, мы просто разговорились о своем и совсем забыли об изначальной цели диалога. А после я пошел в свой отряд. Чувствовал приятную усталость и знал, что вечер был проведен отлично. Вдруг рядом возник Минхо, поравнялся со мной и дальше мы шли вместе.       – Ну как дискотека? – спросил он.       – Да отлично. Я так устал правда, ужас. Ноги ватные.       – Это хорошо.       – Хорошо. Ты только близко не подходи, я вспотел весь. Пасет, наверное, за километр.       – Вообще нет. Только твой одеколон чувствую.       – Слава богу. Но близко все равно не подходи, – произнес я. Минхо весело хмыкнул.       – Ты здорово танцуешь.       – Спасибо, конечно, только мне кажется, я больше на картошку похож, когда танцую. Но мне нравится, и это главное.       – На комплименты напрашиваешься?       – Да какие комплименты? Второй раз за вечер мне это говорят! Я ж танцевать вообще не умею.       – Врешь. Умеешь, вижу же, умеешь. Тут все ясно что к бабке не ходи. И не знаю, о какой ты картошке. Никогда таких грациозных не видел.       – Скажешь тоже, – смущенно улыбнулся я.       – Как есть говорю, – Минхо улыбнулся в ответ, когда мы как раз оказались у моего корпуса. – Ладно, спокойной ночи.       – И тебе.       И мы попрощались. Я лег спать счастливым, сам не знал отчего. Но если счастлив, то надо ли решать, что конкретно этому послужило? Будто и не нужно. Так что я просто сладко заснул с хорошими мыслями.