Вне истины и морали КПСС

      Мы с Лёней и, неожиданно для меня, Максимом после кружков сидели в самой уединённой беседке-домике неподалёку от медпункта и болтали. Все трое мы ходили на лепку из глины. Мне это очень понравилось ещё с первого раза, когда я там побывал несколько лет назад. Каждый год я обязательно привозил из лагеря новую кружку, сделанную на гончарном круге, и все они стояли дома в тёмном деревянном серванте. Никто из них, конечно не пил, они хранились только как драгоценные детские воспоминания. Кружок лепки вела тётя Наташа – милая упитанная женщина, которой на вид точно за пятьдесят. По обычаю, на занятии мы с Лёней уселись вместе, чтобы негромко разговаривать всё время, но в этот раз чуть левее нас оказался Максим. Сначала он просто долго молчал. Я на него совсем не обращал внимания. А потом он ни с того ни с сего как-то неловко и очень робко прокомментировал сказанное Лёней. Сначала меня, правда, жутко разозлило, что Максим не только подслушивал, а ещё и нагло влез в диалог, однако позже я всё же успокоился, потому что на удивление мы очень разговорились. И продолжали и сейчас, но уже в беседке на улице. Погода была приятная, не душная, как в прошлые дни, но ясная и всё же по-летнему тёплая. Начало июля как-никак. Я рассказывал какую-то нелепую историю из школьной столовой и машинально елозил рукой по узкой скамейке с потрескавшейся ярко-голубой краской.       – Хан, – сказала появившаяся из ниоткуда запыхавшаяся Ксения Сергеевна и села к нам в домик. Я озадачено оглядел её, совсем не ожидав такого внезапного появления. – Наконец нашла тебя. Пол-лагеря оббегать пришлось. У нас скоро концерт, ты знаешь, и у меня вопрос очень важный.       – Какой?       – Сможешь сыграть что-нибудь на гитаре? Я помню, что вы с ребятами ещё выступаете отдельным номером, но нам от отряда тоже что-то подобное нужно.       – Я не могу брать гитару из ансамбля, она Олежки. А моя в городе.       – Есть у нас ещё одна. Акустическая. Только её настроить нужно, но это другой вопрос. Сыграть, главное, сможешь? И спеть ещё!       – А что нужно? Я имею в виду, стиль какой, исполнитель.       – Что-нибудь такое, – она с вздохнула, глянула куда-то в сторону, поджав губы в тонкую полоску, будто пыталась подобрать слова, которые хорошо опишут её мысль, – про чувства. Красивое, немного будоражащее, можно популярное, можно непопулярное, зарубежное, наше – неважно. Только чтобы цензурное. Просто помни о том, что Светлана Юрьевна присутствует на всех концертах.       – Можно что-то из Весёлых ребят, не знаю? Или из Синей птицы?       – Можно.       – Я знаю, – встрепенулся вдруг я, – «Let me roll it» Пола Маккартни! Она как раз такая, как вы описали. И красивая, и будоражащая немного! Я и текст знаю, и учил её на гитаре давно ещё. Её я хорошо сыграю!       – Кстати! Хорошая мысль! Там по сюжету номера, мы решили, пока вы на кружках были, ребята перемещаются по разным местам страны, смотрят, как люди проявляют себя в искусстве, собирают себе команду из самых талантливых. А в конце какой-нибудь танец ставим, как красивое завершение, мол, смотрите, сколько нас собралось, и какие мы творческие. Но в танце можно не участвовать, если совсем не хочется.       – А тема смены? – спросил Лёня. Ксения Сергеевна глянула на него с непониманием. – Наука же. А тут как-то не совсем подходит.       – Наука-наукой, а ты мысли абстрактно. Считай, машина, с помощью которой мы перемещались, это научное изобретение. Уже по теме есть что-то. Главное делать не совсем уж диаметрально противоположное, и тогда нормально. Так к чему я вела! Пока там перемещаются, будет остановка в комнате музыканта. Там ещё тогда, получается, у тебя небольшой диалог, но он четверть страницы ей-богу, учить нечего! Тем более, раз говоришь, песню знаешь, вообще хорошо! Сыграешь тогда нам, споешь?       – Давайте, что ли. Я и в танце могу поучаствовать. Мне не сложно.       – Прекрасно. Ты моя радость просто! Тогда я сейчас за гитарой, нужно взять у пятого отряда, тебе отдам, настроишь её и… – восторженный лепет Ксении Сергеевны прервался, и она на мгновение задумалась: – С кем репетировать-то…? А, с Минхо! – довольная своей догадкой заявила она. – Вы, слышала, подружились, а у него как раз выходной!       – Так выходной, пусть отдохнёт, может? – сказал Лёня с ноткой скепсиса.       – Он мне сам приходил жаловаться, что скучно без ребятни, так что ничего, ему полезно будет. И с Ханом они вроде дружат. Дружите же?       – Дружим.       – Так тем более. Ему это будет не в тягость. Ну всё, через минуту вернусь, – и она тут же ушла. Максим, сидевший до этого молча и просто бегающий взглядом от одного говорившего к другому, неловко потёр шею потупил взгляд.       – Ты чего? – спросил его я.       – Да ничего такого.       – Ты можешь не говорить, конечно, если не хочешь, но мне правда просто интересно, и я не скажу ничего плохого. И Лёня не скажет, – я махнул в сторону Лёньки, и тот согласно кивнул.       – Я просто тоже выступаю… Ксюша просьбой к тебе напомнила об этом, и мне так страшно стало, если честно.       – А с чем выступаешь? – поинтересовался Лёня.       – Гимнастический номер, – слегка сконфуженно ответил Максим. Я от такого ответа ошеломлённо вздёрнул брови и мельком глянул на Лёню, удивлённого не меньше. – Я с детства занимаюсь спортивной гимнастикой. У меня второй взрослый разряд. Скоро на первый буду сдавать.       – Тебе же четырнадцать? – уточнил я.       – Да.       – И в таком возрасте второй взрослый? С ума сойти, – у меня от такой неожиданной новости глаза на лоб полезли. – Я тоже ходил на гимнастику несколько лет. Это такая каторга была. Бросил, потому что достала и травм много было. А ты думаешь идти в профессиональный спорт? У тебя же такой потенциал.       – Не знаю пока. Не хочу об этом думать. В любом случае, это как один из вариантов.       – Это правда очень сильно, – с искренним восторгом без всякой лести заявил я. Проходив немалое время на такую же секцию, я на своей шкуре прекрасно познал все тягости этого вида спорта. Потому серьёзные достижения Максима в таком юном возрасте восхищали меня ещё больше, чем могли бы. – А с номером-то что?       – Боюсь испортить всё.       – У тебя второй взрослый. Для лагерного концерта ты априори не можешь что-то сделать плохо. Все будут сидеть с открытыми ртами, потому что твои навыки наверняка сумасшедшие. Да и что, вы ставили что-то сложное?       – Нет. Я взял один из своих старых номеров, который сейчас для меня очень лёгкий. Да я и сам понимаю, что это сущий пустяк, я всё это делал по сто раз, и ничего грандиозного не будет. Но мне всё равно страшно.       – Ну и пусть. Страх – это нормально. Все волнуются перед публичными выступлениями, даже если хорошо готовы. В общем, всё будет путем, я уверен.       Мы поговорили ещё недолго, как вскоре Ксения Сергеевна вернулась с простецкой жёлтой гитарой без чехла в руках и вручила её мне с уверенным «Минхо сейчас в большой беседке, иди к нему». Я неуверенно забрал инструмент, виновато взглянул на Лёню и Максима и пошёл к большой беседке. Поднялся по деревянной лестнице в раздумьях. Песню я знал действительно хорошо и репетировать, если честно, особо не планировал, тем более сейчас. Но спорить не стал – сказали нужно, значит нужно. Я переступал торчащие из земли громадные сосновые корни. Под ногами шуршали опавшие пожелтевшие сухие иголки, мелкие песчинки. И пахло здесь везде хвоей, лесом и чем-то летним, совершенно неописуемым. Так я добрёл до пёстрой широкой беседки-домика, увидел Минхо, неподвижно сидящего с тетрадью и ручкой в руках и, наверное, о чём-то раздумывающего. Зашёл туда, и его внимание сразу переключилось на меня.       – Привет. Не помешаю?       – Привет. Нет, садись.       – Поздравляю с выходным, что ли, – улыбнулся я и пристроился рядом. Нежный свежий запах его одеколона обволакивал со всех сторон.       – Спасибо.       – Не жирно одному в большой беседке сидеть?       – Чего это одному, нас двое, – он хмыкнул. – А ты чего с гитарой таскаешься?       – Ты не проинформирован, что ли?       – Если я не знаю о чём, то, наверное, нет? – озадачился Минхо.       – Тебе Ксюша не сказала… Ксения Сергеевна не сказала, – поправился я, – что я с тобой репетировать буду?       – Репетировать? Первый раз слышу, – усмехнулся он. – Что репетировать?       – К концерту песню.       – Ты выступать будешь? – изумился Минхо, что его густые, тёмные брови аж в удивлении подскочили.       – Да. Пол Маккартни «Let me roll it».       – Ничего себе. Песня красивая.       – Да… Мне гитару ещё настраивать.       – Настраивай.       – Ты если хочешь отдохнуть, то скажи, – заявил я слегка стеснённо. – Если что, мне не сложно и одному отрепетировать. У вас, вожатых, на смене выходных всё-таки уж не слишком много. Может, ты хочешь сам с собой побыть наедине. Я тебе мешать не буду тогда.       – Нет, останься. Скучно так, на самом деле, без суеты этой. Быстро привыкаешь к куче обязанностей и пяти часам сна, так что сегодня день какой-то будто неправильный уже, – улыбается Минхо. – Я только рад буду послушать и в твоей компании посидеть.       Я удовлетворительно кивнул и взял гитару. Руки сами легли на деревянный корпус так, как и должны. Я зажал пятый лад на второй струне и на мгновение замер. Под его изучающим, цепким взглядом чувствовал странное волнение. Казалось, будто ни с того ни с сего я мог бы потерять слух и забыть всё, что нужно сделать. Стал неуверенно поочерёдно аккуратно дёргать первые две жёсткие металлические струны и подкручивать колок, пытаясь добиться сходного звучания. Сразу заметил, что звук на этой гитаре не такой яркий и красивый, как на моей, которая сейчас одиноко грустила в углу нашей квартирки в городе, или на Олежкиной. Минхо молча наблюдал, и ощущалось отчего-то это очень сильно. Я старался концентрироваться на другом – на звучании струн, на лёгком умеренном ветре, проворно забирающемся под тонкую футболку, на движении пальцев, которые по большей части были уже машинальными, заученными. Тело, всё же, помнило всё, что должно сделать, потому мои наивные, глупые страхи ожидаемо не оправдались, и настроил я гитару не быстрее и не медленнее обычного.       Перед Минхо начать играть и петь почему-то ощущалось не так, как перед кем-либо ещё. Что-то было в этом особенно волнительное, стесняющее и даже будто страшное. Минхо тактичный, деликатный, ничего чересчур грубого и обидного ни в коем случае не скажет, потому получить жёсткую критику в свою сторону я не боялся. Ошибиться в самой песне я бы попросту не смог, потому что её уже знал не я, а моё тело, помнившее каждое движение куда лучше мозга. Я понимал, что меня не пугало что-то подобное, я будто просто переживал, именно потому что он сидел передо мной. Будь на его месте Ксения Сергеевна, Лёнька, Максим, да хоть Анфиса – мне вовсе не было бы дела. Но в глазах Минхо хотелось казаться талантливее, умелее, искуснее, умнее, чем даже, может, я есть на самом деле. А почему, я особо и не задумывался.       – Могу начать? – я поднял на него взгляд.       – Начни.       Мои пальцы нашли нужный аккорд, и я начал бренчать слишком хорошо знакомый проигрыш. Все старые, истёртые мозоли на моих руках слегка загудели. Не больно, а как-то очень правильно, даже приятно. Несмотря на то, как редко я садился играть на гитаре, это приносило мне настоящее удовольствие. И сейчас инструмент, которые хоть и был мне незнаком, не так близок, как собственный, ощущался замечательно. Что-то в этом было особенно трепетное, щекочущее и будоражащее. Когда играл один, для кого-то или с кем-то – каждый раз это чувствовалось необыкновенно. Моё сердце застучало более гулко, когда я понял, что вот-вот нужно будет начать петь. Я сообразил, что даже не разогрел связки. Голос наверняка будет немного сиплым, менее гибким и амплитудным, чем мог бы быть. Но ведь репетировать всё равно нужно. Я торопливо прокашлялся и стал петь на английском, чувствуя от этого растекающееся в груди смятение. И вокал сейчас хромал, и английский мой был наверняка весьма скуден. Текст, благо, хранился где-то в подкорках, всплывал сам, и напрягаться не приходилось. Всё-таки зубрёжка вечерами не прошла впустую. На себе я чувствовал хваткий, пытливый взгляд Минхо, даже заметил краем глаза, как его голова в один момент заинтересованно наклонилась вбок.       А потом я подумал, что без разницы. Уже стал петь и играть просто от души. Потому что эту песню когда-то любил безумно, ходил и бормотал её слова целыми днями, потому что играть на гитаре обожал и потому что сам видел, как со стороны выглядит человек, который наслаждается тем, что делает. Он вызывает восхищение. Погружённый в своё занятие, пылкий, искрящий. Люди так будто раскрывают небольшую частичку своей души и показывают свой огромный и удивительный внутренний мир. Я честно не знал, буду ли так же выглядеть со стороны сам, создавать такую же ауру и казаться удивительным, однако в тот момент вдруг понял, что это сущая мелочь, это не важно. Главное, чтобы мне было в удовольствие. А Минхо слишком добрый, чтобы за это сказать что-то плохое. Да и он уж скорее похож не человека, который может похвалить за искренность в своём деле, точно не принизить. Наверняка я, конечно, не знал, только тихонько надеялся, что ему тоже нравится. И закончил я вскоре с глухим хлопком по корпусу и поднятым на Минхо взволнованным взглядом.       – Ну как?       – Тебе и не нужно больше репетировать. Всё и так хорошо.       – Хочешь отмазаться от лишней работы?       – Нет, конечно, – он ответил без тени шутки, абсолютно искренне. Вновь склонил голову набок и улыбнулся. Очень нежно, красиво. Во мне от этой улыбки будто что-то растаяло, стало, как весенняя капель, часто и звонко накрапывать по сердцу. – Я серьёзно говорю. Всё просто шикарно. И не подумал бы, что у тебя такой красивый и сильный голос. Выступишь отлично, я уверен.       – Ладно. Спасибо, – я облегчённо вздохнул и улыбнулся. – Я очень рад.       – И песню вы выбрали красивую.       – Я предложил, – горделиво сказал я. Минхо весело хмыкнул. – Она мне очень нравилась какое-то время назад, я её на гитаре учил, текст зубрил, чтобы от зубов отскакивал. И как вспомнил – сразу подумал, как бы её было здорово взять.       – Думаю, твоим тоже понравится. У тебя кто приедет на родительский день?       – Мама. Стой, подожди, я не понял, – я нахмурился. – А причём тут родительский день-то?       – Как причём? Он в день концерта.       – Так он же должен быть во вторник. Ровно половина смены будет.       – Решили перенести на два дня, чтобы на воскресенье выпадал. А то у многих родители работают, никто приехать не сможет. Обидно же будет.       – Ну да, – согласился я. – Так что мне больше репетировать не нужно?       – Думаю, нет.       – И что, идти уже? – я слегка замешкался.       – Ты будто пришёл что-то переписывать к самому злому учителю в школе, которого все ненавидят, – засмеялся Минхо. – Можешь идти, если хочешь там, не знаю, с друзьями посидеть где-нибудь. И можешь остаться. Я уже сказал, что буду только рад твоей компании.       – Тогда… Хочешь сыграю ещё что-нибудь? – улыбнулся я и чуть отодвинулся, чтобы сесть к нему всем корпусом. Минхо тоже полностью развернулся ко мне. – Снова говорю, если не хочешь – так и скажи, я не из хрусталя и не из сахара. Можем просто посидеть поговорить. Мне разницы нет.       – Да не ври. Вижу же, что у тебя сейчас куда больше настроение на гитаре играть. Вон как глаза горят, аж слепит. Из Beatles что-нибудь знаешь?       – Спрашиваешь! Это классика. «Yesterday» могу сыграть. Тоже давно ещё учил, но она и нежная, и мелодичная.       – Давай.       Я с довольным прерывистым вздохом вернул одну ладонь на гриф, другую – к струнам возле отверстия. Вновь зажал аккорд и стал играть мелодию. Проигрыша там нет, потому сразу начал петь, по привычке в первую секунду прикрыв глаза и сведя брови к переносице. Волнительно, как сначала, уже не было, и даже голос словно стал чище и ярче. А может, я просто разогрел связки, пока до этого репетировал Пола Маккартни. Мне казалось, ни одна песни в мире не сможет так вписаться в определённое мгновение, как эта. Нежная, летящая, по-своему беззаботная, если просто слушать, не вдумываясь в смысл слов. Я любил её именно за то, как она порой подходит моменту – и когда на душе совсем тоскливо, и когда наоборот удивительно легко. Сейчас, конечно, мне было отнюдь не тоскливо. Только хорошо. В голове всё почти пустое, безмятежное. С Минхо почему-то обычно так. Не было ещё такого, чтобы с ним мне ощущалось тяжело, неуютно. И хотя я уверен, что даже между людьми, которые абсолютно точно подходят друг другу, периодически возникают недопонимания, пока мне и приблизительно не виделось, как бы я мог повздорить с ним. Наверное, дело в том, что знакомы мы совсем недолго.       Пальцы от грубых металлических струн становились горячее, раскалённее. Ветер бездумно шаловливо колыхал пряди моих волос, раздувал податливую ткань футболки, словно парус. Я моментами то недолго просто в чувствах пел, прикрыв глаза и выискивая всё наощупь, то смотрел на гитару. Минхо видел лишь краем глаза. Подумал, как красиво, наверное, развиваются его тёмные кофейные волосы, но просто взять и поднять взгляд, чтобы посмотреть, не решился. Неловко, что ли, потому что оторваться от рассматривания Минхо прежде у меня никогда не получалось. И в этот раз тоже получилось бы вряд ли. Он действительно невероятно красив. Внутри меня что-то кипело, жглось от того, как мне нравилось всё происходящее. Просторная беседка будто отделяла нас от шумного лагеря, от звонкого детского смеха с площадки, от ритмичного хлёста скакалки о песок где-то неподалёку. Создавала нерушимую идиллию, крохотный отдельный мирок, в который я так легко и быстро погрузился. И вынырнул из него только когда допел последние слова и вдруг понял, что всё. Вновь посмотрел на Минхо, как после первой песни. Только в тот раз я ждал реакции, каких-то эмоций, в этот же раз и сам не знал толком, что хочу услышать от него.       – Не хочешь как-нибудь прийти на тихом часу посидеть, поиграть на гитаре? Просто поболтать. В общем, время провести вместе.       – Снова меня отпросишь у Ксюши? – спросил я и только хотел, было, сказать её имя полностью, потому что всё-таки не принято так говорить про вожатых, как Минхо, опередив мою мысль, сказал:       – Не исправляйся только. Ксюшу. Говори так, если привык, мне без разницы. А отпросить да, отпрошу.       – И где мы будем сидеть?       – У меня в вожатской.       – А там же будет… – я замешкался, пытаясь вспомнить, как зовут вторую вожатую третьего отряда. Оно вертелось на языке, но все прикинутые варианты не подходили. – Как её зовут-то, боже?       – Галя?       – Да! Она тоже будет сидеть и слушать?       – Она там редкий гость, так что нет.       – Почему редкий гость?       – Ну, как тебе сказать, – Минхо помедлили, видимо, раздумывая, стоит ли мне говорить. – Ты только не рассказывай никому, ладно? Даже друзьям не нужно знать. Это личное.       – Без проблем, – тихо сказал я, вмиг окутанный любопытством.       – У неё там любовь с сыном директора лагеря, вот она к нему бегает при любой возможности.       – У директора есть сын?       – Ну, видел, может, кудрявый, светленький ходит. Высокий очень.       – Не помню. Может, и видел, конечно. Так, а она просто ходит к нему или живёт с ним?       – Живёт. Приходит, только если от меня что-то нужно. Так что это, считай, моя вожатская.       – Это даже на руку. Одному жить проще.       – На самом деле, я тоже рад. Не нужно ничего ни с кем согласовать. Хочешь – швырнул что-то на другую кровать, если нет времени убирать, хочешь – лег спать раньше или позже. И никто никому не мешает. Так что приходи на тихий час, да и в целом в любое время приходи, если захочется.       – Приду.       Я довольно улыбнулся и подумал, как приятно, наверное, будет провести эти полтора часа вместе. Без всяких Галь. Вместо дурацкого тихого часа и завывающего шёпота по палате, который нужно терпеть и молча ждать, надеясь, что проверка придёт как можно раньше. Это вообще считалось удивительным везением, когда проверка была в самом начале тихого часа. Тогда можно было со спокойной душой вставать, идти к кровати товарища и смело болтать до самого горна, не переживая, что потом это аукнется всему отряду. Однако, к сожалению, удача отнюдь не часто была на нашей стороне, и обычно приходилось подолгу ждать. Вдруг в беседку зашла отчего-то особенно весёлая Ксения Сергеевна, присела рядом с нами, и я перевёл на неё взгляд.       – Ну как репетиция? – спросила она Минхо.       – Всё хорошо. Я думаю, больше нет смысла репетировать.       – Уже? Прошло ж минут пятнадцать от силы. Вы сколько раз прогнали?       – Один. Нет, понимаю, звучит, конечно, действительно очень мало, но он правда её знает отлично. Честно, нет нужды, Ксюнь, – сказал Минхо с очаровательной улыбкой, а я удивился такому милому прозвищу в её адрес. Заметил, Минхо всегда проявляет особую нежность к всем представительницам женского пола, будь то совсем юная девочка или взрослая женщина. Ласковый он. – Кстати, могу тебя попросить?       – М? – вопросительно мыкнула Ксения Сергеевна.       – Хана на тихий час отпросить как-нибудь.       – Ну уж, как-нибудь, – она задорно всплеснула руками. – Ты конкретнее давай.       – Сегодня я не могу, мне надо сценарий дописывать, а завтра… Завтра нормально, а, Хан? – сказал он и глянул на меня.       – Нормально.       – Тогда завтра.       – Завтра… – она вздохнула и задумчиво потёрла подбородок всей ладонью. – Ну валяй. Только аккуратно. Светлане Юрьевне чтоб на глаза не попадались, ладно?       – Ясное дело. Но ты, если что, не переживай, мы у меня в вожатской будем, так что всё хорошо.       – Договорились. Так мне, пожалуй, спокойнее.       – Спасибо тебе.       – Гитару можно взять будет ещё? – подал голос я.       – На тихий час завтра? – уточнила она, и я утвердительно кивнул. – Да можно, чего б нет? Напомни только перед ним. А сейчас возвращай, раз, я так поняла, она тебе больше не нужна. Она не наша.       – Не нужна, – я протянул ей гитару, которая тут же исчезла из моих рук.       – Я тогда пойду.       – Давай, – Минхо снова улыбнулся ей. – Ещё раз спасибо тебе.       – Да не за что.       И Ксения Сергеевна, появившаяся совсем внезапно и легко, как летний ветерок, ушла точно так же скоро и незаметно. Я смотрел, казалось, ей вслед, но скорее куда-то в пустоту. Перед глазами пестрил яркий пейзаж – залитая светом солнца шумная и пыльная от сухости улица, выкрашенные пёстрыми цветами деревянные корпусы, густые зелёные кроны сосен, золотистый песок, броские качели, карусель, горка и прочие развлечения детской площадки. Мы, спрятанные чёрной тенью беседки, здесь будто не вписывались, были неподходящими. Или, может, так казалось только мне. Я перевёл взгляд на Минхо. Он тоже почему-то сидел молча и смотрел куда-то вдаль. Отчего мы вдруг так внезапно оба задумались? Минхо, как всегда, очень красив. С растрёпанными волосами, утончёнными чертами лица, острыми ключицами, аккуратно выглядывающими из-под ворота футболки, худыми пальцами, подкачанными икрами, на которые раньше я внимания не обращал. Как принц из сказки. Какими они мне виделись в детстве, я особо не помнил, но сейчас представлял их именно такими, как он.       – О чём задумался? – поинтересовался я.       – Сам себе напомнил, что номер ещё нужно дописывать, и расстроился. Муторное дело, если честно, – он глянул на меня и застыл. – Чего ты так смотришь? – спросил Минхо. А я, словно вор, пойманный на месте преступления, замер и даже не знал, что и сказать, как оправдаться.       – Я тебе говорил уже, что ты красивый, вот и смотрю, – протарахтел я и отвернулся, потому что стало чересчур неловко.       – Настолько, что ли? – шутливо хмыкнул он.       – Даже больше.       – Ты тоже красивый. Я бы сказал очаровательный даже. Есть в тебе что-то такое лёгкое и притягивающее.       – Серьёзно? – озадачился я. Никогда особо не считал себя привлекательным внешне, однако и не страдал по этому поводу. Уж что дано.       – Абсолютно. А чего ты так удивляешься? Красивый ещё как.       – Ладно… Спасибо, – буркнул я. Почему-то его признание меня очень смутило.       И, наверное, если бы не разговорчивость Минхо, я бы просто смолк после этих слов, стал думать над тем, каким странным получился последний диалог, а после ещё некоторое время недоумевать, зачем вообще сказал, что он красивый. И хоть это и был совершенно искренний комплимент, мне он казался весьма неловким. Непринято у нас как-то мужчинам делать комплимент другому мужчине. Но, благо, мы просто посидели и ещё недолго поговорили до момента, когда уже нужно было строиться на обед. Я вернулся к отряду, отыскал Лёньку и встал с ними в пару в самое начало. После нас в строе оказались Максим и Олежка. Олег – один из участников ансамбля, на чьей гитаре я как раз и играл. Мальчишка он своеобразный, местами хвастливый, любит что-то приукрасить для красного словца, а порой и соврать, сквернословить временами горазд, но сам по себе неплохой. Он был бас-гитаристом, а я ритм-гитаристом. Каждый год он тащил с собой обе гитары специально для ансамбля. Вообще, дома у меня стояла своя, которая ничуть не хуже, чем у Олежки, но у нас ложилась такая негласная традиция – две гитары из трех привозит именно он. И хотя ему сейчас четырнадцать, в ансамбле он лет с девяти, и знакомы мы очень давно. Репетиции у нас были примерно раз в три дня по вечерам. Мы выступали с номерами на концертах, иногда играли что-то на дискотеках, но в основном делали это просто для себя. Конечно, с одобрения вожатых, потому что все считали это делом хорошим – саморазвитие всяко лучше, чем абсолютное отсутствие увлечений. Олежка пару раз постучал меня по плечу. Я обернулся.       – Хан, завтра репать будем, – сказал он. – К концерту готовиться надо. Ну и чё-нибудь своё ещё можно потом попробовать.       – А с чем мы будем выступать?       – Да без понятия. Из старого чё-нибудь выберем. Новое не вариант, времени ниху…       – Понял, выберем, – прервал я его, завидев идущих в начало строя Виктора Павловича и Ксению Сергеевну. – Успеем всё.       – Ну, да, короче.       Задумчивый и серьёзный Виктор Павлович остановился рядом с нами и стал считать пары, идя вдоль колонны ребят. Крикнул «Все здесь!», и Ксения Сергеевна повела нас к столовой. Я поделился с Лёнькой, что завтра снова уйду с тихого часа. Подумывал только, что сказать Максиму, потому вроде мы и стали чуть общаться ближе, но пока ещё, казалось, рано считать, что мы теперь друзья или хотя бы просто приятели. Ну посидели разочек в беседке за приятным разговором, и что? С таким успехом я мог случайно разговориться с поварихой или уборщицей. Мы подошли к столовой. Уже с улицы я учуял аромат куриных котлет, обожаемых мной настолько, что, бывало, я, чересчур проголодавшийся, вставал со своего места и обходил свой и чужие отряды в поисках добавки. Если ещё и макароны будут, то вообще удачный день. Обед обещал быть вкусным и сытным. Мы ждали, когда будет разрешено заходить.       Я, сощурившись от яркого, слепящего солнца, стоял и, будто впервые видел, оглядывал всё: громадные каменные плиты плаца, между которыми проглядывались хиленькие зелёные травинки, деревянную чуть перекошенную лестницу, пышные кустарники, окружающие небольшую скамеечку, чахнущую в тени раскидистых деревьев, совершенно не похожих друг на друга ребят из разных отрядов и ясную лазурь неба, высокую и недосягаемую. Всё это, залитое лучами, теплом, летней жизнью и радостью, вдруг показалось волшебным, словно из сказки. Невольно вспоминалось детство, все летние каникулы с самого первого класса, которые я проводил здесь. Ещё вспоминалось жуткое сожаление о том, что приехал, одолевавшее меня в первые дни смены. Но сейчас я думал об этом лишь с весельем, потому что уезжать уже отчего-то совсем не хотелось. Последний год в лагере в конце концов, стоит им действительно от души насладиться. Мне искренне нравилось и быть здесь, и просто наблюдать за всем вокруг, ярким, живым и искрящимся. И, к моему счастью, я всё-таки был маленькой частью этого мира. Яркого, живого, искрящегося и, главное, беззаботно-детского.

-

      Вечером я с определенной регулярностью ходил на лапту, которую любил безумно. В нее играли и вожатые, и пионеры. Игра была захватывающей и, на мой взгляд, не менее азартной, чем те же карты, потому что в моменте я так сильно проникался командным духом и соревновательным пылом, что все внутри захватывало от желания выиграть. Здесь то, что я был невысоким, спортивным и достаточно худым, играло на руку, потому что бегал я шустро. Я стремглав мчался на другой конец поля, как только видел, что мяч улетал достаточно далеко для того, чтобы я успел добежать до линии. Грудная клетка вздымалась бурно и чувственно, в ногах то и дело покалывало от напряжения, а сердце горячо, живо и прытко громыхало. Мне нравилось рисковать, нравилось быть тем, кто зачастую приносил команде победу своей решительностью и смелостью в определенный момент отважным шагом рвануть в «город». Но не меньше мне нравилось и стоять в самом «городе», сосредоточенно ожидать мяч, нередко пролетавший рядом. И, конечно, очень нравилось ловить его. После лапты я всегда приходил уставший, но счастливый и довольный.       В этот день мало что было иначе. Кроме одного: Минхо тоже играл в лапту. Ранее я никогда его здесь не видел. Либо он правда раньше не ходил, либо чудом нам раз за разом удавалось разминуться – в один день он приходил, а я нет, в другой – наоборот. И распределением физрука мы попали в одну команду. Я понял, что будь он моим соперником, выиграть было бы значительно труднее, а в этот раз, когда мы были в тандеме с ним, одержать победу оказалось куда проще. Что-то во мне твердило, что ударить в грязь лицом перед Минхо я не мог. В любой другой день, несомненно, это тоже было недопустимо, особенно если речь о лапте, в которой я был хорош, однако именно сегодня этого нельзя было допустить ни коим образом. И я не допустил. Бегал так, что только ветер и свистел в ногах, а соперники лишь успевали видеть, как меня, промчавшегося мимо, уже и след простывал к тому моменту, как они это замечали. Минхо не скрывал, что был очень доволен моей игрой: резво хлопал по спине, громогласно кричал «Молодец!» и звучно хлопал в ладоши, когда я успевал пересечь заветную линию еще до того, как мяч устремлялся в мою сторону.       Эта лапта запомнилась мне надолго. С такими гудящими икрами я никогда прежде не плелся к скамейкам. Плюхнулся так, точно сил удержать свою тушу не было вообще, и прикрыл глаза, чтобы чуть отдохнуть. Солнце, медленно уходящее в закат, слепило даже через закрытые веки, а помимо него вокруг из ощущений остались лишь звуки: нежное чириканье птиц, звонкие голоса ребят, шорох травы спортивного поля, по которой лениво шаркали ноги утомленных игроков, и тихий шумок ласкового, летнего ветерка. Казалось, можно было бы просидеть так целую вечность, слушать пение природы и счастливую болтовню, но мою идиллию нарушили отчетливые шаги, направляющиеся определенно в мою сторону. Только я, распахнувший глаза, ничуть от этого не расстроился: ко мне радостно вприпрыжку подошел Минхо и уселся рядом.       – Ну ты творишь! – произнес он с восторгом. – Носишься, как пуля. Я только повернусь, а он уже в другом конце поля!       – Сам-то! Я и не знал, что ты в лапту так хорошо играешь!       – И я не знал, что ты так хорошо играешь.       – Ты до этого был здесь на игре на этой смене? – поинтересовался я.       – Был. И не раз.       – Серьезно? А почему я тебя никогда не видел?       – Да кто знает? Я по настроению хожу, но, надо сказать, здесь бываю частенько.       – Я тоже. Как это получилось, что мы ни разу не пересеклись? – хмыкнул я.       – Черт знает. Может, потому что игр-то еще не так много было? Но ты хорош, – Минхо одобрительно покивал головой. – Только с тобой в одной команде играть неинтересно. Сразу понятно, что победа за нами.       – Ну извиняй. Я игрок с многолетним опытом. Но и ты не выпендривайся тут: сам носишься как угорелый. С тобой находится в одной команде тоже означает одно: победа наша, – произнес я. Минхо на это только улыбнулся, а затем спросил:       – Устал?       – Устал.       – Пойдем на столовой? Водички хоть хлебнуть.       – Еще пару минут посидим и пойдем.       И мы, беспечно перекидываясь незатейливыми фразами, посидели на скамейках стадиона еще минут пять и двинулись в сторону столовой. Там каждый жадно и торопливо выпил по два стакана воды. После, по моей инициативе, мы оказались у курительного тайника за медпунктом. Минхо уселся рядом со мной, прижавшись к стене здания и попросив лишь одно – не выдыхать в его сторону, а я с наслаждением закурил свой горький Беломор. По горлу, точно царапала наждачная бумага, прошелся приятный табачный след. В нос ударил едкий прогорклый запах, который мне очень нравился, несмотря на его вред. И пусть совсем недавно я переживал по поводу отношения к себе из-за тех несчастных сигарет, что сейчас держал в руках, однако нужный разговор состоялся, и теперь я смело курил при нем, осознав очень важное: Минхо все равно. Конечно, он не поощрял и не хвалил это, но притом не осуждал. Он был достаточно благоразумным, чтобы знать, что это не его дело, не его здоровье и добровольный выбор каждого: губить себя зависимостью. Я выбрал это сам и, пока не столкнулся с прямыми последствиями своих действий, с чистым сердцем раз за разом вытаскивал из пачки новую сигарету. И такой была политика большинства курящих: бросить зачастую хотелось меньше, чем в ту или иную минуту хотелось курить, а пока ничего опасного не было перед глазами, не было и желания бросить.       А затем мы отправились на скамейку, находящуюся перед моим корпусом, и просидели так за разговорами, наверное, до самого отбоя. И как хорошо, что у Минхо был выходной, что ему не нужно было спешить к детям и сделить за ними. Он мог спокойно сидеть здесь со мной сколько угодно. Только в моем случае это «сколько угодно» имело ограничение: в десять часов я должен был уже умытый и переодевшийся лежать в постели. И пусть. Я с таким интересом вслушивался в его истории, так безудержно хохотал, и с таким энтузиазмом рассказывал истории сам, что время перестал считать вообще. И это ограничение не помешало нам провести это время хорошо. С Минхо вообще странно получалось – все время почему-то хорошо.