Troubles

Я думаю, что на самом деле все началось с рубашки с V-образным вырезом. Первые пару секунд у меня очень сильно звенит в ушах. Я мужественно терплю, сосредотачиваясь на боли в затылке (хотя скорее всего, болело не там), и пережидаю тайфун. Я рассчитываю разведать обстановку, как только он уляжется, но в штиль продолжаю неподвижно лежать с закрытыми глазами. Это не очень сильно помогает анализировать окружающую действительность, поэтому мне приходится приняться за ощущения. Первая нить, что я выхватываю из общего комка мыслей, приводит меня к горнолыжному курорту. Она же напоминает мне про прогулку со сноубордом, которую я позволил себе после обеда, и она же сообщает про весьма долгий путь к месту спуска. Проясняется: на этой неделе мы с парнями закрыли декабрьскую сессию и решили окупить усилия, повоспитывав себя пряником. Студенты спортивного института уехали отдыхать от спорта на горнолыжную базу, в первые же два дня устали еще больше и отказались выходить на улицу вообще. Просиживание задницы в номере не приносило ни расслабления, ни радости, и основным развлечением стало систематическое шатание по зданию. На удивление, через какое-то время и эта тактика принесла плоды: нами обнаружились баня, несколько саун и недостроенные, но работающие горячие источники. Больше всех радовался Дельвиг, потративший на поездку чуть ли не последние сбережения, ради одной только вещи копившиеся. В его планы входила горячая сауна без нашего присутствия, расцененная братским советом почти как предательство. Он возвращался в свой номер помятый, довольный и разукрашенный как новогодняя ёлка, с головы и, скорее всего, до пят покрытый красными следами. Мы завидовали, сами не понимая, черной завистью или белой, когда видели его снова ухмыляющуюся пьяную рожу, а ведь он имел совесть приходить в таком виде в холл, садиться с нами за столик и остаток вечера светиться как маяк посреди океана, привлекая внимание к его больше не девственному выражению лица. Наглого, пидорского лица. Оказалось, ебался Дельвиг за нашими спинами со здоровыми мужиками. Я случайно теряю нить повествования из-за сопутствующих воспоминаний о Дельвиге, и они сваливаются на меня неподъемной медной гирей. Мы дружили почти с первого курса, и он казался мне неплохим парнем. Какое-то время я даже равнялся на него, наблюдая за шкалой его успеваемости в табеле оценок, выполнял рефераты по его указаниям об ошибках, созванивался, когда возникали проблемы. Мы тусили вместе в свободное от учебных завалов время, и как-то раз, я, как настоящий дурак, рассказывал Дельвигу о бывшей девушке, изменившей мне с каким-то первым встречным матросом, потому что у него была очень красивая фуражка и мощный пресс. А теперь я сомневаюсь: а не дрочил ли Дельвиг на образ этого самого матроса той ночью? Меня передергивает, и я максимально быстро возвращаюсь к воспоминаниям, чтобы побыстрее от них отделаться. Перескакиваю скандал, последующий день, обед и выхожу на заснеженную гору, полный энтузиазма и предвкушения. В послеобеденное время не так много народу, поэтому мне удается найти пустынное место для спуска, обещающего быть крутым и извилистым. Доска под ногами опасно скользит, добавляя в кровь адреналина, но я уверен, что контролирую её, поэтому отвлекаюсь перепроверить застежку на шлеме и потуже затянуть перчатки. Перчатки и неудобная застежка скоро перестают меня волновать, как оставляет тревожить и скользящий сноуборд, и адреналин. В поле зрения попадают только снег и мои собственные руки в отчаянном желании за что-то ухватиться. Принимая решение что-то предпринять, я переворачиваюсь на спину, и в этот момент совершаю большую ошибку — предпринимаю попытку снова завладеть доской, она перевешивает, и мы, развив порядочную скорость, съезжаем с общей полосы. Я врезаюсь в ограждение, пластиковая сетка гнется к земле, и помню, что лечу, перевернувшись лицом вверх. До меня доходит, что я не могу вспомнить момент удара, что лежу я на чем-то мягком, а одежда моя точно сухая и не липнет к коже. Возможно, я вырубился еще в полете, а затем спасательная группа обнаружила меня у склона еще в бессознательном состоянии. Должно быть сейчас я в местной больнице или где-то еще, где из угроз я услышу только принятие антибиотиков внутримышечно. Это помогает мне слегка расслабиться и начать глубже дышать; теперь из всех насущных вопросов остался только о том, не сломал ли я позвоночник. Я морщусь и подаю признаки жизни. Когда я открыл глаза, первое, что я увидел, был деревянный, слегка потрескавшийся потолок. Массивные бревна ещё слегка танцевали, и мне пришлось перевернуться на другой бок, чтобы голова перестала кружиться. Второе, что я увидел, широкий вырез декольте на чьей-то просторной рубашке. Какое-то время мои глаза изучали тонкие выступающие ключицы под бледной кожей, а потом в мою больную голову пробилась тревожная мысль, голосившая, что грудь мужская. Я резко втянул воздух носом и подскочил на койке — тело отдало тупой болью. Напротив, на деревянном стуле с высокой спинкой, скрестив ноги, сидел молодой мужчина. Я не смог прикинуть возраст гостя на вид, определив его в промежутке между семнадцатью и двадцатью двумя: на подростка он похож не был: его выдавало зрелое юношеское лицо, хоть и наделенное весьма мягкими чертами, однако и до критерий человека взрослого ещё не дорос. Но меня это не смущало. Меня вводила в негодующий ступор его рубашка. Просторная, белая рубашка, с глубоким V-образным вырезом. Я смотрел, как он поправляет ее под моим пристальным взглядом, кожей чувствуя, как вывожу неизвестного посетителя из зоны комфорта, и продолжал смотреть. Я ожидал, что доведу его до того, что ему захочется надеть сверху что-то более солидное, чем женская кофта, но он лишь передернул плечами и ещё раз поправил рукав. Мы молчали и это чертовски выводило меня из себя. Тишина в комнате казалась вязкой и липкой, напряжение между нами росло, а я еще вдруг осознал, что понятия не имел, по какой причине, кроме стремной блузки, я чувствую к нему такое резкое отторжение. Парень не выглядел опасным или угрожающим, наоборот, он был обладателем худого тела, как бы старательно это не было спрятано под широкими штанами (и сраной почти девчачьей широкой блузкой) и врядли обладал достаточной силой, чтобы хотя бы повалить меня на пол. Я мог поставить всю стипендию за год на то, что, если бы ему приспичило со мной подраться, то одно мое движение переломило бы пару его ребер. Но в тот момент я решил, что мне не шесть лет, чтобы верить в первое впечатление, поэтому просто молча и настороженно ждал. Каждая секунда, проведённая с ним наедине превращалась в минуту, а минута в час, и в какой-то момент, когда мне показалось, что эта пытка длится уже больше нескольких лет, он вдруг заговорил. -Ты так долго оправляешься, -его голос почему-то звучит взволнованно, но может мне кажется. -Ты кто вообще? Я улавливаю секундную тень, легшую на его лицо, но он быстро от нее избавляется. -Жан, ты расшиб голову, я все это время нервничал, не шути. Как ты себя чувствуешь? -Мать твою, ты кто? -собственный голос хрипит, будто я долгое время его не использовал, -и где я? Он еле слышно вздыхает, будто учитель над туповатым учеником, и это переполняет чашу моего раздражения. Я хватаю с пола старый подсвечник, отмечая про себя видимое отсутсвие электричества, и вскакиваю с кровати. Мое оружие наизготове видимо, все-таки наводит какой-никакой страх и добавляет мне авторитета, потому что парень приподнимается со стула и примирительно поднимает руки. -Эй! Хватит-хватит, мы дома, слышишь? Все хорошо. Сядь только, тебе нельзя так перенапрягаться. Черт возьми, что за люди вместо госпиталя везут пострадвших к себе домой? Я решаю что делать еще пару секунд, а затем мой организм выбирает за меня. Тело перевешивает назад, железный подсвечник кажется слишком тяжелым, падает куда-то на пол и откатывается. Мой взгляд врезается в окна. Они здесь подозрительно небольшие и дощатые, не смахивающие на стекла панелек, и за ними зеленеет лес, колышется трава и вроде как снуют туда-сюда чем-то занятые люди. Парень успевает подскочить и придержать меня за плечи прежде, чем я свалюсь перед ним ниц. -Жан! Только встал же! -Заткнись! Убери руки от меня со своими замашками! -но звучит уже не слишком убедительно, а скорее вяло и невнятно. Он насильно укладывает меня обратно, и я с досадой ловлю себя на том, насколько ослаб — даже не оказываю сопротивление; скорее всего, он чем-то меня накачал. Его движения и действия отточены до такого автоматизма, будто подобное уже происходило не раз, но у меня опять слишком болит голова, чтобы сосредоточиться. Мужская фигура, окна, древенчатый потолок — мир расплывается и размазывается как мягкое масло. Все, чего мне вдруг резко хочется — отгородиться от раздражающих факторов и людей. И что за имя такое дурацкое — Жан? Уолтер хмурится, прикасаясь тыльной стороной ладони к чужому лбу, а потом сверяется со своим. -Опять двадцать пять. Констатируя жар, он тихо приоткрывает дверцу сундука, выуживает стеклянную банку и вытаскивает пробку зубами. Волосы Жана растрепались по подушке и уже успели взмокнуть — каштановые пряди почти полностью заслоняют покрасневшее лицо. Уолтер опускает колено на край кровати, наклоняется над изголовьем и осторожно убирает мокрые кудри в сторону. На горячий лоб ложится смоченный в сыворотке платок. Уолтер сидит рядом, поджав под себя одну ногу, еще с десяток минут. Он внимательно изучает побледневшее лицо супруга, с болью отмечает сухие потрескавшиеся губы, скользит взглядом по нежным рукам и наконец доставляет себе маленькую радость аккуратно сжать чужую ладонь. Болезнь довела до изнеможения не только больного, но и его самого, но будучи по нраву весьма упертым, Уолтер отказывался признаваться в этом, довольствуясь короткими прояснениями в сознании Жана. Удручало, однако, что в последнее время, эти вспышки приносили ему больше волнения, чем радости. Парень покрепче сжал похолодевшую ладонь и наклонился вперед, касаясь её лбом. Ещё пару дней Жана бьет озноб, а затем наступает затишье.