Troubles

Меня будит резкий звук прямо над головой. Он настолько громкий и неприятный, что я не успеваю толком продрать глаза, как уже нахожу себя стоящим у изголовья кровати и сжимающим в руках что-то теплое и точно живое. Когда сонная пелена окончательно спадает, я обнаруживаю в своём кулаке слегка облезлую петушиную глотку. Бедная птица машет крыльями и издаёт нечленораздельные звуки, пытаясь достать обидчика клювом, и я тут же разжимаю пальцы. Освобожденный и помилованный, петух спешит удрать через тоже окно, которое использовал как вход; его боевой клич и квохтанье молодок сливаются, двор накрывает гул. Я стою у окна и глупо смотрю на взбесившийся курятник. Через какое-то время он снова приходит в умиротворение, а я продолжаю молча пялится на болтающийся красный петушиный хохолок и подергивания куриных голов. Я слышу плеск реки. Она достаточно бурная, чтобы услышать, и видимо пользуется большой популярностью: среди шума воды хорошо различимы смех и громкие разговоры. Главная дорога — истоптанная тропинка, не успевающая зарасти травой, сейчас принадлежит детям: босым, взбудораженным, всклокоченным. Они играют во что-то точно запрещенное, потому что с испуганными криками разбегаются в рассыпную, когда кусты со стороны реки шелестят, задетые беличьим хвостом. За сараями зеленеет лес, шумит листва, побеспокоенная теплым летним ветром. Почему летним? Еще несколько дней назад был январь… Я пячусь от окна и окидываю комнату быстрым взглядом, чтобы успокоиться. Вязаные ковры, ажурные занавески, ни одной фотографии, мебель скудная, но аккуратно прибранная. Дом явно жилой, не похожий на кладовку или сарай: по углам не разжилась паутина, все горизонтальные поверхности лишены любого намёка на пыль. Я в итоге всё меньше напоминаю пленника, коим вроде бы являюсь. Мыслительный процесс глушит тревогу, у меня даже появляются какие-то догадки, но они все кажутся идиотскими; воображение сдается и сводит происходящее к банальному неудачному розыгрышу, но, в конце концов, мне не удаётся объяснить себе этим еще пару десятков вопросов. Ситуация, в которую почему-то попал именно я, её сюжет, явно призванный язвительно пошутить, подползающая к глотке паника вдруг сотрясают моё тело мощной ударной волной. Меня буквально подкидывает на месте, когда я слышу хлопок двери за стеной и последующий за этим скрип половиц, и паника внезапно переливается в ярость. Я не успеваю себя остановить: дергаю вошедшего за локоть и мы валимся на пол. Гость брыкается, отталкивая меня от себя, мы катаемся по деревянным доскам, собирая на себя занозы и пух, летящий из окна; он удивляет меня быстротой реакции: разворачивается, прижимаясь грудью к полу, и бьет ногою вверх, с силой, но неумело, наугад. Так обычно бьют старшеклассники на тренировке десятой, но, могу отметить, старшеклассники с большим потенциалом: он почти попадает в лицо. Я легко перехватываю его лодыжку, но мой соперник выскальзывает из ладони, пинает меня в бок и, пользуясь шансом, рывком пытается уйти вправо, в противоположную от моего предполагаемого приземления сторону. Но он делает ошибку, поскальзывается, падая на колени, предоставляя мне шанс снова повалить его на спину. По пути мы сталкиваемся с массивным сундуком, парнишка, ещё оказываемый сопротивление, прикладывается об увесистый замок лицом; чувствую, как его пыл слегка стихает. Выигранный промежуток времени дарует мне возможность заломить чужие запястья и прижать расслабившиеся плечи к полу. Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на противника и встречаюсь с черными как смоль, полными ужаса глазами. На нём сегодня не та парадная блузка с уебанским вырезом, а что-то даже слегка потрепанное, уже серое от старости. Все руки, от локтя до предплечья, в мелких ссадинах, сильно заметных на бледной коже, свежий след темнеет на тонком запястье, по распухшим губам размазано целеустремленно увеличивающееся пятнышко крови. В голове мелькает идея проверить лодыжку, но с этого ракурса её не будет видно, поэтому я просто продолжаю смотреть в его глаза сверху вниз. Ни от тревоги, ни от ярости не осталось ни следа. Они растворились в его взгляде, полном настороженности и чего-то ещё, вызванной моими руками, теми, которые сейчас продолжают сжимать запястья над его головой. Отвлекаюсь. Внимательно наблюдаю за его эмоциями, сам не отдавая себе в этом отчет, слежу за каждым изменением на лице, замечаю дернувшуюся бровь, всё ещё увеличенные от адреналина зрачки, и с каждой секундой моего наблюдения меня постепенно настигает осознание: он вообще-то не боится. У меня не было времени толком его разглядеть, и только в этот представившийся момент я заметил, насколько колкие и холодные у него глаза. Сейчас, когда в них плескалось смешанное с ошеломлением непонимание, а взгляд казался ещё суровее, я неприятно ощутил себя огорчившим родителей мальчишкой, и от этого ощущения хотелось как можно быстрее уклониться. Он не разорвал зрительного контакта до тех пор, пока я не сообразил разжать руки и отстраниться. Мы молчали, сидя на расстоянии метра друг от друга. Он — грозно, я — пристыжено, с привкусом сожаления и нотками досады. Почему-то я, выигравший драку, чувствовал себя побежденным. Лютая ненависть к проигрышам срослась с мыслью, что проиграть пришлось ему, обладателю возможности одним взглядом уронить мою уверенность до минусовой отметки, тощему, бледному аки смерть пацану, таскающему на себе женские тряпки. Я с разочарованием почувствовал как мою гордость и честь самым наглым способом уязвили. Молчание всё затягивалось, оно опять нагнетало, мне невесело подумалось, что напряжение — это признак нашего с ним обыденного общения. Я снова искоса взглянул на него. В прошлый раз он казался мне чуть ли не серийным убийцей, способным расчленить меня и сварить, а в его этой V-блузке выглядел как педиковатый маньяк, который из всех частей тела не зажарит на ужин только мой член. Но, идя на поводу у бесспорных юмористов и (так уж и быть) рассуждая по сценарию, в этой глуши, если здесь действительно глушь, я без хоть какого-то, даже не очень желаемого источника ответов на некоторые существенные вопросы, сойду с ума быстрее, чем меня расчленят. Да и к тому же, почему я вообще решил, что он педик. Может, из-за слабости, блузка мне просто померещилась. Парень напротив тыльной стороной ладони всё ещё вытирал губу, но, судя по всему, та была сильно рассечена: кровь всё не хотела остановиться; я снова ощутил укол вины — пусть хозяин дома мне не особо нравился, это было моих рук дело. Я цокаю, поднимаясь с пола. -Где у тебя бинты или что-то такое? Острый взгляд окатил меня ледяной водой и три раза обмакнул в прорубь — я почти физически почувствовал, как стал на шаг ближе к Всевышнему. После, я по традиции жанра еще пятнадцать минут искал аптечку, ничего не нашел, а ему пришлось встать, чтобы отыскать её самостоятельно. Бинтов или марли в мелкой коробке, однако, не оказалось, но нашлись чистые тряпки. В поисках подходящей посуды под воду за стенкой обнаружилось подобие кухни, где вследствие периода перипетий была захвачена железная миска. Воду я не нашел. На меня недоброжелательно посмотрели и молча набрали её в чане для умывания. Мы снова сидели друг напротив друга, но в этот раз я вроде бы не чувствовал настолько гнетущей обстановки. Кровь перестала течь с его губ, но всё ещё оставалась, размазанная по лицу и рукам, как суровое напоминание; я старался лишний раз не смотреть на бурые пятна, въевшиеся в серую блузку. Парень с треском оторвал кусок ткани от общего мотка, смочил край и принялся усердно устранять последствия бойни со своих ладоней. Вода мутнела, приобретая коричневатый оттенок, по её краям стекали темные пятна, а я задумался о том, почему количество крови как будто только увеличивается, если она давно остановилась. Есть вероятность, что у него неизлечимая болезнь. Это бы объясняло и то, почему он, живя под палящим солнцем в деревне, выглядит как названный сородичи графа Дракулы, и то, что кровь льётся рекой из любых даже самых маленьких приобретенных отверстий. Я прищуриваюсь, глядя на него с подозрением, будто пытаясь получить от подтверждение, но он игнорирует мой красноречивый взгляд и снова усиленно вытирает лицо. До меня внезапно доходит глупая простая мысль, что кровь шла не только из губы, но и из носа. Я забираю из его пальцев тряпку, с которой он не справляется, двигаясь ближе. Мне так жалко, что рядом нет даже обыкновенной перекиси или ваты и придется справляться своими силами. -Наклонись, не задирай голову назад. В полусогнутом состоянии над миской с водой мы сидим с полминуты, пока я отрываю чистый кусок тряпки и контролирую процесс перекрытия водопада. Тряпка как назло не рвётся на нужную маленькую полоску, что вынуждает меня испоганить пару тканевых лент прежде, чем, наконец, я протяну ему подходящую, сложенную в несколько раз. Парень принимает помощь и замирает в этой позе, поэтому какое-то время мы опять сидим неподвижно и тихо. Когда он вроде немного оживает, я ловлю момент. -Как тебя зовут? -Зачем ты издеваешься? — ответ мне вроде понятен, я ему только что врезал, но звучит фраза как-то скомкано и обиженно, и мне кажется, что я не совсем догнал её смысл. -Что? — роняю действительно совершенно случайно и сразу же об этом жалею, потому что парнишка вдруг взъерошивает шерсть, вскидывает голову и обрушивает на меня Всемирный Потоп. -Что? Это я в положении спрашивать "что за вопросы", не находишь? Как это вообще понимать? Две недели провалялся в постели, почти не приходил в себя и в короткие промежутки прояснений никого к себе не подпускал. Мне говорили, что ты не протянешь до начала июля, но как только это оказалось не так, ты… ты… -всё это время жестикулируя и навесая над моим лицо, он теряет силы и вместе с ними равновесие, сваливаясь назад.- ты как будто делаешь вид, что не помнишь меня. -Я даже не знаю кто ты. Он замолкает, глядя на меня в упор, по всей видимости ожидая, что на моём лбу появится предупреждение о мошенничестве. Однако ничего подобного не происходит, я искренне не воспринимаю ни слова из его монолога, похоже, это неплохо отражается в выражении моего лица. -Слушай, — я всё-таки делаю скидку на стрессовое состояние, максимально ненавязчиво беру чистую тряпку и смачиваю ее в воде, — скажи мне, как тебя зовут? Я предполагаю, что ты причастен к моей поправке, за мной должок. Он смотрит на меня не так, как до этого; я мельком замечаю, как он сжимает-разжимает кулаки. Мне кажется, что я снова сделал что-то не то и даже настраиваюсь, чтобы подумать, где конкретно промахнулся, но в этот раз парень не выжидает долгой паузы, почти выплёвывает слова, видимо, чтобы побыстрее закрыть и сменить тему. -Уолтер. Еще наверное около получаса я обрабатываю царапины всеми возможными способами, которые мне доступны. На самом деле, их не так много, большая часть времени уходит на утилизацию использованной воды и попытку вытащить занозы старой туповатой иголкой. Уолтер не может помочь себе сам до конца, и мне приходится обрабатывать ему лицо, так как во всём доме не находится даже небольшого зеркала или достаточно хорошо отражаемой поверхности. Он сидит печально, покорно, в одной ему понятной депрессии остаток вечера, изредка цокая или шипя, когда я слишком сильно нажимаю на распухшую губу. Он уже не выглядит таким бледным и болезненным, и, когда он любезно разделяет со мной нехитрый ужин, я, всё ещё терзаемый сомнениями, решаю подокапываться к нему. -Так как так вышло, что я оказался у тебя дома? Уолтер машинально откусывает кусок черного хлеба и скорее по инерции, чем по желанию, медленно его жуёт. Он отстранен от разговора и почти безучастен; ответы звучат заученными, будто сотню раз пересказанными, как на заевшем DVD-диске. -Ты рубил дрова и на тебя упала сосна. -И ты меня нашёл, получается? — я всё-таки делаю небольшой глоток молока и следую примеру своего спасителя — силком запихиваю в себя небольшой кусок мякиша. -Когда вечером не вернулся, пошли с деревней искать. -Ааа… Больше вопросов я не задаю и в безобидности его сомневаюсь гораздо меньше — сумасшедшие парни в деревнях, выхаживающие незнакомцев и не запирающие окна в своё отсутствие не вызывали во мне больших опасений. После ужина он уходит в соседнюю комнату, на автопилоте, пошатываясь, доходит до порога и захлопывает за собой дверь. Я сгребаю тряпки куда-то в угол, накрываю их миской и ложусь в постель. Она кажется мне неприлично мягкой и удобной после нескольких часов, проведённых на жестком полу; я почти мурлычу от удовольствия, лежа на ней пластом и рассредоточено глядя в потолок. Он тоже бревенчатый, слегка потрепанный, чем-то напоминает детство, которого я никогда не имел. Чтобы чувство ностальгии по не происходившему не сожрало меня, мотаю головой и думаю о сегодняшнем дне. Дальше ход мысли как-то теряется, путается, резко перескакивает от одной темы к другой, я подозреваю, что почти заснул и зачем-то напоследок думаю о том, что было бы неплохо попытаться поговорить с Уолтером ещё раз. Мне снится что-то пошлое. Чьи-то теплые губы едва касаются у шеи и слишком плавно спускаются ниже, к торсу, оставляя за собой влажную дорожку и разгоряченную кожу. Мне недостаточно скорости, её медлительность намеренная, соблазнительность неестественная, как бывает в подобных снах, но дешевые и грязные, они почему-то запоминаются лучше всего. Она бесцеремонно пристраивается у члена, трется щекой о головку и показывает язык. Мне даже не видно её лица, и, хотя она смотрит на меня снизу вверх, за копной коротких волос виднеются лишь её опухшие губы. Она касается ими головки, а короткие ноготки на тонких пальцах слегка царапают моё колено. Я сбито дышу. Комнату наполняет тяжелый жаркий воздух, мне становится невыносимо душно и хочется открыть окно, но я почему-то не двигаюсь с места. Перед глазами маячит и расплывается всё тот же низкий бревенчатый потолок, от которого, ударяясь, отскакивает звук моего собственного прерывистого дыхания. Я чувствую тянущее и жаждущее внимания возбуждение и опускаю взгляд вниз. Уолтер проводит языком размашистую линию от основания до головки.