Плацебо

      «Кто прочитал тот лох», — читает Сынмин и в который раз за годы своего трудового стажа подумывает о том, что пора бы уборщицам заслуженно повышать зарплату. Ежедневно оттирать от кафеля маркерные труды школьников — та ещё работёнка.       В туалете как всегда воняет испражнениями, дверцу кабинки как всегда приходится придерживать. Какая-то попса, для которой Сынмин незаметно для себя постарел, колотит басами из актового зала. Новогодняя дискотека, которую его как классного руководителя приставили контролировать, уже подходит к концу. И слава богу.       В школьном туалете хорошо от тишины, когда не перемена. Одно жалко: учителям в нём курить особенно воспрещается. Сынмин вздыхает (через рот, конечно же), стряхивает капли и долго возится с брюками одной рукой. Сраная высокая талия.       Врывающиеся мальчишечьи голоса заставляют его сделать второй по счёту вдох, разочарованный и неслышимый.       Два парня, в которых он предполагает любимцев последних парт из девятого «Б», ожидаемо направляются к подоконнику. Предметом их рассуждений выступает бедная фигурка директора, отказавшегося в этом году ставить музыку на усмотрение учеников. Школота запретом на курение мужественно брезгует, и, смыв за собой, Сынмин выходит уже в безнадёжную муть — парят. Завидев авторитетное лицо, парни спрыгивают с подоконника и наперебой пропихивают друг другу свои приторные дудки.       — Проветрите за собой, — отмахиваясь от облака рукой, чеканит Сынмин и длинными, измерительно точными шагами уходит к раковинам.       Мыло — хозяйственное, поломанными кусками. Сушилку сорвали ещё в прошлом году. Раковины встроены так низко, что Сынмин, ростом пошедший в отца, вынужден изменить своей гордой осанке. Зеркал нет, но он и без них знает, как выглядит. Дерьмово, как ещё?       Разумеется, стройность являет обтягивающая чёрная водолазка, на горбатом носу строго сидят очки, взгляд в лучших традициях учительский, цепкий. Это всё славно и даже романтично, однако стройность — это истощение от того, что между первой и второй сменой в столовке подают одну засахаренную тушёную капусту; горловина стильной водолазки на самом деле душит, но выбирать не приходится, ибо отопление в школе — штука праздничная; зад на брюках засалился по долгу сидячего образа работы; очки на носу благодаря ежедневной проверке тетрадей в одиннадцатом часу, а нос с горбинкой не потому что античная красота, а потому что тот самый отец, который в действительности — просто батя, был по должности распускателем рук. Ну и глаза, наконец, давно не горящие. Сынмин шёл в учителя со свойственным всем молодым работникам запалом, с задранным носом и хорошим образованием, с перспективами на перекраивание замшелых школьных прерогатив, да система выела его без остатка, полакомилась и обсосала пальцы с причмокиванием сытого барина.       Он что в детстве, что сейчас ненавидит школу и просиживает всё своё время в ней же. Ему вся жизнь — учёба и вздыхания в перерывах. Такое вот поколение.       Он выходит в коридор. Никого. В окнах вырезана тёмная-претёмная синь, со внутреннего двора поблёскивают белые-белые сугробы. Учебный день давно миновал, свет приглушён за ненадобностью. Возвращаться и караулить, как сторожевой пёс, свой выпускной класс в их последнюю дискотеку не хочется. Пусть повеселятся, покутят, а Ким Сынмин пусть отдохнёт от этого гама. Стоит только запасную лестницу проверить, чтобы они там не ныкались лишний раз с по-подростковому сладким и преувеличенно романтизированным алкоголем. Мало ли, там и сам директор прошвырнуться ради порядка может. Тогда и Сынмину достанется.       Ближайший запасный — через спортзал. Спящий, мрачный, с высокими потолками, стоптанной разметкой и колышущимися сетками на окнах: какой-то недоумок-физрук влюблён в проветривание, отчего в зиму потные ученики кучами ложатся с ОРВИ. Сынмин распахивает дверь с зелёным значком сбегающего по лестнице человечка. Пересаживает очки на носу указательным. Нет, не показалось. В полумраке две нескладные фигуры, осознав своё положение, туго раздумывают над тем, дать ли дёру на этажи выше.       — Вываливайтесь уж, пороть не буду.       Сынмин приглашающе отступает. На удивление, в зал высыпаются вовсе не его дети, а девятиклассник и семиклассник из других параллелей. Хан Джисон и Ян Чонин. Им тут вроде и не место, а вроде и самое оно: только ленивцу может быть неизвестно, что средняя школа — мастак таскаться на мероприятия к старшикам. Одеты они повседневно; Чонин так вообще любитель вырядиться, то есть частый гость директорского ложе. Однажды даже в юбке заявился. Джинсов из-под неё, правда, не снял.       — В каком месте это школьная форма? Вот снимешь джинсы и будет она самая, — комментировал Сынмин. Класс гоготал. Было время, когда Сынмина ещё не перетёрла работа и он получал удовольствие от свойского общения с младшими.       Сейчас же Чонин в кожаных и, должно быть, ужасно неудобных, но ужасно модных штанах, в косухе. Джисон рядом с ним почти что антипод: адики как обувь, так и штаны, а на плечах свободная серая футболка. Это у него парадный наряд, Сынмин в курсе. Куревом или алкоголем эти двое не пахнут, зато тушуются так, словно тяжёлым наркотическим минуту назад закидывались.       — Вы чего тут?       — Да мы… Так, — берётся за оправдание, на удивление, Чонин. Джисон впирает глаза в пол.       Он, Джисон, парень умный. Щегол как есть, с прихрамывающей дисциплиной, но гранит науки о неровные зубки точит сердечно. Чем они таким занимались тайком?       — Выкладывайте или марш к директору, — не церемонится Сынмин. На предстоящих каникулах у него проверка херовой тучи контрольных, и церемониться — последнее, чего ему хочется.       — Так и так к дирику поведёте. Особенно если расскажем, — с некой печальной ленцой перенимает инициативу Джисон, засовывая руки в карманы спортивок.       — Ты же знаешь, что нет, Хан.       Между ним и Хан Джисоном с первых лет преподавания Сынмина в этой школе установилось негласное понимание. Сынмин интуитивно считывал причины того или иного поведения Джисона и не прикапывался, в то время как Джисон со своей стороны относился к нему с диковинным для школьника его возраста уважением. Он должен был знать — он знает, что Сынмин никого не сдаёт. Учительскими наставлениями невозможно ребёнка перевоспитать, а то, что вне, за пределами учебного заведения, уже посторонняя компетенция. Позиция его такова: делайте, что хотите, но мне не попадайтесь. Сынмин не тот учитель, что станет строчить докладные на «Г» класс и вылавливать смельчаков без сменки. Он прикроет, но с условием, что ты потрудишься впредь такого не допускать.       Если детские шалости разоблачать, то, как правило, результат получается вдвое хуже. Вот и вся его учебная стратегия.       — Мы просто выпили чуть-чуть, — раскаивается Чонин, весь по обыкновению своему на эмоциях. Сынмин вырастает перед ним во весь рост.       — Дыхни.       — Что?..       — Дыхни говорю.       — Да не пили мы, — встревает Джисон, на странность для себя загруженный. Сынмин устало вздыхает.       — А что тогда?       Дети переглядываются. Продолжительно так. У Джисона в огромнущем взгляде — огромнущий вопрос, на который Чонин незнающе пожимает плечом и виновато потупляет голову. Горе Сынмина луковое.       — Короче, — не выдерживает Хан, нервно отбивая дробь пяткой по дощатому полу. — Я случайно украл Ифибрил, а Чонин предложил его у меня выкупить.       О, Сынмин всю жизнь ни в чём так не был уверен, как в своих интеллектуальных способностях, но от услышанного даже эта уверенность пошатывается. Порывает как-нибудь по-литературному переспросить, но он и с первого раза, увы, всё отлично расслышал.       Тишина. Зал мёртв. Только из актового вовсю трубит приглушённая слоями стен музыка.       Джисон случайно украл Ифибрил. Ифибрил, препарат, который законом двадцатилетней давности вышел в свет аптечных полок. И Чонин, этот заурядный, смешливый Ян Чонин…       — Ну что? Не поведёте к дирику? — с насмешкой уточняет Джисон, ковыряя носком кед торчащую доску.