Плацебо

      Чёрно-белая фотография. Точнее, скрин с камеры видеонаблюдения в одном небезызвестном вам продуктовом. На нём — парень среднего роста. За типичным пуховиком не определить его телосложения. Оделся молодой человек по погоде, что редко увидишь современными зимами. На нём и шапка с помпоном, чуть съехавшая и кудряшку-зацепку роняющая. Надетые перчатки не просыпали отпечатков, пока стряхивали приличную сумму из кассы в простенький рюкзак. Надо сказать, ворам зимой удобно. В период новой волны пандемии особенно — за маской и свисающей на глаза шапкой не разберёшь, кто же этот разбогатевший счастливчик.       Минхо сдирает объявление «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» и, комкая, суёт его в карман рабочего фартука. По бордовому фартуку этому пляшут огоньки дешёвых гирлянд с оригинальнейшей вывески пекарни «Пекарня», подросток толкает стеклянную дверь и возвращается на рабочее место. Он трёт предплечья, счёсывая с них парфюм августа, и зевает. Задолбали, честно говоря, эту фотку всюду расклеивать. Спрос это нисколечко не повышает.       Минхо сам несколько месяцев тому назад (или лет — память его нестабильна), развешивая по городу рекламные листовки, этим объявлением штамповал магазины. До сих пор ощущение, будто выданный работодателем ПВА на рукавах мажется. Кадр мелочного преступника Минхо уже с закрытыми веками воспроизвести может. И ладно банк грабануть, но продуктовый? И ладно как-нибудь изощрённо, с оружием хотя б, но виной случая? У кассирши сдачи мелочью не нашлось, она ринулась к какой-то там коллеге, перебирающей яблоки, а парень перегнулся да крупные купюры — хвать! Минхо знает, потому что по телеку крутили.       Сколько времени утекло, а гуляющий на свободе преступничек разыскивается, вот, якобы с жаром. Смешно даже. До чего в захолустье их происшествий местному каналу не хватает…       Вечером, когда в народе, как известно, воспламеняется желание перехватить горячего пирожка по пути с работы, посетителей не предвидится. Оное было бы странно, если бы не местоположение пекарни, в которой вот уже два месяца священных каникул убивает время Ли Минхо. Это крошечное помещение с одним прилавком и одним столиком. Даже чистенькое, даже светленькое. Утром пекарня потягивается с хрустом золотистой выпечки, и из её зевающего стеклянного рта валит тепло свежего теста. До сноса на её месте стоял, подбоченясь и харкаясь, напомаженный ларёк. Как положено консерватору, он и умер там, где родился, от рук молодняка. Тенистый закоулок не страдает гостеприимством, вот и не ходит никто. Клиентуре ларька в новой пекарне делать нечего, кроме щёлканья семечек.       Минхо достаёт телефон, просматривает время и врубает бессмысленную игру про расставление цветных квадратиков. До дома — пара перекопанных дворов. Домой не хочется.       Он снова зевает, размазывая слёзы по векам. Куда приставить красный квадрат?       Его отвлекает топот. Растущий топот. Впрочем, по дворам часто носятся дети, потом кричат друг другу в окна, потом дерутся палками, потом опять кричат. Пора всё-таки прикупить наушники с зарплаты.       Правда, обычно дети не вламываются в его пекарню, не хлопают хрупкой дверью и глазами большущими тоже не хлопают.       Но это и не ребёнок, а приблизительный ровесник Минхо. На бегу залетев внутрь и заставив продавца встрепенуться, он без спроса меняет входную табличку с «Открыто» на «Закрыто», проворачивается вихрем и… Тормозя пятками, выкатывает глазища на Минхо так, словно он, ну, с пистолетом его встречает. Рассматривает голодно до неудобства. Неразъяснимое дежавю охватывает Ли от его чёрной маски, серой толстовки балахоном… Почти что враждебность сигналит в мальчишеских темнущих глазах, и Минхо судорожно вспоминает, есть ли у его старенького телефона ментовка на быстром наборе.       Парни синхронно моргают. Звон — ладони незнакомца шлёпаются друг о друга лодочкой, а породистые брови молнией гнёт на переносице. Он молит:       — Прикрой по-братски! Я заплачу́.       И несётся к прилавку быстрее, чем звук его слов достигает Минхо. Тот зачем-то сторонится, давая ему забиться под стойку. Это позже он допрёт, что его с такой реакцией ограбить — раз плюнуть. Пока в его ушах набатом бьётся обещание заплатить.       Он ведь не ослышался? Парень сказал, что заплатит.       Всё стихает. Минхо воровато вглядывается в черноту за окнами, где за когтями деревьев зловеще синеют куцые пятиэтажки. У одного из козырьков западает фонарь. Незнакомец под прилавком дышит громче, чем табун военных лошадей.       — От кого прикрывать-то? — Минхо невольно шепчет, и сразу после этого в густой статике темноты оживает фигура.       Она бежит, причём достаточно вяло. Останавливается на ступенях у входа и руками втыкается в жирные колени, растекаясь по колотому асфальту карикатурной громадиной-тенью. Минхо не удивится, если дверь запотеет от тяжёлого дыхания снаружи. Должно ли ему быть страшно? Наверное, должно, наверное, и страшно — он сам пока не разобрал. Минхо делает вид, что перекладывает товар (вчерашнее снять с полок вправду было бы неплохо), когда стеклянная дверь вновь хлопает. Челюсти от стресса защемляются, и звук выходит как из-под ржавых тисков:       — У нас что, вместо «На себя» написано «Выбивайте дверь с ноги»? Закрыты мы уже!       У Минхо мама на базаре большую часть жизни прогорбатилась, и на генном уровне заложенная красноречивость просыпается в нём как раз вовремя. Командный тон даже глазастика под прилавком лишает дыхания.       Впрочем, за вздохами вошедшего мужчины его бы и не было слышно. Посетитель наружности той, что вместо предупредительных надписей самой собой гласит гораздо ярче: «Осторожно, злая собака!» Склад подбородков на шее, красными лужами разлитые по коже румяна, полинявшие джинсы… Минхо тихим сглатыванием отправляет сердце обратно к лёгким. С трудом, конечно.       — Ты не видел… Тут… — Мокрота орудийными залпами гремит в горле мужика, пухлый палец его мечется туда-сюда, обрисовывая в воздухе худо асфальтированную дорогу у пекарни. Минхо бы сказанул что-нибудь эдакое для пущей убедительности, да на языке зарождается один неуместный писк. Во что он ввязывается? — Один гадёныш… Не пробегал?..       — Всякое бывает. Жилой район, дети, сами понимаете. — Не обращая внимания на то, что под столом его предупреждающе бодают, Минхо берётся за неприятно-влажную тряпку и принимается раскачивать её в руках.       — Ну и? Минуту назад должен был пробегать мудила в сером. Видел, не видел?       — Слышал что-то по-моему. В сторону трамвайной остановки кто-то побежал, я и не успел разглядеть. А что? Вы за ним гонитесь?       Не слушая дальше, мужчина выносит свою мясистую тушу на улицу. Дверь стукает, и толстая тень трусит прочь. Минхо устало закрывает глаза. Скидывает тряпку прямо на кассовый аппарат. Выдыхает.       Сжав одобрительно его лодыжку, беглец в сером наконец дышит и с пыхтением выкарабкивается на свет. Лампы и гирлянды жёлтым шёлком ластятся к его смуглой коже. Сколько бы эти двое ни бежали, то, что у молодого парня дыхалка хуже заплывшего жиром взрослого, удручает.       Первым делом глазастик сканирует верхние углы пекарни. За траекторией таких раздутых глаз не следить сложно. А затем они впиваются в его, Минхо, глаза, и в голове обосновываются две гипотезы: он либо только что помог хорошему человеку, либо прикрыл человека виновного от невесть кого и невесть чего.       — Well done! В смысле, молорик, — благодарно кивает глазастик. Минхо, у которого по английскому и жаргонному заслуженная тройка, что-то нечленораздельное бормочет в ответ. Неловко.       В порыве этой неловкости он ненамеренно лезет в карман, ища, чем бы себя занять. В кармане у Минхо ключи, телефон, чеки покупателей и свёрток объявления. Достав дурацкую бумагу, он заносит её над мусоркой под ногами и замирает.       Опять дежавю.       Теперь, без дыма шока, незнакомца можно осмотреть детальнее. Серая толстовка лопает фигуру за обе щеки. Глаза вот-вот вывалятся. Под шапкой с помпоном (такой вот местный август) пот завивает русые прядки. Нечто в его движениях, в его минутных повадках подаёт Минхо бредовую идею, с которой он разворачивает пресловутое объявление и подставляет его под свет.       Да нет. Незнакомца глаза на популярную среди подъездов бумажку падают и действительно грозятся выпасть из орбит. Да нет же!       Просто шапка и маска — точь-в-точь. Кудри вроде тоже имеются. Стиль одежды похож… Минхо хмурится, разглаживая помятое объявление на столе, затем преподносит его к застывшему лицу незнакомца, которого для удобства слегка направляет за локоть под тусклый гирляндный свет. Тот покорно перебирает ногами. Ему бы дерево в школьном спектакле играть.       Зрачки Минхо бегают. С бумаги на лицо, с лица на бумагу.       Глазастик не сопротивляется даже тогда, когда Минхо стаскивает с него маску. Смирный, как труп под скальпелем. Из-за маски показываются заострённый подбородок, мелкий нос и щёки мешками. Ли откладывает его чёрную шапку, взбивает увлажнённую причёску под ней. Волосы не такие закрученные, как кудряшка на кадре с камеры видеонаблюдения. Да и такие огроменные глаза сто процентов в объектив бы попали.       Правда, нет более рационального объяснения, почему за этим парнем под ночь гнался разъярённый мужик. Хотя абьюзивные отцы, агрессивные алкаши и прочий сброд у нас далеко не редкость… Верить в глупое стечение обстоятельств не хочется, проще говоря.       — Да не. У этого парня нет таких щёк, как у тебя. И волосы у него по тону светлее. — Минхо постукивает пальцем по объявлению, и спасённый в кои-то веки расколдовывается.       — Во-первых, тогда было модно краситься в синий. Во-вторых, я там в маске. В-третьих, убери. Я уже смотреть на это не могу. Не дело, а позорище.       Минхо моргает столько раз, сколько ещё не открыла математика. Под толщей удивления он нащупывает спасительную шутку, ибо как-то переварить произошедшее надо. Причём срочно.       — А где рюкзак? В щеках теперь товар выносишь?       Терпеливое ожидание реакции окупается: упомянутые щёки надуваются вдруг, и, к счастью, глазастик (вор) прикрывает рот до того, как забрызгивает Ли слюной от неожиданного смеха.       — Свэг! Ты мне нравишься, — говорит он улыбаясь, но улыбка эта комично сползает с его пухлощёкого лица, когда он прослеживает за вниманием Минхо и обнаруживает его прикреплённым к числу под чёрно-белым кадром.       За ценную наводку в поимке вора — денежное вознаграждение. Минхо видел это объявление столько раз, что потерял смысл этих строчек.       Сколько именно денег — не указано. Да и откуда знать, что правоохранительным органам ещё есть дело до этого случая? Однако же сердце у Минхо потягивает. Зарплату на неделю задерживают. Дома: полпачки яиц, остатки макарон, моющее заканчивается опять и хлеба давным-давно нет…       — Ты же не собираешься сдавать меня?       Парень изгибает одну бровь, будто донос на преступника — безрассуднейшая вещь на свете. А перед Минхо стоит как раз-таки преступник. Если это, конечно, не шутка. Но кому есть дело до того, чтобы разыгрывать его?       — Если да, то что? Убьёшь меня?       Несмотря на львиную долю сарказма, спрашивает Минхо в шаге от серьёзности. Обмануться безобидной внешностью вора — самый лёгкий путь для жертвы, это он с детства из документалок про серийников подцепил.       Господи, он всего лишь должен был продавать булочки.       — Не моя компетенция, сори. Я просто заплачу тебе больше.       Минхо ничего не может поделать с собой, вылупляясь на него с натуральнейшим восхищением. Наверное, он слишком доверчив и уж наверняка не последователен для человека, росшего на моралистских мультфильмах и патриотических учебниках. Ваша первая мысль при встрече с преступником в мирное время? При спокойной беседе с ним? При случайном спасении его?       Тут очередь моральной дилеммы. Завязка. Внутренний конфликт. Закон или деньги? Правосудие или собственное благополучие? Совесть или выгода?       Минхо не задумываясь выбирает второе.       Потому что первое старо как мир. А второе… едва ли было рождено.       Он заводит руки за спину.       — Больше? Здесь даже нет суммы. Сколько ты заплатишь?       Это всё очень странно (почему вор ничего не отрицает?), но он об этом не думает. И уже не смеётся. Парень тоже не кажется шутящим — он кажется заинтересованным. Прищуренные глаза его холодной змеёй ползают по телу Минхо, и сохранять уверенность становится всё сложнее. Прикрыться нечем. Змея карего взгляда лижет ноги, живот, грудь… Поцарапывает скользкой чешуёй… Душит ленивой спиралью… Вора в глазастике ничего не обличает, зато взор выдаёт с головой. Он липкий, беглый, смелый. Слишком умный для простого гражданина.       Повезло ему, что глаза тогда в кадр не попали. Ой как повезло.       — Столько, сколько ты захочешь заработать.       Минхо щипает кожицу на запястье.       — Я уже заработал достаточно, когда прикрыл тебя.       — Прикрыть я просил по-братски. — Незнакомец моргает, и выражение его лица моментально переключается на обычное, живое. — По-братски — это забесплатно, согласись.       — Ты сказал, что заплатишь!       — Да, но я не уточнял, за что.       Минхо закатывает глаза так глубоко, что чудом не достаёт ими до воспалённого от третьей вечерней смены подряд мозга. Если бы не они, эти смены, в нём, возможно, и здравый инстинкт самосохранения бы взыграл.       — Что ж, значит, я позвоню в полицию и получу свои жалкие деньги.       Ему и в голову не приходит, что его могут остановить. У глазастика до сих пор грудь ходуном ходит, а Минхо бегает по тридцать минут через день. Унести ноги будет несложно, остановка недалеко.       — Ты можешь получить больше, чем каждый, кто работает там. — Бедро русоволосого врезается в прилавок. На серой толстовке желтеют картины пота. — Окей, это я загнул. Но сам посуди. Я не могу просто взять и довериться тебе. Заплачу, смоюсь, а ты сдашь мою внешку и получишь двойную сумму.       Ли расцепляет руки и ныряет ими в передний карман. Ключ позвякивает в его пальцах, ребристый металл успокаивающе-знакомо покалывает подушечку большого. Стыдно признаться, но он даже не подумал о таком.       — Не все такие, как ты, — уклоняется он.       — Я вор, а не врун, — спокойно произносит преступник, и, оказывается, его глаза способны быть разными. Мягко моргая, они глядят в Минхо уже снисходительно.       — И как я должен это проверить?       — Довериться один раз. Я сделаю так же.       Он гнёт свою линию так прямо, словно с самого начала просчитал всевозможные ходы в диалоге и железобетонно уверен в успехе. Минхо тоже начинает так думать, но стиснутый в кулаке ключ, жгущий нежную кожу, просит обратного.       — Можно не говорить загадками? Я сегодня десять часов на ногах.       Глазастик живописно кривится, будто за щеками его тают горькие пилюли.       — Отстой, мэн, не спорю. Если по факту, то для краж у тебя руки маленькие, пальцы короткие и дрожат. Зато ты умеешь играть и у тебя есть голос. Иногда мне нужна помощь в разыгрывании удобной ситуации, а команда жмётся. Ну, знаешь, не хватает того, кто бы грамотно сместил внимание человека, когда это нужно. Даже Хёнджин со своими актёрскими замашками не подходит для отвлекающего манёвра, а ты хороший вариант.       Хороший вариант.       Хороший ли это вариант?       Если подумать, то ничего криминального человек на позиции отвлекающего манёвра не проворачивает. Он же правильно понимает, что под этим манёвром имеется в виду? Толкнуть, заболтать, отвлечь. А главное, получать деньги. При случае ему легче выйти сухим из воды, и, боже, почему он задумывается об этом? Он ведь не собирается?..       Он не тупой, ему тюрьма не нужна. Хотя там и кормят бесплатно.       Это ненормально. Страшно. Спонтанно.       — Команда? Чем конкретно ты занимаешься? — упорствует Минхо, игнорируя странный трепет, орошивший его нутро.       Парень ещё раз проверяет углы потолка и лезет во вшитые карманы толстовки. Их изнутри великое множество. Минхо то ли в шутку, то ли всерьёз готовится к блеску лезвия ножа, а видит небольшую белую коробочку с ломаной красной линией, имитирующей пульс.       Глазастик ставит на прилавок пачку Ифибрила.       Минхо давно хотел уволиться.

* * *

      Он не увольняется. Глазастика зовут Хан Джисон, и он говорит, что «Пекарня» — первостепенная причина, по которой он Минхо выделил. Во время его смен тут, без камер, больших дорог и шума, чрезвычайно удобно встречаться с клиентами.       — Я сюда забежал, потому что Ликси, наш кипер, в таком же месте работает. Только я адреса не помню. Думал, повезёт к нему попасть и от того мужика скрыться.       — Кипер? Типа вратарь? — Минхо запрыгнул на бордюр и, расправив руки самолётом, заперебирал ногами, пытаясь поспеть за шагом нового знакомого. Джисон замедлил ход. В тот вечер он вызвался по закрытию пекарни проводить Минхо до дома — между ними висело множество неразрешённых вопросов.       — Кипер типа человек, у которого мы храним товар. Мы с Ликси в футбик гоняли в началке, оттуда и пошло.       — И много вас?       Оранжевое свечение фонарей ело сетчатку, параллелограммами резало асфальт. Минхо оступился и тут же почувствовал на локте поддержку. Обычная рука. С виду и не догадаешься, сколько пачек Ифибрила она повытаскивала из карманов прохожих. Джисон схаркнул на асфальт.       — Семь. — В окна высунулись лохматые матери, сурово зазывающие детей домой. Хватка с локтя пропала. — С тобой будет восемь.       По поводу того мужчины Джисон отнюдь не волновался. Беззаботно катая в щеках чупа-чупс перед подъездом Минхо (перед деревянной дверью с крошевом светло-зелёной краски подле), он подмигнул, освещённый подбитым фонарём:       — Это даже не деньги, а таблетки. Вряд ли тот чел захочет тратить время на поиски. Да и воров у нас по-моему любят больше, чем ментов, чтобы бессмысленно бегать к ним за помощью.       Минхо мысленно поддакивал ему, пока выкидывал объявление о розыске Джисона в напичканную пивными полторашками мусорку. Урна скрипнула, качнулась. Приподнимаясь на носках у старого кирпичного дома, Минхо задерживал Джисона всеми деловыми вопросами, которые только мог загрузить его усталый мозг. Но Джисон напомнил, что уже поздно, и сбежал за тёмный угол, на прощанье махнув рукой. Минхо постоял под козырьком, пнул камень и смиренно проглотился кривозубым рылом подъезда. Ответа на самый главный вопрос — что ему, чёрт возьми, делать — Джисон ему так и не дал.       Вот так, в августе, это и началось.       — Нет такой статьи как «воровство». — У Джисона на губах крошки и чуть-чуть крема. Щёки подвижны, пока он жуёт. — Ты Конституцию-то читал?       Тряпка, которой Минхо несколько минут протирает одно и то же место на стеклянной дверце прилавка, вдруг прекращает стонать. Продавец кидает в посетителя один из своих наиболее многозначительных взглядов:       — У меня и так достаточно поводов расстраиваться.       Джисон смеётся в ладонь, и его блестящий в сладком жиру рот поджимается, стараясь удержать выпечку внутри.       — Вытрись. — Минхо подталкивает к нему стопку салфеток на какой-то столовской подставке. — А грабёж и ограбление, что ли, разное?       С качком острого кадыка пропуская пищу, Джисон раздосадованно поматывает головой. Салфеток не принимает — полирует углы губ языком и делает следующий надкус пирожного. Внушительный довольно. Так подавиться и умереть недолго.       — У нас есть кража, а есть грабёж. — Локтями падая на стойку, он совершает пренебрежительный жест кистью. — Грабёж — это открытое хищение. Проще говоря, с запугиванием, шантажом и прочими ништяками, а кража — без свидетелей вообще. Как мой репетитор по общаге говорил, кража для умных, а грабёж для безбашенных. Он же, кстати, и мой куратор. Ну, клиентов подбирает. — Джисон делает паузу, чтобы радостно помычать. Вкус божественный — не оспорить. Запихивая остатки еды за зубы (нижний ряд у Джисона экономическим циклом), воришка блаженно прикрывает глаза и так и продолжает с набитым ртом. — Есть ещё вафбой. Разбой. Это как грабёж, но с применением насилия. Мы таким не занимаемся.       — Рад слышать, — с сомнением тянет Минхо.       Ему уже не нужно спрашивать, чем же они тогда занимаются. Без какой-либо утайки ещё в первый их вечер, около недели назад, Джисон поведал об основных их схемах. Не могло не насторожить то, с какой лёгкостью он разбалтывал практически первому встречному важнейшую информацию о их незаконном деле. Откуда ему было знать, что Минхо не позвонит в полицию по возвращению домой, если Минхо и сам не знал, сделает ли это?       На самом деле… Впервые за долгое время он заснул с приятной тревогой на сердце. Не с вопросами о том, что кушать завтра, не с мысленным подсчётом денег, а с идеей о том, что что-то в его жизни случилось уникальное.       Джисон был прав. Воров у них любили больше правоохранительных органов. Минхо никуда не позвонил и проснулся наутро как обычно. Разве что внутри него разрасталась маленькая неприличная буря, но об этом некому было знать.       У них был Хёнджин — фармацевт, работающий в аптеке неподалёку от дома Джисона. Чтобы купить Ифибрил, требовались тысячи справок и документов, да и сама процедура приобретения была до того затянутой, что, пока пенсионеры разбирались с залежами бумаг в своих допотопных сумках, Хёнджин оперативно скидывал Джисону их характеристику и примерное время, в которое они покинут магазин; зорким глазком втыкался в веера справок и отчитывался о месте жительства на всякий случай. Джисон накидывал одёжку понеприметнее, высвистывал во двор и принимался ждать, а дальше — дело рук, интуиции, удачи и ситуативной помощи остальных членов их команды (скорее, группы дворовых друзей). Джисон признавался, что понятия не имел, как это — беспалевно обчищать карманы в людных местах. В фильмах показывали красиво и просто, а в реальности параноики их города едва ли проморгают, как личную вещь утягивают из заднего кармана. Каждый раз был экспериментом — риском, от которого Джисон не тащился, как адреналиновый наркоша, а который вводил его в нехилый стресс.       Удобно товар красть, когда его только привозят. Если не жадничать и тащить понемногу да с разных точек ежемесячно, то часто пропажу можно на халатность работников списать. Грузчик Чанбин и информатор Чан в этом плане были на вес золота. Минхо не знает, как относиться к такому количеству людей, особенно взрослых людей в этом… бизнесе? Им с Джисоном по семнадцать, и не сказать, что среди Детей — так они себя в шутку называют — есть кто-то младше.       В общем, Дети крадут Ифибрил, чтобы перепродавать его нуждающимся по дешёвке. И Минхо, кажется, может стать частью чего-то большого и, в первую очередь, крепкого.       На Джисоне джинсы и чёрная футболка. Выделяться ему нельзя, однако на ногтях некачественно смыт чёрный лак, и Минхо в мгновении от того, чтобы назвать это храбростью. Волосы его выпрямлены и неустанно откидываются им назад. Кудри — естественное их состояние, однако после той неудачной кражи в магазине он не просто смыл синий цвет, но и купил на краденые деньги выпрямитель.       Сегодня день, когда Минхо перестаёт быть ненадёжным наблюдателем и становится вроде как полноценным соучастником. Ему дали предостаточно времени на размышления. Они находятся в пекарне и ждут клиента.       Клиентку. Это всплывает на поверхность, когда открывается стеклянная дверь — в кои-то веки осторожно — и внутрь входит женщина. Почему-то Минхо меньше всего ожидает увидеть кого-то похожего на неё. Пальто на всех пуговицах, медные, как ржавчина, волосы. Она оглядывается себе за спину, прежде чем метко кивнуть обоим парням:       — Джисон, Минхо?       Парни также кивают. Слышать своё имя кажется странным, недействительным. Женщина, морщась, поправляет сумку на плече и под медленный перестук каблуков подходит к прилавку. По пути опирается на единственный стол. Губы у неё, здороваясь, причудливо съезжают, словно она всё время говорит, зажимая что-то левой стороной рта. На вид ей под тридцать — кто знает, прибавляет ли жёлтое освещение лет.       Ли даже не догадывается, как происходит сделка. Долго ли это будет? Требуется ли что-либо от него? Джисон лишь попросил его не волноваться, но возможно ли не волноваться сейчас?       Перед ними женщина, которая по неведомой причине решила купить препарат, безболезненно лишающий человека жизни. Возможно ли?       Без слов она достаёт из недр сумки потрёпанный кошелёк с коллекцией скидочных карт и, ставя локти на стойку, берётся за отсчитывание купюр. Минхо взглядом пересчитывает их быстрее — прилично. Вблизи на фоне роковых денег виден и облезлый маникюр трясущихся пальцев. Хмурясь, Ли сканирует клиентку внимательнее, но других внешних признаков алкоголизма не находит. Ни вздувшихся морщин, ни нездорового цвета кожи, ни салюта капилляров на белках. Даже пахнет духами и одета культурно.       Желание угостить её горячей выпечкой пропадает так же внезапно, как и появляется. Джисон неотрывно смотрит ей в кошелёк. Вскоре деньги ложатся на затёртую подставку для мелочи. Стелются они вразброс — чересчур дрожат женские руки.       — Вам помочь? — выпаливает Минхо, а язык кусает. Вдруг в их деле такие разговорчики закрепились моветоном.       Женщина хлопает ресницами, как если бы только сейчас заметила его присутствие. Взгляд Джисона же на Минхо не читаем.       — Нет, спасибо. — Она собирает выпавшие волосы с пальто и стряхивает их на пол. Приправой её отказу служит едкая усмешка. Быть может, виной этому не совсем обычное движение губ, будто наполовину онемевших. Слова она не столько произносит, сколько прожёвывает. — Можем мы побыстрее с этим покончить?       — Сынмин попросил удостовериться, — уверенно, но понимающе начинает Джисон, — как Вы собираетесь использовать товар. Чтобы мы знали, что Вы не наделаете глупостей.       Минхо про себя хмыкает: а что разумного можно сделать с таблетками смерти?       Брови клиентки морщинят лоб, когда она окидывает Хана взором, нарекающим его малявкой, вздумавшей играть по-взрослому. Ответить словесно ей не даёт спазм под рёбрами, она хватается за бок и с матом в зубах наваливается на стойку. Минхо инстинктивно выставляет руки, но женщина резко уворачивается и от него, и от Джисона, по первому зову реакции придержавшего её за талию. Переведя дух в озадаченном молчании парней, она заявляет, что без сигареты её язык точно не повернётся.       Минхо временно переворачивает входную табличку, чтобы тоже не лишить себя участия. Джисон, сдвигая кепку на черепе, кидает ему, что эту женщину бьёт муж, как Сынмин (помнится, тот самый куратор) предупреждал, и сам открывает для Ли дверь. Ветер шпарит уже на ступеньках.       Можно сделать вид удивлённый и сочувственный, но это будет нечестно.       Жертва домашнего насилия курит со шкворчанием затяжек, перекатываясь с пятки на носок и плотно скрещивая руки. Стоит спиной к ветру, ворошащему жидкие локоны, и плаксивое небо обличает их истинный цвет: корни седые, но тщательно закрашенные цветом не смененных вовремя труб. Втроём все укрываются в обложении серых кирпичей за пекарней, однако женщина не перестаёт осматриваться по сторонам. Отныне ясно, что за дефект живёт на её губах так же приставуче, как герпес. Она привыкла разговаривать с сигаретой и даже при её отсутствии неосознанно перекашивает рот, как бы смакуя противный фильтр. Минхо одёргивает себя на том, что изучает её, подобно экспонату, на наличие увечий.       Как бы то ни было, лицо её чисто, а остальному не даёт свободы одежда.       Она совершенно заурядна, за исключением, пожалуй, ранней седины. Разоблачают её пронырливые глаза, в которых серое пепелище уже не закрасишь. В отличие от них, у Джисона вокруг зрачков хотя бы плавает пузырями лава-лампы осознанность. А может, бред это всё и выдумки. В конце концов, глаза — просто глаза.       — Муж бьёт меня. — Пепел самовозгорающимися лепестками летит ей под ноги. — Мы неофициально разбежались, но…       Вместе с дымом выдуваются клубы недосказанности одного-единственного «но». Она ведёт запястьем, в элегантной степени чадя сигаретой — и все понимают, что она имеет в виду.       Минхо подступает к Джисону поближе, но так, чтобы это не казалось навязчивым даже ему самому. Необъяснимо удовольствие находиться с новым человеком. Минхо и думать забыл, каково это — нуждаться в общении. После того, как он отпустил школьных друзей и зациклился на работе, помышлять о связях было некогда.       Вокруг Минхо как-то всегда были люди, и он не успевал в них нуждаться. Потом их разом не стало, а искать внимания звучало совсем не по-пацански. Да и времени не было.       Но, несмотря на ограниченное количество часов в сутках, Джисон свободные для себя часы откуда-то вытащил. Он махом опровергнул наличие деловых границ в отношениях Детей: Минхо добавили в общий чат, где он ничего не писал, зато неоднократно просматривал скидываемые всеми мемы про кошек, политику и аниме.       В общем, становится чуточку лучше, когда голова не переполнена одними грустными мыслями о доме. Они с Ханом пока не друзья, но в будущую дружбу отчаянно охота верить.       — Он преследует меня. Я не запрещаю ему видеться с ребёнком, но он всё равно ходит за мной после смен. Нет, сейчас его нет, расслабьтесь. Знакомая с его работы сказала, что он сегодня в вечернюю.       — А мусора́ что?       Минхо заранее знает ответ, но не может не спросить, думая о подлинном значении слов женщины. У этой семьи есть ребёнок.       — «Приходите, когда он по-настоящему что-то сделает», — передразнивает она злостно.       — Уроды.       — Но у них правда нет нормативно-правовой базы, — вздыхает Джисон. — Если я правильно помню, у нас нет никакой статьи за преследование или что-то в этом духе. Они не могут предъявить Вашему мужу требований, которые банально не прописаны в законе. Ты чего вылупился? Мне общагу в этом году сдавать. А Вы за тяжкие телесные пробовали?       — Да. Он сидел сколько-то суток, выходил и пиздил с авансом.       Она криво ухмыляется, задирая голову и испаряя дым грязным полотном. Сигаретами воняет отвратно. На открывшейся шее за высоким воротом пальто зеленеют следы пальцев.       — Возвращаясь к вашему вопросу, — продолжает она, — я собираюсь с ним снова съехаться. Не смотрите на меня так, я не дура. Сделаю вид, что всё по-старому. Он у меня таблетки от давления регулярно пьёт, но без моих напоминаний не разбирается в этом. Я просто подменю их. Компашка, с которой он бухает после работы, будет видеть, что он принимает что-то по своей воле. Обставлю так, будто это его решение, мол, никто ничего не знал. Ему пятьдесят три, по закону он может покупать Ифи.       — Йоу! — Хан, впечатлённый планом, заносит руку. Женщина отбивает ему хлёсткое «пять», скатывая сигарету по левому зажиму рта. Следом Джисон с отставленной ладонью поворачивается к Минхо, что только смеряет его скептичным взглядом. Утратив моментально весь настрой, тот делает вид, что хотел почесать шею.       — Он пьёт? — спрашивает Ли без прелюдий. И клиентка, и Джисон косятся на него с немым недоумением, и он перехватывает руки за спиной повыше.       — А кто нет? — наконец, усмехается женщина и трётся о стену. Серый кирпич мажется о пальто. Углубившиеся на секунду морщины сигналят о том, что её ноги подкашивает от новой вспышки боли. — Он, знаете, нормальный сам по себе. На мужиков, к сожалению, табличек не вывешивают, кто насильник, а кто нет. Хотя и без табличек понятно, что потенциально — каждый. Без обид, но я лучше вас знаю, о чём говорю. Я выходила замуж за адекватного мужчину, который был влюблён в меня по уши. Потребовались годы, чтобы мне начало прилетать. Сначала случайно, пока я пыталась разнимать пьяные драки. Потом за то, что не дала, что суп ему не разогрела после работы. А мне, знаете ли, никто эту блядскую вторую смену не оплачивает. Я прихожу с работы с тяжеленными пакетами, готовлю, занимаюсь с сыном уроками, обслуживаю своего мужа, а он? А он приходит, разваливается на диване и отдыхает. Нет, все так живут, конечно. Если бы он не поднял руку на ребёнка, я бы не ушла. От долга матери не отвертишься, сами понимаете. Хотя это ему нужен был сын, а рожать его и заботиться о нём почему-то мне. — Она целует стремительно тлеющую сигарету. — Я думала, бьёт — и ладно. Он мне говорил, что сама виновата. Естественно, я верила. Попробуй-ка не поверь человеку, с которым живёшь бок о бок несколько лет, когда он вдруг начинает колотить тебя. Но после его смерти мы получим пенсию по потере кормильца. Всё должно наладиться.       Безрадостно закончив, она заходится кашлем. Вытирает бычок о кирпич, тянется за новой. В бордовом кармане рабочего фартука Минхо давит ключи кулаком. Полторы недели назад он проснулся посреди ночи от ошалелого крика родного брата, что не утихал вплоть до приезда скорой. Отец подарил ему перелом лучевой кости со смещением, и сустав неестественно торчал, когда Минхо выходил в туалет — заснуть, хотя к утру было к первому уроку, долго не получалось. Даже подушка сверху не глушила ор. В какой-то степени Минхо был благодарен отцу за то, что тот сделал то, на что у него самого бы не хватило морального уродства. А вот желания всегда было с лихвой.       Матери отец сломал два ребра. И она не уйдёт даже в том случае, если в следующий раз попадёт самому Минхо.       — Мы можем чем-нибудь помочь? — У Джисона от ветра начинают отстукивать зубы. Минхо набрасывает ему на голову серый капюшон, получая удивлённый взгляд, а за ним и благодарный кивок. Женщина отмахивается. — Лан. На всякий пожарный не удаляйте номер Сынмина. Если понадобится место на переночевать, пишите ему. Мы постараемся помочь.       Полобызавшись с фильтром, клиентка, ковыряя поломанные ногти, сипит:       — Спасибо.       Созвонившись с Хёнджином, они ещё обсуждают практические вопросы о том, сколько длится курс Ифибрила, нет ли у мужа противопоказаний и во сколько организовывать приём. По громкой связи Хёнджин звучит как самый примерный врач, то есть сухо и знающе. Минхо на этой части абсолютно бесполезен, ему нужно будет попросить хотя бы побольше об этом Ифибриле рассказать, ибо знания на данный момент самые базовые.       Ифибрил, ходовое — Ифи или «лёгкая смерть». Таблетки, постепенно и безболезненно лишающие человека жизни. Законом установлена выдача этого препарата всем, кто достигает возраста пятидесяти лет, а если не пользуешься шансом уйти мирно, то получаешь надбавку к пенсии. Если ты бюджетник, то трудовым стажем можешь снизить возрастной порог получения Ифибрила, но, чтобы купить его, будь добр, выложи приличную сумму и многоуровневый рецепт. Платный суицид, как правило, стоит на тех же полках, что и аскорбинки, антибиотики, обезболки… Когда мать поскользнулась на разлитой водке и разбила голову, восьмилетний Минхо без памяти побежал в аптеку за бинтами и впервые увидел рядом с ними белую коробочку с кричащим изображением бьющегося сердца.       — И всё? Мы закончили?       Они вновь в пекарне, но уже без женщины. Её пальто, со спины намагниченное выпадающими волосами, удаляется к перекрёстку, разрывающемуся от сигналов машин. Во внутреннем кармане её — замотанная белая коробочка. Первоначальный страх первой сделки минул, даже жалко прощаться с клиенткой по неведомой причине. Последнее напоминание — это деньги, так и остывающие на кассе. Послюнявив палец с содранным чёрным лаком, Джисон ещё раз их пересчитывает, дёргаясь от долгожданного тепла помещения.       — Ну да, всё, — отвечает он. — Сынмин её прислал, значит, ей можно доверять. Не хочешь отметить своё первое удачное дело? — И игриво помахивает выцветшими бумажками.       — Я ничего полезного не сделал.       Неловко уркает стягивающийся до тошноты желудок. По обычаю пропущенный ужин даёт о себе знать. Минхо почти закатывает глаза. Как же ему осточертело это перманентное чувство голода!       — Ты предоставил нам место встречи, — не придавая значения звуку, поправляет его Джисон с важностью, — и светил своим красивым лицом. Разве ты не заслуживаешь какой-нибудь коржик за это?       Очевидно, вопрос риторический. Вор липнет к прилавку, выбирая, чего бы прикупить на только что заработанные деньги. А Минхо отключается, когда совершенно естественным жестом перед ним появляется его доля. Буквально несколько купюр, но его.       Он обслуживает заказ Джисона. Разогретые в микроволновке сосиски в тесте жгут. Большой кусок выпечки Джисон отправляет на растерзание своим щекам, жуёт со стоном услады, моргает выразительными глазами:       — А ты чего не ешь?       Перед Минхо дымится вторая сосиска в тесте, которую он стыдливо игнорирует, сгребая пахнущие железом и измазанные в микробах купюры поглубже в карман, туда, к ключам.       — Нет, я… Не буду лучше себе покупать.       — Не парься, я оплачу.       Джисон не задаёт лишних вопросов, и Минхо, с долей опаски и нетерпения распечатывающий горячий целлофановый пакет, благодарен ему за это.

* * *

      Клиенты и клиентки, пестрящие своей разнообразностью, сменяют друг друга естественно. Особенного контингента среди них не выделишь — Минхо пытался, но попадались то пожилые, то молодые, то мужчины, то женщины, то зажатые, то открытые… Не было разве что подростков.       Сделки проходили мирно. К ним вполне возможно привыкнуть, а вот к муравейнику постоянных вопросов вместо мозгов — едва ли. В памяти ярко откладывается, как Минхо впервые берёт в руки Ифибрил.       Это случается дома у Феликса, причём совершенно спонтанно. На легальной работе у Ли выходной, а встреча с очередным клиентом назначена. Иначе говоря, Минхо там абсолютно не нужен, но мнение Джисона противоположно. За полчаса до сделки они в неловкой от недостаточной близости атмосфере идут к Феликсу, чтобы взять у него товар.       — Ты хочешь спросить что-то, — констатирует Хан, пока они в своре городских ждут зелёного подмигивания светофора. Машины текут по перекрёстку. В небе накурено.       Минхо не то облегчённо, не то загруженно вздыхает. Его ответ перебивает тронувшаяся несколько вперёд толпа. Красный ещё горит, однако вот-вот сдаст позиции. Минхо не задумываясь шагает за всеми.       Джисон тянет его назад за рукав толстовки.       — Знаешь, сколько аварий перед дорогой на трамвайных путях случается?       Ли цокает, не выдавая даже самому себе, как приятно-крепко ощущается чужая ладонь на его рукаве. Одичал совсем без общения, кажется.       Они преодолевают пешеходный и продолжают лавировать по знакомым с детства районам. Джисон отпускает его рукав лишь тогда, когда из гущи суетного люда они сворачивают в грибные зоны расписных гаражей. Безликие мимопроходцы, сколиозные берёзки, дешёвые вывески, серый кирпич.       — Долго ещё?       — Не особо. Ликс живёт в новостройке за гаражами. У него классно, даже отопление есть.       Минхо присвистывает.       — И ты позвал меня вместе ему позавидовать?       — Не только, — оценивает Хан. — Потихоньку буду тебя со всеми знакомить. Ты понравишься Ликсу, не ссы.       — Откуда такая уверенность? — Минхо отпинывает подвернувшуюся пивную банку и начинает гонять её, как мяч. На третий пинок она отлетает дальше задуманного, и Джисон принимает пас. Огибая гаражи, они по очереди трещат жестянкой.       — У нас с ним одинаковые вкусы.       Минхо пинает мимо. Связь со здравым смыслом накрывается. В некоторой опаске он поворачивается к Джисону и при виде его самодовольного лица принимает вечно верное решение — перевести всё в шутку.       — Боюсь, тогда он мне не понравится.       Хан заряжается удивлённым смехом, отпущенным в собственные ладони, и пихает Ли в плечо, без задержек получая сдачи.       Шуточное, но пылкое толкание длится до тех пор, пока Джисон не прибегает к запрещённому приёму и не отходит назад в ту самую секунду, как раззадоренный Минхо наваливается на него. В результате тот чуть не падает без точки опоры, вовремя подхватываясь пронырливыми руками преступника. Джисон наполовину обнимает его, заглядывая в лицо.       — Порядок?       Частично.       Кислотные граффити, искусство мата — исключительной яркости пятна на городской шкуре. Они так и стоят, не зная, как и когда расцепиться. В руках Хана невыразимо мягко. Ни одной дельной шутки во спасение ситуации не приходит на ум.       В особенности после того, как Джисон наклоняется к его плечу. Вдыхает, приникая сопливым носом к толстовке, и кривит губы.       — Ты куришь?       Стекло трескается. Ли терпеть не может этот вопрос. Он прекрасно знает, что от него всегда несёт перегаром, хотя ни к сигаретам, ни к алкоголю он в жизни не притронется. Вся его немногочисленная одежда разит табаком и спиртом не по его причастности.       Кто угодно и что угодно будет так пахнуть, если зайдёт в его дом.       — Нет. Мы идём?       — Угу.       Джисон ошибку понимает по сменившемуся тону, отцепляется словно бы нехотя и дальше ведёт. Молча.       Дом Феликса оказывается одним из с пылу с жару построенных зданий с заоблачной высотой и такой же стоимостью квартир. Их существование, притиснутое к острым гаражам и брошенным избам, — сплошной анекдот. У кипера Детей либо семья благополучная, либо по уши в долгах купающаяся. Второе звучит правдоподобнее.       Чистые на редкость кнопки пиликают. Домофон надрывно трезвонит.       — Кто? — доносится в искажении техники низкий голос.       — Я.       Трель оповещает о дозволении войти. Подъездное тепло окутывает их, но это не подъезд в классическом понимании. Не подвальная сырость, не сбитые ступеньки, не перегоревшая лампочка и не столкнувшиеся лбами двери. Даже в больнице менее культурно, чем здесь. Кабинка консьержки, просторный и светлый зал, высокие растения, два или три лифта — Минхо не успевает сосчитать, потому как Джисон утаскивает его от консьержки подальше.       — Меня эта бабка недолюбливает, пошли лучше по лестнице. Чужих сюда стараются не впускать.       Минхо почти смеётся. У них на лестничной клетке под почтовыми ящиками недавно несколько ночей кряду спал, занимая всё пространство, непонятный алкаш, приволочивший матрас с помойки.       — Нам открыл папа Феликса? — спрашивает он. В присутствии родителей незнакомого парня будет неуютно.       — Это был Феликс.       Но голос…       — Ему чё, сорок?       Джисон хрюкает от смеха.       — Это называется переходный возраст.       Хан торопит, растягивая ткань чужого рукава и одним шагом перескакивая через ступени три. Он сам же и выдыхается к четвёртому этажу. Отвязывается от Минхо, опирается на барьер открытого балкона. Такие балконы располагаются на каждом этаже, соединяя бесконечную лестницу. Минхо не рискует подходить — они большие и даже без стекла. Да и не устал он.       — Слушай, извини, — Хан восстанавливает дыхание, — если я сказал что не то. Правда.       — Проехали. — Карман Минхо шевелится и позвякивает. — На какой нам этаж?       — На пятнадцатый.       Сердце плавно перебирается в пятки.       Передохнув, они возобновляют подъём, избегая лифтов, чтобы не напороться на жильцов. Все друг друга якобы знают и про постороннее лицо могут доложить.       — У меня такое чувство, что это и есть самая криминальная часть твоей работы, — отшучивается Минхо, лишь бы увести собственный фокус с наращиваемой высоты и слабости в коленях. Цифра восемь над дверью следующего балкона. С него — вид на далёкие многоэтажки и путаницы динамичных дорог под удушливым ободранным небом.       — Не смеши меня, а, и так дыхалка ни к чёрту.       У Ли тоже, но это из-за увеличивающегося в геометрической прогрессии страха. Он смотрит себе исключительно под ноги и немного отстаёт, хотя даже не чувствует сопротивления мышц.       — Хэй?       Джисон останавливается прямо на десятом балконе, позволяя неуклюже врезаться в себя.       — Ссыкуешь, что ли?       Минхо незаметно кивает, ибо страх приподнять подбородок величиной с само здание. Он чудом переставляет одеревенелые ноги, когда Джисон разворачивает его спиной к треклятой высоте.       — Посмотри-ка на меня.       Собравшись, Минхо смотрит. Весь ужас сосредоточен позади, и он холодом августовского ветра дышит в затылок. А если Джисон сейчас столкнёт его? А если они прямо у края?       — Мы можем проехать остатки на лифте или пойти по общей лестнице, — предлагает Хан без намёка на раздражение.       Чуть ли не с собачьей импульсивностью Минхо мотает головой (больше из привычки отказываться) и закономерно об этом жалеет. Любое движение выбивает драгоценную устойчивость из-под ног.       — Как хочешь. Нам немного осталось. Держись за меня тогда.       В переплетении локтей с Джисоном становится попроще. По крайней мере, так твердит самовнушение. Последние этажи они поднимаются в максимальном отдалении от кружащей голову высоты.       Наконец-то! Пятнадцатый этаж в своей белизне, долгожданности и возвышенности напоминает самый настоящий рай. Хан без колебаний давит звонок. Изнутри верещит звук, похожий на птичий.       Щёлк-щёлк. Внутренние замки тяжело клацают, и дверь в сантиметре от удара по носу. На пороге высится парень в кигуруми единорога из две тысячи семнадцатого. На белом животе темнеют пятна соуса, коричневая чёлка выпадает из крысиного хвоста. Талия яблочного сока впадает — парень шлычкает напитком.       — Феликс? Я Минхо. — Ли бодро тянет вспотевшую руку.       — А я Хёнджин. — Высоченный парень хихикает, даёт им пройти. Джисон входит первым и волочит Минхо за собой.       — Фармацевт? — в смятении припоминает. Минхо... не так себе его представлял.       — Он самый. — Хёнджин единожды проворачивает замок, теснясь в телах гостей, и после льнёт к шкафу, погрызывая трубочку. — Обо мне этот засранец не предупредил, да?       Джисон по-хозяйски, парой рывков сбрасывает обувь и ветровку, не удосужившись воспользоваться плечиками.       — Сейчас обоссусь, — фальцетом пропевает он и хлопает ближайшей дверью.       Минхо приравнивает это к предательству.       — Фу. — Хёнджин ярко морщинит скульптурное лицо и кидает опустевший сок в развалистый мусорный пакет, приготовленный к выбросу у стойки с обувью. — На обратном пути выкинете, ладно? Ты не стремайся, проходи. Чай хочешь?       — Мы на пару минут! — перекрикивает Джисон журчание из туалета.       — Не мешай мне быть вежливым!       К тому времени, как бурление унитаза, шипение крана и лязганье выключателя прогоняет Хана из уборной, Минхо уже сидит на свалке диванных подушек в ухоженном зале и роется пальцами ног в ворсистом ковре. Квартира хорошая, новая, комфортная. Тихая. Она напитана запахом чужого, но не чуждого дома. Наедине с незнакомцем от этого, правда, уютнее не делается.       — Солнце, где Ликс? — застёгивая ширинку, спрашивает Джисон Хёнджина.       «Солнце», — изумляется мысленно Минхо.       — В магаз вышел. Мусор как всегда, балда, оставил. У нас молоко прокисло, а ему опять приспичило напечь блинов. — Тот потягивается, едва не доставая до потолка. Всё в нём преисполнено какого-то искреннего, очаровывающего самолюбия. — Вы не пересеклись? А, ты наверно опять по лестнице поднимался.       Двумя пальцами Джисон велит идти следом, и Минхо идёт.       Ифибрил они хранят… в коробке. В коробке под двуспальной кроватью за крылом розового пледа в мило неубранной комнате. Всё больше сомнений берёт, в надёжную ли группировку Минхо залетел.       — Не делай такое лицо. — Джисон заворачивает одну из стерильно-белоснежных упаковок в матовую плёнку. — Ну да, в коробке под кроватью. Что такого? За хранение Ифи максимум административка.       Минхо ворошит себе волосы, переключаясь на полную препаратов смерти коробку у своих коленей. Обычная, из-под обуви, она содержит стопки однотипных до мозолей на глазах «лекарств».       Из интереса он подхватывает один экземпляр. Крутит-крутит пальцами, но ничего сверхъестественного не чувствует. На Джисоне тоже ни мазка эмоции не написано. Достаточного ли это уровня обыденность для него — распоряжаться средством гибели, — чтобы сохранять равнодушие? И самое главное…       Разумеется, вбрось импульсивно себе всю пластинку в рот — и да здравствует отравление. Никакой смерти ни от одной, ни от кучи таблеток Ифи в момент не наступит. Это постепенный, подготавливающий организм к внезапной остановке сердца процесс, за время которого ты имеешь шанс передумать.       Или шанс решиться окончательно.       Минхо кидает Ифибрил в коробку.       — Ты никогда не думал..?       Хан улыбается, откусывает скотч.       — Так вот о чём ты хотел спросить. — Закончив, он прикрывает коробку и отпинывает её на место под кроватью. На пухлом матрасе пружинит готовый товар. — Думал ли я взять Ифи для себя?       Минхо щипает ковёр за волосы. Кивает.       — Конечно. До сих пор иногда думаю.       Не ожидающий такой откровенности, Ли глупо махает ресницами.       — Мы все думаем, мне кажется. И я не только про Детей. В какой-то степени это логично? По той же причине большинство людей, если будет иметь свободные деньги, захочет их потратить. Дают — надо брать.       — И почему ты не берёшь?       Вне спальни начинает гудеть электронный чайник, потрескивая накипью. Крупные глазёнки Джисона жалят Минхо, рискнувшего отодрать взгляд от пола.       — Не знаю.       В дверной проём просовывается каштановая макушка, и весь настрой обсыпается.       — Засранцу кофе без сахара, а тебе? — доброжелательно обращается к Минхо Хёнджин. Джисон не оглядываясь вытягивает в его сторону средний палец.       — С двумя ложками сахара, — пробует благодарно улыбнуться Ли. Господи, как давно он не пил кофе. — Стой, кто-то пьёт кофе без сахара?..       Несмотря на то что на языке вертится очевидный ответ — те, у кого нет денег на сахар.       — Во-во, я про то же ему говорю. — И за без конца кивающей головой дверь захлопывается.       — Кстати, — Минхо понижает голос, подбирая слова, — почему он здесь?       — Джини-то? — Хан кулаком подпирает жидкую щёку. — Они с Ликсом живут вместе.       — О-о-о, — понимающе тянет Минхо, хотя на деле понимает ничтожно мало. — Я думал, это ты лучший друг Феликса.       Надлом брови.       — Так и есть. Хёнджин его парень.       Рот Минхо округляется.       — Оу.       В окне тучи наслаиваются друг на друга. Ли притворяется, что они и есть центральный предмет его интереса. А в голове у него — комичное жужжание помех. Дети не гомофобны. Минхо бы пошутил, что даже в этом они против закона. На преступную шайку они тянут всё меньше. Чего стоит один Хёнджин в дурацкой пижаме и с идеальным пробором волос. Какой из него нарушитель? Судя по просмотренным авам, на грозу района больше всех смахивает Чанбин, но это потому что ему мышцы для перетаскивания грузов нужны. Джисон — куда ни шло. От типичного с виду гопника в последнюю очередь ждёшь неравнодушия к собственным клиентам, ласковых прозвищ и, тем более, толерантности.       — Это проблема? — звучит серьёзнее от него.       — Что? Нет, конечно, нет. Просто не ожидал.       Не ожидал, что у людей в паре районов от него может сложиться настолько лучше. Им тоже нравится свой пол, но они находятся в счастливых отношениях; живут в собственной безопасной квартире, гостеприимной для имеющихся близких; с чаем и кофе, в конце концов.       Почему?       — А ты считаешь, что лучший друг может быть только один?       К переводу темы Ли с трудом адаптируется.       — Слово «лучший» это и подразумевает, — ёрничает он.       — Да брось. Для меня все мои друзья лучшие.       Выключатель чайника щёлкает на всю квартиру. Под бульканье кипятка Хёнджин зазывает:       — Хватит там шептаться! Пейте кофе, пока не опоздали!       Шлёпнув себя по коленям, Джисон выпрямляется на худых ногах и плетётся к двери, напоследок кинув:       — Бери Ифи и догоняй, Минхо.

* * *

      Он зовёт его гулять.       Первая логичная мысль — Хан завуалированно вызывает его на непредвиденную кражу. Он предупреждал, что такое может быть, всё-таки вторая роль Минхо в составе Детей — отвлекающий манёвр. Кого-то картинно толкнуть, увести внимание толпы громким казусом, завлечь, притворившись навязчивым рекламщиком… Минхо перебирает всевозможные стратегии, а Джисон отправляет ему фотографию кассы из той сети магазинов, что он некогда ограбил, и спрашивает, какой шоколадный батончик им купить.       Минхо тупит, а потом просит Nuts.       Даже если это какой-нибудь там шифр, он его не понимает и через десять минут выходит к себе во двор в том же, в чём и всегда. На двойных качелях его ждёт Джисон с повёрнутым назад козырьком кепки.       Это первый раз, когда они встречаются столь… неформально.       — Зачем позвал?       — Rude. — Джисон деланно хмурится и вместо приветствия протягивает ему шоколадку. Минхо стоически игнорирует незнакомые иностранные слова, то и дело мелькающие в его речи. — Я уж собирался помереть с голоду.       Минхо хочет усмехнуться: он тоже.       На замену этому он молча садится на противоположный край качелей. Джисон чуть привстаёт, чтобы дать ему дотянуться. Распределение веса по всем законам ненавистной физики клонит Минхо к земле, а Джисона поднимает. В ожидании реакции Минхо распечатывает шоколадку, однако Хан без задней мысли уже уплетает свою за обе щеки. Пора признать, ест он чудовищно мило.       От сладкого на голодный желудок, скорее всего, будет подташнивать, но лишний раз показаться чудаком не хочется, поэтому Минхо тоже начинает стачивать небольшой батончик. Подступающий сентябрь пахнет бензином. Жухлая, примятая бродячими собаками трава медленно выжимает из себя соки. Джисон издаёт короткий смешок на то, как туго Минхо, противоборствуя ветру, затягивает на лице капюшон отцовской толстовки — прошитой перегаром, зато тёплой. Актом мести за насмешку Ли толкается от земли, резко направляя себя вверх, а Джисона вниз.       — Блять! Не делай так больше!       Спокойно опускаясь обратно, Минхо делает победный надкус.       — То есть ты позвал меня просто так?       — А ты против?       Ли качает головой — отрицательно. Он давно ни с кем не гулял и был уверен, что обычаи эти остались младшим годам, когда зимой, затемно, по заветному окончанию второй смены они всем классом собирались, чтобы полить деревянную горку водой и кататься на самодельном льду, а потом приходили домой алыми, мокрыми, с иглами мороза в ляжках, да держали онемевшие ноги в тазике с горячей водой и порошком горчицы.       Джисон и Минхо устанавливают мерный темп скрипучих покачиваний, время от времени сталкиваясь взглядами и ничегошеньки не говоря. Иногда Джисон играется, отталкиваясь слишком резко, отчего дух захватывает лететь вниз и приходится каждый раз ждать ножа в спину. Однако, у всего этого такой сладко-горький привкус детства, что возражать незачем.       Во дворе, охраняющимся прямоугольниками домов-близнецов, практически не бывает солнца. Гибкий стан берёз и возведённые на снесённых избах высотки бережно прячут пустые площадки в тени, но порой, утром выходного, лучи отскакивают от окон и тайком проникают во двор. Время идёт, и солнечный шар вываливается из-за грудей облаков; едва качель поднимает Джисона на самый верх, его застеленный чёлкой лоб золотится.       — Ифибрил создавали, чтоб снизить уровень насилия и повысить средний возраст мужчин.       Сбегав к мусорке и выкинув фантики, Джисон как ни в чём не бывало заводит разговор, словно уже начатый ранее. Минхо не спрашивал у него ничего подобного. Максимум — намеревался спросить.       — Повысить средний возраст мужчин?..       Они бредут уже к одиночным качелям. Минхо неожиданно ускоряется и плюхается на них первым, словив разочарованный взор Хана, принимающегося бренно, но справедливо раскачивать его. Старые крепления опасно брякают.       — Ты не слышал? По телеку, помимо пропаганды, конечно же, всё время трещат о нашем демографическом кризисе. Мужчины умирают рано. Кто сопьётся, кто сторчится, кому в драке в последний раз прилетит.       Несмотря на занятость рук, он придаёт словам форму плавной жестикуляцией, характерной ему в моменты долгих объяснений. Это одна из первых деталей, что Минхо в нём выделяет. Пальцы движутся так, словно могут выражения пощупать, вылепить их контуры, вживую сотворить.       — Не раскачивай больше! Щас будет ещё одна ранняя мужская смерть, если ты меня солнышком раскрутишь.        — Хорошо, солнышко, — прыскает Джисон и примирительно растопыривает ладони.       До Минхо не сразу доходит, что солнышком в шутку называют его. И сердце ёкает. От скорости качелей наверняка.       — Anyway, — Хан запрыгивает на железный прут между опорными столбами и глазами измеряет, как Ли раскачивается туда-сюда, — у нас статистика мужской смертности, в том числе суицидов, бьёт рекорды, потому что агрессии много. Но если будешь знать, что сможешь к пятидесяти уйти безболезненно, то терпеть станет легче, согласись. На это и рассчитывали.       — Оправдалось?       — Не-а. — Джисон скромно улыбается. — Даже уровень преступности не спал. Люди бьют, потому что хотят бить, а не потому, что хотят смерти. И неважно, своей или чужой. Сынмин ещё говорит, государство опять забыло, что оно бедное. Во всяком случае, если бы у населения была нормальная покупательная способность, нашей работы бы не было. Ты вообще видел цены на Ифи? У нас вдвое ниже!       Минхо шоркает ногами по земле, останавливает качели и греет руки о дыхание. Чем дольше они на улице, тем больше сушатся щёки и немеют пальцы в кроссовках. Зелёно-жёлтые кроны искрятся. Вскаркивают вороны, согнанные автомобилем, паркующимся у наполовину похороненных в земле цветных шин.       — Замёрз? — замечает Хан, болтающий ногами в воздухе. Минхо неопределённо жмёт плечом. — Одевайся теплее, не май месяц.       — Во что? В пуховик?       — В ветровку.       — Нет у меня ветровки.       Джисон соскакивает со своего места, и Минхо, картинно постонав, без приглашения движется за ним. Они подходят к полукруглому турнику со стёртой от следов ног краской — к лазалке, если по-нашему. Рядом такая же, но значительно больше.       — Надо двигаться, а то заледенеешь. Слабо без рук пройти?       — Пф. Напомни, в каком ты классе?       — Спроси у своей мамки.       Не веря своим ушам, Минхо непредсказуемо начинает хохотать. Джисон гордо выпячивает грудь, а губы его червяком вьются. Вытягивая якобы разочарованное «О-о-о-й-й», Ли всё же ставит стопу на первую перекладину той лазалки, что побольше.       Взрослый же.       Уже на четвёртую он шагает нетвёрдо. Раскинутые руки дёргаются, цепляясь за призрачное равновесие. Конструкция не шибко большая (примерно по талию будет), но Минхо забывает предусмотреть, что ближе к середине даже такая высота покажется ему сущим кошмаром.       А назад идти немногим менее безнадёжно, чем вперёд.       — Руку, — командует Хан.       Ноги слегка сгибаются, Минхо подаёт ему сиреневую от холода руку и осторожно минует вершину. Последние перекладины он, осмелев, побеждает одним прыжком. Земля больно отдаёт в подошвы.       — Окей? — убеждается Джисон, подбадривающе встряхивая его руку и отпуская.       — Окей, — убеждает Минхо, не успевая перевести дух и…       — Ты тактильный?       Осколки листьев под кроссовками. Играется серьгами алых ягод пряно-оранжевая рябина, юбка-побелка её ствола обливается тенями. Очаровательный стройный стан, пышнота волос цвета идеально пропечённого теста — обычное дерево.       — Э-э-э… А что?       — Просто спросил.       — Не просто. — Ли безобидно пихает его в плечо. — Колись давай.       Джисон впервые за время их знакомства похож на человека неуверенного, выдавая залпом:       — Я мог бы погреть твои руки. Вижу же, что ты замёрз. Вот и спрашиваю, не будет ли тебе некомфортно держать меня за руку.       Минхо не отвечает, тщательно раскладывая информацию по запыленным полочкам разума.       — И вообще… Можно ли мне с тобой… Быть, ну, тактильным?       Вся информация, если быть честным, валится из рук. А тактилен ли Минхо? Он по умолчанию считал, что нет, что ему и в одиночестве краше, чем вне его, что в общении смысла в принципе нет… Но сейчас он был бы, наверное, не против. Да, не был бы.       — Можно, — соглашается он, успокоенный тем, что Джисона тоже происходящее частично смущает.       — Точно? Если ты не хочешь, то без проблем.       — Нет, я хочу, — поспешно заверяет Ли и чуть было не гримасничает на то, какую нелепость только что сморозил.       Лицом к лицу: Джисон аккуратно дотягивается до его руки, помещает в кувшинку собственной ладони морозистые фаланги и, вернув себе уверенность, стремительной лозой впутывает свои пальцы промеж чужих.       Не давая себе передумать, свободной рукой Минхо лезет ему в рукав ветровки и легко смеётся, когда выражение Джисона идёт трещинами, извлекая из горла жалобный вой.       — У тебя кровь хоть циркулирует?       Наслаждаясь теплом и вернувшимся в прежнее русло настроением разговора, Минхо довольно произносит:       — К сожалению.

* * *

      Подземный переход переваривает людей круглосуточно. От разбитого асфальта извечно тёмных тоннелей отскакивает бесконечное эхо, как желудочным соком смазывающее стены. Подвальный запах не выветривается, несмотря на постоянную открытость; свет никогда не проведут, и так и будут в его отсутствии сновать по сырым коридорам чёрные фигуры.       Это больше похоже на вымышленное Кингом пристанище, чем на нашу повседневность.       Подчистую седой, но жилистый и бодренький мужчина сбегает по ступеням в подземку среди десятка сродных ему людей. Ноги по лесенкам, как пальцы по клавишам; руки расслабленно болтаются в карманах. Хоть глаз выколи: единственной лампой исправно служит дневной свет из размноженных выходов наружу, но чем дальше от них, чем глубже в систему тоннелей, тем неразличимее окошки позакрывавшихся ларьков с жвачками да сигаретами.       На мужчине спортивная куртка и налёт жизненной усталости. Зрение, по годам слабнущее, уступает наученности маршруту. Седоволосый почти нащупывает поворот.       — Стоять!       Рефлексы диктуют притормозить, проверить: ему, не ему?       — Да-да, ты! Стой на месте!       Голос молодой по тоннелю несётся, что птица. Сверху грохочут автобусы, легковушки и шаги-шаги-шаги. Мужчину догоняет силуэт, во всём теле которого читается, не выражаясь литературным языком, наезд. Лицо обложено мраком.       — Карманы выверни!       — Чё?       — Карманы выверни, говорю! Ты у меня кошелёк скоммуниздил?!       Мужчина чешет висок, хотя поднять руку после целого дня на стройке стоит немалых усилий.       — Кошелёк?       — Карманы покажи и увидишь! Ты ж меня в темноте обчистил! Думал, я не соображу?       Начиная раздражаться, мужчина выворачивает карманы куртки, предварительно вытащив пачку Ифибрила, лежащую в одном из них. Полуслепой просвет со входа едва-едва обдаёт белые контуры препарата.       — Обыск ещё, может, устроишь? Не я это.       Но информация о карманнике, разгуливающем поблизости, непроизвольно гонит руки проверить самое ценное в задних карманах штанов. Телефон, портмоне, карта, ключи… Всё на месте. Ифибрил отправляется обратно в карман куртки, так называемое ценное — в другой. На всякий случай. Парень досадно матерится сквозь зубы. Оставляя его, мужчина снова движется вглубь, ощупывая хладную стену, чтобы не пропустить поворот.       А из-за этого поворота на него налетают. В подземном переходе это дело рутинное.       Это не жёсткое, но неожиданное столкновение, отбрасывающее прямиком к взвинченному пареньку-потерпевшему.       — Да сука, по сторонам смотреть не учили? — плюётся тот, гневно сжав за куртку разориентированного мужчину, прежде чем его оттолкнуть, пихнуть вдобавок третьего человека и засеменить прочь.       Закипает ответная ярость, и мужчина шлёт оскорблений ему вдогонку, нервно разглаживая свою куртку.       — Блять, телефон, — оправляется и тот, кто врезался. — Вы мне не посветите? Я походу телефон выронил.       Здравомыслящее желание послать его контролируется тем, что вокруг всё ещё есть люди. Руки вновь лезут за телефоном.       Телефон-то есть, портмоне, ключи и карта — тоже. А вот другой карман пустует.       — Таблетки ещё поищи, — включая фонарик, говорит мужчина со всей своей сдержанностью. Если кто-то из прохожих сейчас наступит на его недешёвую покупку и повредит её…       Ни телефона, ни Ифибрила. Врезавшийся, шарящий по бетону, начинает нетерпеливо хныкать:       — Как так-то? Я даже не слышал, как он упал…       Не слышал, как он упал. Мужчина тоже не слышал, а должен бы, учитывая здешнее эхо. Так может, не падало ничего? Воспалённые от бессонницы глаза чуть не рассекают пространство — до того резво они мечутся к противоположному концу тоннеля, где под рассеянным светом ходко уносится тень ограбленного парня.       Или ограбившего.       — Стой! — кричит мужчина и немедля срывается с места. Парень, не оборачиваясь, переходит на бег.       Он украл!..       ...Минхо встаёт с пола, неприязненно отряхивает руки и, заворачивая за угол, оглядывается на то, как с набатом топота за Джисоном гонится хоть и седой, но физически подготовленный мужчина.       Ли отсчитывает повороты, как они и договаривались. Навстречу ему — вечный двигатель людей. Сердце будто собака, душащая сама себя на цепи. Карман толстовки тяжелит пачка Ифи, которую Джисон пропихнул в него, когда с хорошо отыгранной злобой столкнул Минхо с дороги.       Боже, они реально это сделали.       Минхо не может видеть прохожих лиц, но под кожей его копошится предчувствие, что кто-то да точно всё раскусил. Как бы Джисону ни было сейчас, украденное на каждом шагу бьётся о живот Минхо и именно он в зоне риска. Шкала эмоций норовит расколоться.       — Подождите!       Вздрагивание простреливает плечи. Сдуру Ли едва ли не останавливается, но вместо этого по неопытности совершает другую ошибку и ускоряет ход. Во рту раскаляется пустыня. Мужской, искажённый эхом бас повторяется уже ближе:       — Подождите!       Это необязательно его окликают. Но вдруг его? Вдруг его тоже попросят показать карманы? Он слишком близко к свету, чтобы незаметно избавиться от их содержимого и выйти сухим из воды. Воды… Как же ему хочется воды…       — Да стойте же! — Хватают за локоть, ударяют близостью голоса.       На ватных ногах приходится развернуться, царапаясь языком о нёбо, сглатыванием — о глотку. Потные ладони — это уже кулаки, зарытые в карманы. Цокот бесконечных ног, осадивший по периметру, мешается в ушах. Из тени показывается незнакомое пожилое лицо с тонко раскатанными губами.       — Это Вы ключи обронили? — И дедушка невысокого роста крючками-пальцами потряхивает родную связку ключей.       Два ключа от квартиры, один от домофона, один от школы. Никакого брелка. Немного погнутое кольцо — и всё на том.       — Фух, спасибо. — Мышцы обмякают, и Минхо принимает вещь, ласкаясь слухом о знакомый звон. — Я и не заметил.       — Будьте внимательнее, — добродушно отзывается дедушка и сливается с течением людей.       Как случайную находку, Ли долго рассматривает связку на расправленной ладони. Он был в таком мандраже, что не придал значения облегчившемуся карману. Если бы не дедушка, пришлось бы ой как несладко с восстановлением.       А ворованное по-прежнему теплится в толстовке.       Со спины налетают, и Минхо аж вскрикивает. Джисон, запыханный, красный и незаконно лохматый, тоже уставляется на него во все глаза.       — Чё визжишь-то?       Ли щипает переносицу.       — Оторвался?       — Если бы, — бухтит Хан. — Он меня на раз плюнуть догнал и стал прессовать. Ей-богу, думал, врежет. Я прикинулся дурачком, напридумывал, что дал дёру от страха, что он мне взбучку устроит. Страх даже играть не надо было. Карманы пустые показал, ещё раз на бумажник нажаловался — лапши навешал, короче, и он всё проглотил. Пошёл Ифи искать там же, где ты на него налетел, так что нам лучше сматываться.       Найдя ближайший выход, они поднимаются по лесенкам с той стороны, что предназначена для колясок и никогда не используется по назначению, потому что, простите, при таком спуске легче расшибиться на пару с ребёнком. Выйдя на свет, под кашель простуженного города, они как незнакомцы распускаются врозь и пересекаются уже в безопасной, исписанной граффити арке жилого дома, лишь там давая волю эмоциям.       — Прокатило, ёпта!       Они отбивают друг другу больнючее «пять» и улыбаются так, что намороженные щёки вот-вот захрустят. Джисон скатывается по разрисованной дугообразной стене, чтобы угомонить до сих пор не пришедшее в норму дыхание.       — Ты бы заранее предупредил. А если бы меня дома не было? — наконец-то высказывается Минхо, нарочито пнув ухабистый асфальт возле Хана.       — Об этом нельзя предупредить. — Джисон задирает голову и мокро прочищает горло. — Хёнджин пишет мне прямо во время покупки. Ты круто справился, не кипятись.       Минхо ещё секунд пять жжёт его недовольным взглядом, но, понимая, что эффекта это никакого не возымеет, выдыхает полной грудью весь стресс, накопившийся с той минуты, как он посреди дня получил сообщение о том, что ему срочно нужно пересечься с Ханом через две остановки.       План был ненадёжен, как китайские часы, ибо продумывал его Джисон на ходу. Встретясь с ним спустя преодолённые бегом остановки, Минхо ужаснулся полной бесконтрольности действия, но дать заднюю не мог, как бы ни хотелось. Хёнджин, помимо внешности покупателя Ифибрила для его опознавания и данных о месте жительства, высмотренных из справок, отписался о жалобах мужчины насчёт подземного перехода, где до него по пути в аптеку докопались попрошайки. Джисон с Минхо отследили покупателя и на коленке сообразили план.       — Проблема в том, что у него руки в карманах…       Камеры на проезжей части если и были, то в подземке — точно нет. Тут и умение быстро бегать пригодилось: Минхо пулей перебежал дорогу, чтобы зайти с другого конца, «заскучать» у поворота и ждать, пока Джисон разыграет свою сценку с целью убедиться, где же у мужчины лежит Ифибрил. Дальше Ли оставалось немного подыграть и заняться тем, что он умел лучше всего, — уносить ноги.       В отличие от Джисона. Корка румянца, блеск глаз, худая шея и гранитные контуры профиля. Он такой… бесящий.       — У тебя вместо лёгких что, мешок от пылесоса? С такой дыхалкой, если опять придётся убегать, нам кранты.       — Не придётся. — Джисон усмехается через боль в горле. — Мои пальцы знают своё дело, твоя мамка подтве...       Вздох.       — Во-первых, фу. Во-вторых…

* * *

      — Да подожди ты! — пыхтит Джисон сзади.       — Мы даже не добежали до футболки, — ровным тоном, не замедляя бег, отвечает ему Минхо.       — До кого?       С хрипом сдавшись, Джисон переходит на развалистый шаг, а вскоре и вовсе укореняется на одном месте. Сплёвывает мокроту, клонит корпус к оплаканной ночным дождём земле. Закатив глаза, Минхо делает разворот, трусит к нему и, продолжая лёгкий бег на месте, расшифровывает:       — До футбольного поля.       — Кто называет его футболкой? — Хан с горем пополам выпрямляется и так же с горем пополам прогибается в спине. Витки пара опадают с его рта. — И кто, блять, начинает пробежку прямо от дома?       Минхо счастливо шмыгает носом. Кто бы что ни говорил, а приятно быть лучше других.       Дождь, баюкавший от полуночи до утра, смыл с города краски, превратив яркую, тёплую гуашь в водянистую и блеклую акварель. В растянувшихся по дорожным ямам коричневых лужах отображаются проседающие провода, раз в минуту расплёскиваясь шинами. Небо притушено, задымлено. Зато воздух крепок и обилен, его пить — всё равно что ледяную ключевую воду.       Было боязно, что Джисон не согласится. На кой ему пробежки? Вернее, на кой ему пробежки с Минхо? Конечно, они стали общаться за рамками дела и по возможности устраивали вечерние прогулки; первобытное немногословие и полное незнание друг друга своевременно заменилось комфортной тишиной и увлекательными, последовательными разговорами ни о чём. Хан не стеснялся показывать, что хочет общаться с Минхо. Он многое говорил руками, что усыпляющей жестикуляцией придавали его речам объём, что воровали лёгкую смерть из карманов и сумок и что любили коснуться бедра, предплечья или талии. Поначалу Хан был с этим осторожным, как будто предполагая, что словесно о своих границах Минхо не станет заявлять. Разговаривая и в шутку жалея, Джисон пару секунд похлопывал его по лопаткам. Потом стал смелее, и рука расставалась с лопатками степенно, вежливо задерживаясь, поводя. Следом шли необязательные хватания за руку, а там и горячее, как обёрнутый салфеткой жирный кусочек пиццы, прикосновение к колену в поддержку самого примитивного разговора. Хан аккуратно щупал рамки нового друга, который и не забегал вперёд, и всё безмолвно разрешал, потому что, по правде говоря, никаких рамок не было.       Они были, например, с матерью, от физического контакта с которой Минхо разучился не кривиться. Они были с незнакомцами в школьном коридоре или с тошнотворно тактильными учителями, но не с Джисоном, нет. Если совсем уж честно, Минхо никогда не считал себя тем, для кого касания в принципе играют какую-то роль, однако в случае с Джисоном это было приятно. Чрезвычайно приятно и в то же время сомнительно — под действием и первого, и второго Минхо и позвал Джисона с собой. Их дружба казалась необычной, а потому лишней для того порядка жизни, с которым он пообвыкся, но день шёл за днём, а Хан всё меньше был исключением из этого расписания и всё больше становился его полноправной частью. Как сейчас, когда они добираются до взмокшего футбольного поля для совместной пробежки.       Минхо хочет проводить с ним время. Тот самый Минхо, который всю жизнь предпочитал друзьям одиночество, а если и приятно проводил с ними время, то сперва преодолял неохоту и никогда не инициировал встречи сам.       Помимо них, неспешный до зевоты кружок наматывает бабуля, вооружённая лыжными палками. Поле с гниющей в сердцевине травой примыкает к худосочному лесу. На асфальтированной полосе стынут лужицы, болтается на ветру дряхлая сетка футбольных ворот.       — Даже не думай. — Минхо ловит Джисона, собиравшегося вальнуться в сопревшую траву, за запястье. — Засрёшь всю одежду.       — Я не могу стоять, — по-ребячески жалуется тот и, видимо, в доказательство опрокидывается Минхо на грудь. Бисеринки пота, как роса, лижут ему виски и завивают на них горько-шоколадные прядки, вырвавшиеся из-под кепки. — А ты меня бегать хочешь заставить.       — Ты сам согласился, — напоминает Минхо не шевелясь. Не оттаскивает, не удерживает, а развешивает руки по швам и дышит терпким запахом чужого пота, сажающего тёмные пятна ему на неизменную толстовку. — Настолько плохо? Хотя бы круг пробежишь?       Через круг он задаёт тот же самый вопрос и таким образом разводит Джисона на три полных круга. Бабуля с пристрастием к скандинавской ходьбе посылает им поощряющие взоры, мол, так держать, молодёжь! Минхо бежит медленнее обычного, подстраиваясь под не свой темп, внимательно следит за тем, чтобы не перегрузить Джисона, и после третьего кольца таки разрешает ему разложиться на траве звёздочкой.       — Ты как? — спрашивает, садясь рядом на корточки.       — Хуже некуда.       — О, поверь мне, есть. — Похвалой выступает слабый шлепок по бедру. — Я ещё кружок сделаю. Ты долго не лежи, а то простынешь. Походи лучше, восстанови дыхание.       Джисон поднимает большой палец вверх.       Бег всегда был гарантированным способом очищения мысли. Минхо подружился с ним, наверное, в классе седьмом, когда находиться дома стало совсем уж невыносимо. Когда ломалось дыхание и горели мышцы, невозможно было думать о чём-то постороннем. Бежать, бежать и бежать, пока не иссякнут силы.       Но в этот раз раздумья не выветриваются.       Ли думает о том, как комфортно ему впервые за долгое время. Как странно и одновременно здорово, если кто-то бежит с тобой плечом к плечу. Это сантименты, которым он себя упрашивает не поддаваться, но вразрез со слякотью сентября нутро подтапливает нечто податливое и тёплое, как свечка, пока он незаметно для себя наворачивает дополнительный круг и подбегает к изумлённому Джисону, так и не вставшему с земли. На ветровке у того немножко грязи, травы и влаги.       — Ты случаем не олимпиец? Или вы с Чанбином общаетесь за моей спиной?       С наслаждением растягивая ноющие ноги и мысленно отсчитывая вдохи и выдохи, Минхо ничего не отвечает. Начинает короткую заминку, пытаясь о траву очистить носки кроссовок от плевков луж.       — Живой?       — Только ради твоей мамки. — Джисон снимает с сырых волос кепку и прикрывается капюшоном. — Блин, уши замёрзли и пить хочу позарез.       Потянув напоследок внутреннюю поверхность бедра, с удовлетворительной натугой в мышцах Минхо присаживается на одно колено возле Джисона и, повинуясь внезапной идее, просовывает руки тому под капюшон, чтобы задеть холодные уши.       Это же нормально, учитывая, как Джисон падок на касания?       Судя по опешившему выражению его лица — не особо.       — Стреляет? — спрашивает Минхо, запрещая себе выдавать неловкость. Джисон мелко кивает. — Надо растереть, а потом попьём на колонке. Для первого раза хватит.       Он несильно массирует мочки и хрящи, после чего просто прислоняет к ним ладони. Греет. Дыхание почему-то долго не восстанавливается, а Джисон закапывает свои огромные проницательные глаза в спящую траву футбольного поля и ни разу их не поднимает. Когда является мысль проверить мягкость его щёк, Минхо решает, что пора вставать. Джисон не спорит.       Колонка, ржавая и согбенная, как старуха, находится неподалёку, на неровном земляном возвышении. Минхо наваливается на тугой рычаг, запуская мощный поток воды, который ожидаемо, разбиваясь о землю, мочит обувь и штанины. Джисон быстро умывается, напивается, приникая ртом прямо к грязному крану, и минуту отплёвывается от привкуса железа. Щёки все рубиновые, нежные.       — Ты молодец, — в порыве искренности хвалит заветренными губами Минхо и на полпути останавливает руку, самозабвенно дёрнувшуюся, чтобы смахнуть капли воды с заточенного подбородка Джисона.       Тот смотрит на его разбитную руку. На Минхо. На руку.       Выставляет подбородок.       Поколебавшись, Минхо рукавом толстовки вытирает его. И никто из них особенно не уделяет внимания этому поступку. Вот такие границы они устанавливают, вот таким образом соединяются. У Минхо отныне новый друг.

* * *

      — Я сейчас обоссусь, — пропевает Джисон, скача с ноги на ногу. Минхо шлёпает его живот под трель домофона.       — Что, блять, с твоими почками? — Эмоциональность выдаёт его с потрохами, но поглумиться над этим Джисону не даёт оборвавшийся звук.       — Кто? — с помехами раздаётся из затёртой панели.       Какая-то старушка. Отлично. Минхо вдыхает всей юношеской грудью и заговаривает самым очаровательно-детским голоском, на который только способен.       — Здрасьте, я ключи дома забыл. Не могли бы Вы мне открыть?       Джисон тихо ржёт в ладошку, за что отхватывает второй удар по животу.       — Ты из какой квартиры? — помолчав, недоверчиво допрашивает бабушка. Минхо стреляет взглядом в табличку с номерами квартир, ютящихся в подъезде, и на ходу выпаливает:       — Из тридцать седьмой.       Так, чтобы этаж не совпал с той, куда они наобум позвонили. Бабка из пятьдесят первой нерешительно сопит в домофон.       — Пустите, бабуль, у меня мама до восьми работает. Я пытался своей соседке Лизе в тридцать восьмую набрать, но никого нет дома.       Поощрительно искривив рот, Джисон показывает ему два больших пальца вверх и суетливо укрывается капюшоном от внимания и без того безразличного мимопроходца.       — Лизке-то? — задумчиво шамкает челюстями пожилая женщина. — Бог с тобой, заходи.       Подъезд гостеприимно пищит. План, благодаря которому раньше ребятня пробиралась на крыши не своих домов, не стареет.       — А ты сомневался! — Джисон радостно влепляет Минхо по лопаткам, и тот, погундев на него для приличия, прошмыгивает в серость и сырость, напоследок оглянув пожухлый двор: старенькая поликлиника прямо в жилом доме с выбитыми зубами-лесенками на крыльце, похороненная под пылью и оранжевыми листьями девятка да жёлтое переплетение железок, кричащее про огнеопасность газа. Осень. Джисон ныряет за ним.       Им нужен второй этаж и как можно меньше паники. Благо, весь страх Минхо вытряс из себя по дороге, проев Джисону плешь о том, что их обязательно поймают, посадят и вообще казнят за милу душу. В самый ответственный момент он чувствует себя предельно собранным и готовым.       Готовым немножко повзламывать квартиры и немножко поворовать.       Всё началось с того, что Сынмин написал ему в личку. Сынмин. Ему, Минхо. В личку. До этого они, понятное дело, сходились разве что в общем чате, умудряясь при этом сохранять наибольшую дистанцию, чем кто-либо другой. У Минхо по отношению к этому парню (мужчине?) были одни предрассудки, то есть логичное для всякого человека раболепие перед учителем. Сынмин ведь был преподом, причём преподом в школе. По статусу он ничем не отличался от, например, невротической математички, которая лепила в журнал напротив фамилии Ли тройки, как наклейки на ноутбук. За маленьким исключением: Сынмин вроде как помогал несовершеннолетним проворачивать незаконный бизнес. В общем, он оставался в жизни Минхо второстепенной фигурой из рассказов некоторых Детей, с которой Минхо контактировал лишь тогда, когда они вдвоём грозились заблокать Чанбина и Джисона в беседе за бессмысленный спам.       Хотя Чанбин был админом.       Поэтому можно себе представить реакцию Минхо на окошечко с новым диалогом. Сынмин не стал формально здороваться, а сразу перешёл к делу.       Одна из его учениц на разборе результатов олимпиады, нехарактерно для неё провальных, проговорилась о причине, виновной в том, почему она понаделала ошибок в самом элементарном. Её родители собирались умереть. Она подслушала их случайно и в доказательство нашла на верхней кухонной тумбе задвинутые подальше упаковки Ифибрила в количестве двух штук. Одна — маме, вторая — отцу. Сынмин писал, что хочет «изъять», как он по-взрослому выражался, эту дрянь из распоряжения родителей девушки. Что бы ими ни двигало, нельзя было ранить дочь.       Почему Сынмин рассказывал об этом ему, а не Джисону? Это было первым, что Минхо спросил. Сынмин не утаил, что Джисон принципиально не брался за подобные заказы. Взлом квартиры — штука посерьёзней, чем обшаривание карманов в переходе, где всегда есть шанс слинять. Но Сынмин заверил, что это будет самый джентельменский взлом из когда-либо существовавших, что он всё продумал и что от Ли требуется одно — уговорить.       Стоит отметить, манера письма у Ким Сынмина была обезоруживающая. Он соответствовал самому стереотипному юристу с этими своими точками, непропущенными запятыми и стилем речи таким, словно он строчил отчёт со всеми деталями и вероятностями, а не просьбу о помощи. Впрочем, это возымело нужный эффект. Минхо, не зная отчего, и сам поверил, что убедит Джисона. Он и убедил.       С условием, что пойдёт тоже.       Они минуют почтовые ящики с такой спешкой, что едва не сбивают жестяную банку-пепельницу, живущую у распахнутой форточки, и забегают на второй. Тишина стоит хуже смерти. Сориентировавшись перед злополучным «38», Минхо снимает варежки и пихает их Джисону. Да, он надел варежки — не надо недооценивать киношный страх оставить отпечатки, за который его уже успели порядком высмеять. Думаешь, тебя с варежками не узнают? Знаешь, если мы собираемся грабить хаты, тебе стоит хотя бы иногда одежду менять. Нас же поймают так в два счёта. Видит бог, шутка у Джисона вышла на редкость хорошая.       Сейчас пока не смешно. Минхо достаёт канцелярский нож и присаживается перед замочной скважиной с осторожностью взволнованного будущего жениха.       — Ты внатуре умеешь взламывать замки канцелярским ножом? — шёпотом спрашивает Джисон.       — Ну да. Я как-то проворонил ключи и проночевал б в подъезде, если бы не поймал соседский вай-фай и не погуглил, как вскрыть дверь из того, что есть под рукой. — Минхо оттягивает ручку на себя и, прищурив один глаз, просовывает лезвие в зазор.       — Что есть под рукой? У тебя не было с собой ключей, но был нож? — Хан то ли восхищён, то ли напуган.       — Ты что, забыл, где мы живём? Сгоняй лучше на первый и вруби свет, я нихера не вижу.       Срабатывает. Джисон чуть ли не в ладоши хлопать готов. Квартирка пуста, об этом заранее позаботились: Сынмин вызвал родителей Лизы в школу по поводу её ухудшающейся успеваемости, а сама девушка на курсах задерживалась. Она не знала о затеваемом. Рисковать информацией никто не хотел, более того, в идеале о самом факте кражи не должны были и подумать. В таких ситуациях проще списать мелкую пропажу на собственную забывчивость или невнимательность, а что людям проще, то они и делают.       В конце концов, кому в голову придёт воровать Ифибрил?       Закон в этом плане подсобляет. С целью минимализировать перепродажу или намеренные убийства Ифибрил и нуждался в последовательном удостоверении личности при покупке и не продавался одному и тому же лицу дважды, ведь предполагалось, что его приобретение — билет в один конец. Родителей девушки это должно будет остановить, если их поиски смерти не клинические и они не вернутся к ним иным, более сложным путём. А там шанс значительно меньше — что людям проще, то они и делают.       Кто-то, кажись, сказывал, что помереть не трудно — сделать жизнь значительно трудней.       Они не сговариваясь снимают обувь не столько из опаски оставить следы, сколько из привычки, воспитанной материнским «Куда в обуви?!», и проходят дальше. Гардероб, разделённая с туалетом ванная, белые двери, каменная отделка, стеклянный кофейный столик и даже, на секундочку, объёмная люстра. Джисон присвистывает. Видно, что хозяева обеспеченные, хотя квартира и простаивается в старом доме. Причём не в том старом, что, подобно людям, доходит до преклонного возраста аристократично, с благородной сединой и почтением, то есть не в столичной архитектуре ценного культурного прошлого, а просто в дрянном домишке с нелестными надписями по бокам. Больше двух комнат, светлые тона, свежее дерево, кожаная обивка, пушистый ковёр… Даже какие-то семейные фотографии на шкафу-купе. Словом, хороший ремонт. По нему и не догадаться, что владельцы квартиры помышляют о смерти.       Минхо правда тяжело представить, какие проблемы могут быть у людей при деньгах.       Их цель на верхних кухонных тумбах. Джисон встаёт ради этого на стул. На большом пальце его носков красуется дырка. Минхо поистине ощущает себя вором, чужаком: ему не по себе банально сделать лишний шаг и задеть что-нибудь значимое, дорогое. Единственное богатого от бедного не отличает — магнитики на холодильниках. Просто у одних это сувениры из заграницы, а у других — мини-призы за участие в детских конкурсах.       — Здесь ничего нет, — озадаченно звучит от Джисона, приподнимающегося на цыпочки и уже какую минуту метущего ладонями поверхность лакированных тумб.       — Что?       Язык сохнет. В носках ощущается песок — кроссовки полудырявые. Минхо осматривается внимательней, не в силах прекратить мять запястья за спиной. Что, если они опоздали? Что, если родители девушки изменили расположение препарата и им его не найти? Что, если?..       — Да шучу я. — Джисон скидывает сверху две пачки Ифибрила. — У тебя просто такая морда, что грех не подколоть.       Он резво слезает, но локтем нечаянно задевает подставку для кружек, и одна из них переваливается за край, несясь вниз. У Минхо за её короткий полёт чудом не пропадает пульс, однако на уровне пояса Джисон ловко славливает посуду, убирает её обратно и спокойно возвращает на место стул. Когда-нибудь Минхо перестанет ему удивляться, наверное.       За стенкой, совместной с соседской квартирой, слышится чей-то голос. Оба парня, крупно вздрогнув, хватаются друг за друга. Постояв так, пока голос не глохнет, они нервно обмениваются взглядами.       — Херовая звукоизоляция, — заключает Джисон, прокашлявшись.       Он сам, похоже, на нервах не меньше.       Хан ощупывает новенькие пачки, их сегодняшний улов.       — И это всё? — подозрительно протягивает Минхо. — Мы тут меньше пяти минут.       — Ага, по телеку эффектнее. — Джисон заправляет Ифи в карманы адиков. — Но наше телевидение вообще мало чего связанного с реальностью транслирует. Го хоть поедим?       — Сдурел? — Минхо выписывает ему профилактический поджопник.       — Ай, да бля! Чё такого? У них, вон, два холодоса, они даже не заметят, если мы палку колбасы деликатно сопрём!       Минхо красноречивее любых замечаний скрещивает руки на груди.       — Ладно, ладно, босс. Отлить-то можно?       Джисон уединяется в уборной (сначала спутав ванную с туалетом и выматерившись на примочки чудных квартир). Минхо остаётся ошиваться в просторном коридоре и изучать отдающее печальной завистью многообразие курток.       Он забрался в чужую квартиру и выкрал оттуда вещи. Может, это не классика для угрызений совести, не убийство и даже не воровство больших сумм, но должен же он чувствовать себя по-другому? Да, ему беспокойно, но это в нём говорит примитивный страх быть пойманным, который не идёт в сравнение с закономерным чувством вины. Почему же Минхо так равнодушен, переступая закон? М, почему же?       — Прикинь, у них там плитка с подогревом… Солнце? Ты чего гружёный такой?       Вместо того, чтобы воспользоваться полотенцем, Джисон вытирает руки о спортивки и пружинисто подходит к Минхо, бездумно пялящемуся на дверную ручку. Хан с неподдельным интересом свешивает голову набок. Теперь от него пахнет освежителем воздуха.       — Слушай. — Минхо якобы безразлично поддевает рукав одной из курток, висящей на плечиках. Хорошее качество. — Тебе не страшно?       — От чего? — Хан не удивляется. — Быть пойманным? — пытается вникнуть он, ещё сильнее сокращая угол между головой и плечом. Его взгляду бы детектором лжи подрабатывать. — Ещё бы. Каждый раз, если по чесноку, как первый.       Минхо упирается в дверной косяк.       — По тебе не скажешь. Тебе по-моему даже вкатывает.       — Профессионализм, — хмыкает Хан, расфасовывая руки по карманам. — И адреналин. Если честно, то прикольно было только в начале, лет в пятнадцать. А что?       — Ничего, — врёт Минхо.       — Хочешь какого-то тайного посвящения в преступники? Давай по пироженке купим.       Ли насилу усмехается.       — Хз. Странно просто.       — М? Не ты ли мне затирал про то, чтобы не говорить загадками?       Минхо затылком ударяется о дверь. Высказываться — сложно. У них времени на его мнительность нет, но что поделать? Он все сознательные годы считал, что отмалчивание — признак силы. Это ведь так круто, когда человек копит все эмоции и помыслы в себе; такими в фильмах харизматичных героев показывают, фильмы не могут врать! Только растеряв из-за этого половину друзей, понявших, что по-настоящему Минхо им не доверится, он и пришёл к выводу, что нет. Не круто. Не знать, как выложить на словах своё личное — не круто. Бояться этого — тем более.       Другая сторона медали — это количество случаев, когда Минхо просил родителей остановиться, а они этого не делали.       Он не знал ничего существенного о политике. Знал, что их система хромая, но ему было не до благотворительности и сдачи денег на протезы до тех пор, пока у самого земля под ногами не пошатнулась, пока плиты не разъехались и не пихнули его к границе законности. Всех в себе, привыкших отмалчиваться и разводить руками — таких, как он, было взращено тысячи.       Побездействовав, подождав, поиграв глазами, Джисон вдруг подёргивает его за шлёвку. Тазом Ли не по своей воле поддаётся вперёд, ещё сильнее стукаясь затылком. Джисон этим побуждает продолжить, терпеливый и любопытствующий.       Просто от такого действия мысли врассыпную. Минхо разминает горло сглатыванием.       — Странно, что мы с тобой браним власть, а сами припеваючи идём против закона.       Хан словно бы даже разочарованно поджимает губы.       — Законы тоже бывают плохими.       — Но мы-то не для благих целей крадём.       Крадём, сохраняя жизнь богатым, а бедным раздаривая смерть.       — Это с какой стороны посмотреть, — отрезает Джисон, по-видимому начиная расплёскивать заветный контроль.       Зря открыл рот. Зря, зря, зря.       — О, так у тебя есть трагичная история, из-за которой ты хочешь избавить рынок от Ифи?       Минхо вроде и шутит, а у самого грудь в тисках беспричинного раздражения.       — Нет, — отвечает Джисон, пожёвывая губы. По жестам, по тому, как он встряхивает руками и доходчиво стучит ладонью о ладонь, видно, что затронутая тема откликается в нём. — И я не говорю, что то, что мы делаем, нормально. Просто у каждого общества своя норма. Если в девяти из десяти семей мужик пиздит жену, то для этой десятки домашнее насилие и есть норма. Если верхушка воспитывает из граждан немую толпу — мы, мол, к вам не лезем, и вы нам не мешайте, — то в таком обществе аполитичность тоже норма. Это не значит, что норма не может умереть. Я к тому, что ни к чему удивляться, если голодный ребёнок, которому выдадут топор, зарежет собаку. Нам с детства показывают пренебрежение законом, так уж вышло. Это не значит, что мы будем побираться до конца дней. Всё от тебя зависит, Минхо. Ты всегда можешь уйти из Детей. Это не доставит тебе проблем, пока ты сам в них не ввязнешь.       «Пока»? Будто бы он из них выбирался.       — Работаете по принципу наших властей? — кривит ухмылкой Ли. Джисон его выражение зеркалит.       — Схема-то рабочая.       И он наклоняется. Из мыслей разом вышибает всё то, о чём ничтожный миг назад они говорили. Блекнет и скупая нервозность, и скребущие внутри кошки. Без слов, без предупреждений — Джисон, глядя куда-то вниз, просто примагничивается корпусом к Минхо, заключая его между собой и входной дверью. Рукой опирается около талии, замирает, врезается глазами в глаза. Беспомощно протирая спиной дверь, Минхо перед ним всё равно что крыса меж двумя мышеловками.       Какого чёрта?       Он рефлекторно закрывает глаза.       — Испугался? — довольно дышит ему в подбородок Джисон.       Позади что-то щёлкает и открывается дверь, выкидывая Минхо в подъезд, где цепочка его путающихся шагов отдаётся эхом по всему пространству. Джисон просто открыл дверь, а Минхо уже напридумывал себе чего-то невообразимого, стыдного и неуместного.       Ни один из них ситуацию не комментирует ни на лестнице, ни на улице, хотя на губах Джисона господствует призрачная улыбочка. Шутник херов. Бесит.       Разговор сворачивает в направлении начавшейся учёбы, долбёжки мозгов по поводу экзаменов и жадности свободного времени. У Минхо внутри бесцеремонно рассаживается предчувствие чего-то нового. Возможно, это снова голод, но, честное слово, Джисон его успокоил. Сразу после этого выбил из колеи ненужной близостью, но успокоил.

* * *

      14:17 больше выглядит как 14:11 из-за таракана за стеклом часов на духовке. Идти в магазин или нет? Помешивая безвкусные макароны, Минхо вычисляет: можно немного потратиться на сосиски и хлеб, чтобы обед не был уж совсем пресным. В то же время пресность — не новость для его языка, и важнее утолить голод, чем жадные рецепторы. Мало ли, что будет завтра. Экономия ещё никогда не подводила.       Он открывает холодильник, половину веса которого составляют разномастные магниты, и считает оставшееся количество яиц. Шесть штук. Значит, магазин потерпит. На крупе и яйцах можно спокойно питаться ближайшие несколько дней.       Не так всё и плохо.       Сам собою взгляд перемещается на дверцу, загромождённую полупустыми пачками таблеток, у которых давным-давно истёк срок годности. Ифибрил ничем не выделяется на фоне таких же белых небольших коробочек, но глаза всё равно намертво примерзают к нему.       В тот раз, у Феликса с Хёнджином, когда Джисон первым умчался навстречу кофе, Минхо поднялся не сразу. Не успев и обдумать идею, нервная система уже пустила в ход кости, мышцы, сухожилия: Ли с заколотившимся сердцем достал одну пачку Ифи из коробки и пропихнул её себе в толстовку.       И теперь Ифибрил, чуть помятый, неподвижно стоит за прозрачной крышкой отсека. Минхо оббегает его вниманием всякий редкий раз, когда открывает холодильник. Он понятия не имеет, что с ним делать.       Вру. Он всё прекрасно знает.       Варианта всего два.       Либо себя, либо родителей.       Минхо часто думает об их смерти. Эта мысль больше не вызывает в нём детского ужаса, только усталость. Хочет ли он гибели собственной семьи по-настоящему? Кто знает. Он просто не хочет, чтобы это продолжалось, но оно повторяется, снова и снова, раз за разом, без конца.       В его телефонном календаре отмечены даты всех праздников и других дней с наибольшим потенциалом нового запоя.       Конечно, это не длится постоянно, но регулярно — так точно. Недели две в месяц, может быть. В остальное время с отцом бутылка-другая всегда, но он хотя бы слова связать может. Его организм попросту нуждается в спиртном. Без него — трясущиеся руки, ноги, ор.       Повод? Поводы прозаичны: день рождения, Новый год, просто выходной. О, Минхо отлично помнит, как пришёл домой после семи уроков в свой злосчастный день рождения, поскорее миновал захмелевшее сборище и через тончайшую стену слушал, что это его вина, что они снова пьют. Это ведь его день рождения.       Сейчас, пока они пьют у соседей, в зал хотя бы можно выходить без задерживания дыхания. Минхо ещё убавляет газ, следит, как на поверхность выныривают лопающиеся пузыри. На полу: два дырявых мешка с мусором, лужи пива, липнущие к тапочкам, крошки сухой лапши; во время запоев родители едят мало, зато так, что вместе с ними нажираются и стаи тараканов, которые и на свету не стесняются перебирать усами по плесневелому чёрному хлебу. На столах разводы, рюмки, бутылок двенадцать выпитой водки. В раковине — гора посуды, и от одного-единственного допущения, что вновь придётся убираться, будто шприцами прокалывает глаза. Хочется плакать. Стойка с цветами сшиблена, земля рассыпана по полу, от дивана, где родители с братом обыкновенно лежат вповалку и ходят в туалет под себя, остро разит мочой. Надо заметить, не только от дивана — Минхо давно не касается ни постоянно обмоченной сидушки унитаза, ни измаранных полотенец или мыла, всего в говне. Куда уж там, ему бы не поскользнуться на лужице бессодержательной блевотины; ему бы в который раз не проснуться раньше будильника от звуков материнской рвоты из туалета.       Он правда хочет, чтобы его детство закончилось.       Тихое мяуканье и трение о ноги заставляет закрыть холодильник, а взятый в упущенный момент Ифи отложить на островок чистого места на столе. Минхо присаживается на корточки и гладит засаленную шёрстку Суни, с сожалением глядя на его пустые миски.       — Могу предложить только макароны, — усмехается он, пытаясь прочистить загноившиеся глазёнки животного, а внутри сердце от жалости жмёт. Бабушка как-то учила, что больные глаза котам лучше протирать чайными пакетиками. Минхо смотрит на пустую коробку чая и вздыхает.       Всё-таки надо Суни за едой зайти. Кошачий корм так подорожал...       Время на электронных часах беззвучно сменяется на 14:18.       Выключив газ, Минхо ждёт, пока в кухонном ящике разбегутся тараканы, чтобы достать дуршлаг. Телефон в заднем кармане вибрирует.       Джисон.       Минхо ещё не пообвыкся с этим новым, но до сладости отрадным ощущением от любого его сообщения, прикосновения или слова. Их общение разрастается, и скоро и оно, это ощущение, должно быть, прирастёт к его груди.       Периодически чувствовать себя лучше обычного даже стыдно.       Просто… Джисон, кажется, действительно заинтересован в Минхо. То есть… Взаправду. Он уделяет ему время, он пишет ему, он зовёт его гулять, задаёт вопросы и в общем-то делает всё то, что для Минхо раньше не делали. Это подкупает больше, чем в принципе возможно. Чувство собственной важности и расслабленности, которое Ли не мог, сколько бы ни старался, компенсировать в одиночку, приходило к нему без приглашения во время общения с Джисоном. Хотелось больше.       Сначала он виду не подавал. Намеренно игнорировал, пару раз отказывался от прогулок, инициативы особо не проявлял. Вёл себя привычно, демонстрируя именно то поведение, из-за которого от него некогда отвернулись друзья. Оттого постепенно он снизил планку. Разрешил себе улыбаться чаще, дольше сидеть в диалоге. Больше говорил. О себе, правда, ведать было толком нечего. Танцы Минхо забросил, когда начал работать, и на хобби до сих пор времени не находил. Единственное, самостоятельно и криво-косо учил японский да свободные часы убивал просмотром аниме в оригинале.       Первые разы рассказы о себе отзывались сплошным отвращением. Минхо ещё несколько дней мог перебирать воспоминания о том, что выговорил и зачем вообще это сделал. Зачем пожаловался на плохой день в школе? Плакс никто не любит, он этим наверняка оттолкнёт. Зачем поделился парой песен любимой группы? Его предпочтения никому не сдадутся. Он жалел, жалел и жалел, окрестив лгунами тех проповедников принципа «выговорись — полегчает». Однако и это оказалось делом привычки. Чем больше Джисон расспрашивал, тем больше Минхо мог и даже желал о себе рассказать.       Хан добавил к себе несколько песен Green Day. Ему понравилось. Кроме того, они сошлись и в том, что «Принцесса Мононоке» страшно недооценена. Казалось, то, что было интересом Минхо, автоматически становилось и предметом интереса Джисона.       Сам Хан захлёбывался разными историями про Детей. Минхо доставляло удивительное удовольствие его слушать, будь то Джисоновы впечатления от просмотренного им «охуенного спича» очередного британского блогера или история о том, как Хёнджин однажды вылетел на тюбинге на проезжую часть. Неспешно Минхо познакомился и с Феликсом — с карикатурой личности на глубочайший голос, что шёл вразрез всем слагаемым его существа, до сюрреализма чувственного и умилительного. По предсказанию Джисона, Минхо Феликсу понравился, но было впечатление, что такому, как он, не понравиться невозможно. Пусть пока лишь по переписке, но Минхо сошёлся и со всеми остальными Детьми. Окружение менялось, меняя и его самого; окружение появлялось, являя и его, новой модели, всего в заплатках и с медленно срастающимися дырами там, где, казалось бы, был необратимый износ. Традиционно плохая компания влияла на Минхо наилучшим образом, раскрепощая его после долгой-долгой спячки. Из немногочисленных отрицательных изменений можно было выделить лишь расплодившийся в речи жаргон, понимаемый уже интуитивно.       Он и подумать не мог, что будет питать слабость к касаниям, к вниманию, к людям. Этого перечня у него за короткие семнадцать, в общем-то, и не было. горячую воду опять отключили суки пустишь помыться? я ненадолго могу хавку захватить       Минхо клянёт себя за то, что не проверяет уведомление прежде, чем прочитать сообщение. Нужно что-то ответить, пока Джисон ожидающе висит в онлайне, но что? Сроду, с кем бы Минхо ни дружил, это он ходил по чужим домам, а не наоборот. Пускать к себе как всегда попросту стыдно, однако не отказывать же Хану? Тому Хану, который ничего не знает о семье Минхо и по случайности может воспринять отказ на свой счёт?       Лишать себя его Минхо не намерен. Шёпотом выматерившись, он пишет, что ждёт его через час. Не позже, чтобы родители не заявились, и не раньше, чтобы хватило времени на уборку.       На очередную чёртову уборку.       Натереть полы, столы. Перемыть посуду. Собрать бутылки, выкинуть мусор. Отодвинуть сломанные цветочные горшки за смердящий диван, нашоркать туалет, чтобы смыть вонь запахом хлорки. Отчаянно стягивая взмыленные перчатки, Минхо бежит к ожившему домофону, копируя всем известный диалог.       — Кто?       — Я.       Сдувающий чёлку со лба, он впопыхах открывает дверь. Джисон, переступая порог, приветственно улыбается. Минхо вдруг ощущает тесноту свободной домашней одежды. Он задумывался, не переодеться ли ему во что-нибудь более, скажем, привлекательное, чем истёртые на ляжках пижамные штаны и отданная старшим ребёнком семьи родительских собутыльников футболка с дурацкими английскими надписями про моду, любовь и подобное. Минхо, как мы выяснили, в английском был худ.       А ещё он струсил переодеваться при мысли, что хочет произвести на Джисона впечатление.       Хан снимает обувь, рассыпающуюся песком, и рюкзак со сменной одеждой.       — Йоу, вы не проветриваете комнаты?       Это безобидный подкол, поэтому Минхо кривится в подобии улыбки, изо всех сил сохраняя покой. Все окна давно открыты.       — Это от тебя, наверно, несёт.       Хан хватается за сердце, притворно оскорблённый.       — Туалет там. Мыло и шампунь я на стиралку поставил и полотенце чистое туда же на всякий положил. Когда выйдешь, дверь не забудь открыть, — проговаривает Минхо и удаляется во избежание дальнейшей неловкости. К счастью, Джисон не проходит за ним, а исчезает за дверью ванной. Ли переносит его куртку из коридора на проветриваемую кухню, чтобы вонь к ней не пристала. В кармане её шуршат леденцы.       Кто-то дома у Минхо — это почти интимно.       Он не может занять себя ничем существенным в ожидании Хана. Пробует взяться за уроки, отвлечься на Тикток, подоставать Суни — без толку. Кот отфыркивается и засыпает на провонявшем диване. Примерно через двадцать минут шорох воды прекращается. Съезжает шторка. Минхо идёт его встречать и плотно закрывает дверь в свою комнату, чтобы запах не просочился и к нему.       Хан выходит, натирая волосы полотенцем. Его, Минхо, полотенцем. Скучная одежда испятнана влагой. Ванная выдыхает паром, пухлые щёки у парня — сплошь в румянце. Он пересекается взглядом с Минхо, принявшим по обыкновению претенциозную позу. О пол шлёпаются тапочки, которые обычно носит сам Ли.       — Тапки надень. Полотенце на дверь можешь повесить.       К счастью, даже если и отмечает про себя, вслух Джисон ничего не говорит об обстановке дома. Не спрашивает и про то, почему тапочки на каждом шагу издают липкий звук, соприкасаясь с полом, и почему ему априори нужно их надеть, а у комнаты Ли — снять в обязательном порядке. Он плюхается на узкий диван, являющийся по совместительству спальным местом, и отходит после горячего душа. Волосы его, мокрые насквозь, закручиваются в волны. Ли же делает вид, что занят вещами чрезвычайной важности в телефоне, хотя на самом деле он просто листает главный экран, который то и дело западает, или снимает кошачьи волосы с футболки от нечего делать.       В его комнате тоже нет ничего занимательного. Стол убран, стены пусты. Какую-никакую живость создают разве что канцелярские принадлежности и школьные учебники. Неуютно.       — А где Суни? А то я знаком с ним через одно рукопожатие.       Минхо не тушит улыбку, вставая, чтобы принести своё чудо. О Суни наслышаны все Дети, его смешная фотография с пофигистичной мордой стоит по настоятельной просьбе Феликса на аватарке их общего чата. Джисон тогда написал, что «жесть вот минхо так же палит на меня когда я пытаюсь булку с прилавка утащить».       А потом хлопает дверь.       Текучий бубнёж, возня, шелест курток. Жмурясь, Минхо проклинает себя за то, что не закрыл дверь. До того Джисон на пороге родной и неродимой двухкомнатки выбивался из интерьера, что только о том думать и представлялось возможным.       Тяжёлые шаги и нетрезвые переговоры. Первым входит отец. Это можно понять по типичной для него резкой очереди шагов, словно он гвозди в пол забивает. За ним — мать, она ступает тише и ещё более шатко. Кто-то из них с размаху падает на диван, надломленный скелет которого отзывчиво хрустит.       — Твои родители? Они того? — Джисон щёлкает себя по сонной артерии. Минхо нехотя кивает. — Мне уйти?..       — Не надо, — слишком быстро, почти просяще.       — Окей. Я не тороплюсь. Ну, если только Хёнджин не напишет.       Ли выдыхает беззвучно — или просто чересчур тихо по сравнению с заводящимся нетрезвым разговором. Предательница-стена бесполезна, все будто находятся в одной комнате. Минхо и не нужно слышать. Он видел это всё сотни раз, чтобы воспроизвести в деталях.       Не стиранная неделями одежда, блестящие грязью волосы, мутный, по-рыбьему бессмысленный взгляд, залитый всхлопнувшимися капиллярами; не то красный белок, не то коричневый. Измазанный жиром и слюнями рот, с трудом воспроизводящий внятные слова. Одна губа как правило разбита: кто в очередной раз не удержался на ногах, кому в семейной драке прилетело. По лицу как ножом вырезаны поры да морщины, как маслом напомажена кожа да выжата, подобно тряпке, оставленной измятой висеть на щеках и под подбородком. Трясущиеся руки с жёлтыми от курева пальцами и тёмно-серые, наполовину мёртвые зубы. Это его мама и папа.       Но Джисон — не врач, спустя два часа после вызова прибывший на скорой осматривать подбитые тельца родственников. Не дворник детского сада, присматривающий за ребёнком, не забираемым в тёмный час. Не участковый педиатр, в чей кабинет мать водила Минхо каждый месяц при том, что он был абсолютно здоров. Ей требовалась уважительная причина для пропусков на работе, в продолжение которых она благополучно пила. Мол, с ребёнком больным сижу, забочусь о нём изо всех сил, всё время ему посвящаю, работать не могу. Сынок-то рад был уроки пропустить. Откуда ему в таком возрасте было знать, что маме плевать на него?       Джисон, в конце концов, не продавщицы встроенных в дома подвальных магазинчиков, до отказа напичканных алкоголем, чипсами и сигаретами. В детстве Минхо нравились походы туда. Распьянев, папа становился небывалым добряком и покупал с прилавка любую шоколадку, на которую Минхо только показывал своим маленьким пальчиком. А пока он выбирал, касса пищала отбиваемыми стеклянными бутылками и вяленым лещом на закуску. Потом мальчик чуть подрос и глаза его уже не бегали по шоколадкам, а подметали пол от собственного стыда, оставляющего за ним след, куда бы он ни пошёл. След липкий, холодный.       Все они — и врачи, и воспитательницы, и дворники, и уборщики, и продавцы, и случайные прохожие — нет, не глядели косо. Они не обращали никакого внимания. Не в той стране жили, чтобы морщиться на мебельных пьяниц.       Но Джисон — не они. Джисон говорит:       — Не хочешь ко мне? У нас есть торт, если его мои сёстры не слопали.       Минхо хочет сказать, что готов куда угодно, но не сюда. Минхо говорит:       — Можно. Только феном волосы посуши, заболеешь.       Фен шумит, разбрасывая кудряшки, минуты две. Всё это время Минхо смотрит на Джисона не отрываясь, всё это время он с упоением слушает глушащий звуки за стенкой поток горячего воздуха, а когда вилка выдёргивается из розетки — поникает в плечах.       — Одежду потеплее дать?       Всё самое тёплое будет на нём, но, если надо, он отдаст. Джисон качает головой и нерешительно замирает пальцами над дверной ручкой.       — Мне с ними поздороваться?..       — Да не надо.       Они, скорее всего, никого не заметят.       Минхо наскоро переодевается из домашнего в уличное, хватает телефон с ключами и сам открывает дверь, мысленно убедившись, что наличка запрятана в комоде и родители не смогут её найти. Второпях идёт к коридору, игнорируя и выражение лица Джисона, плетущегося позади, и пьяные извинения отца — он всегда извиняется совершенно не всерьёз, всегда говорит одно и то же, а Минхо остаётся жмуриться со стыда перед гостем и не прощать.       Прощение — это смешно.       Он тут же, оттопыривая пятку кроссовка ложкой, обувается. Превратив шнурки в хлипкий бантик, всё-таки наделяет взглядом Джисона, ждущего своей очереди, потому что в коридоре узко для двоих.       Хан зажимает нос, и Минхо про себя усмехается. Да, втяни этого запаха — и сам опьянеешь. Заметив чужое внимание, Джисон отдёргивает руку от носа и потупляет большие-большие глаза. Спохватывается очень кстати:       — А где моя куртка?       Затянув шнурки так, что аж больно, Минхо цокает на свою забывчивость.       — Я её на стул на кухне повесил. Щас принесу.       — Да я сам, ты же обулся уже.       Остановить не успевается как-то, разве что под конец окликнуть:       — Хлеб белый возьми! Он уже зачерствел, голубям скормим.       Джисон покидает коридор и вынуждает мучительно долго вслушиваться в бессвязный спор родителей о долгах. Вскоре отец забывает, что говорил пару минут назад, и начинает извиняться опять. Минхо теребит грязные шнурки.       На ходу запахивая куртку, возвращается Джисон. Непроницаем. Под мышкой — просроченный хлеб в целлофановом пакете. Минхо жмётся к крючкам, чтобы дать ему пространство, и тот ловко запрыгивает в ботинки, проверяет карманы рюкзака и выпрямляется в личном пространстве Минхо.       — Их не нужно предупреждать, что мы уходим?       Столько в нём детского сентиментализма, что для Минхо — белый шум; столько в нём традиционных представлений о семье, что для Минхо — старинный сервиз, который разбивать жалко, хоть и стоит-пылится без толку.       — Я к другу в гости! — решается он.       Никто из родителей не отвечает, не слышит. В полусонном состоянии, повалившись друг на друга, как объевшиеся свиньи, они продолжают бормотать о своём. Минхо кивает Джисону на выход.       В подъезде пахнет получше. Кто-то с лестничной площадки готовит пирожки. Толкнув напоследок дверь, Минхо оборачивается к Джисону. К Джисону с пачкой Ифибрила в руках. Он что, его с собой носит? Минхо хмурится.       — Ты зачем его с собой взял? Это всё было намёком на сделку, которого я опять не выкупил?       — Это я должен тебя спросить, зачем ты его с собой взял.       Ли захлопывает рот.       Точно. Джисон ходил на кухню за курткой. На кухню, где на подоконнике возле хлебницы опрометчиво стояла пачка украденного Ифибрила. Он не приносил его с собой — он нашёл его.       Вот же блять.       — Ты стащил его, когда мы были у Феликса? — Пачка кочует Хану во внутренний карман, в недосягаемость, под сердце. Молния зашивает грудину. — Моя школа.       Он пытается однобоко улыбнуться, пытается пошутить. В любой другой ситуации Минхо был бы рад этому — рад свести разговор, отшутиться, выставить ситуацию в фальшивом слепящем свете. Однако посмеяться не получается. Минхо немо обходит его и спускается так быстро, что мышцы ног после вчерашней тренировки взвывают. Магнитная дверь разрывается сигналом, выпуская на свежесть. К сожалению, не отрезвляющую.       Ещё хуже то, что Джисон тоже помалкивает.       Опять по дворам. На железках редко болтается бельё — ковры уже давно не выходят хлопать. Грязь расчерчена следами шин. С балконов валит сигаретный дым, по ним легко понять, обеспеченная ли семья в квартире живёт. Пыль столбом проносится. Жёлтый листопад, хрустя под ногами, как кости, вперемешку с мелким мусором кроет дороги бабушкиным пледом. Некоторые из листьев багровые, будто окровавленные, или фиолетовые, будто гематомы. Все они пахнут прогулкой в детском саду, и нет среди них ни одного полностью целого: порван каждый во время падения с ветки по-своему. Они, листья, готовят ко сну даже те самые клумбочки под низкими окнами первых этажей, на которых, как в тюрьме, стоят решётки. Какой-то ребёнок надсадно скрипит уличным тренажёром, то есть ржавой крутящейся бочкой. Татуированный мужик, шлёпая резиновыми тапочками, в одних подштанниках и незастёгнутой куртке, держа чёрный пакет, ковыляет к зелёным мусорным бакам, отмахиваясь от тощей дворняжки, голодно обнюхивающей помойку. Машины ездят так часто, что их шум принимаешь за тишину. Сладковатый запах пыли, земли. С больно переплетёнными за спиной руками Минхо перепрыгивает через слившийся с асфальтом люк, борется с желанием пройтись по разукрашенным и вкопанным в землю шинам — они уже не те, что в детстве, и прогибаются под всем, что весом больше двух килограмм. Жалко.       Никто его не обвиняет, но Минхо без того чувствует себя виноватым и идёт послушно, но нервно. Он подвёл Джисона, да? Как ему это исправить?       — Я не использовал его, — оправдывается негромко, распинывая кучку листьев, и как можно скорее переводит тему. — Вот тут голубей обычно много, бабушки тут часто сидят.       Не возражая, Джисон подходит к холодной скамейке возле подъезда, где бесстрашно разгуливают избалованные голуби, качая толстыми боками, и садится первым. Минхо тоже садится, но на противоположный конец. Даже дико, что дистанция между ними кажется непривычной.       И паршивее именно от неё. Вот бы хоть тепло чужое через джинсу проходило.       — Знаю, что не использовал. Я внутрь посмотрел. — Целлофан шепчется, Джисон отрывает от белого хлеба кусок и подкидывает его топчущемуся у мусорки голубю. — А взял для чего? Себе или родителям?       Внешне как-то сжавшись, скукожившись, Минхо исподлобья следит за тем, как слетаются птицы. Джисон его не торопит, усыпая трещины асфальта твёрдыми крошками. Будучи рядом с ним, Ли знает ответ. Но когда Джисона нет, то нет и уверенности, не принять ли хотя бы одну.       — Я не знаю, — признаётся наконец. — Мои родители не такие уж и плохие. Знаешь, некоторые пьющие становятся агрессивными, а другие, скорее, овощами. Так вот мои — вторые. С ними почти не опасно. Они неплохие люди, когда трезвые.       — И часто они трезвые?       Минхо чешет скулу.       — Когда как.       Все бывшие друзья рассказывали о жёстком контроле со стороны их родителей. Даже совестно было, что у него не так. Всегда отпускали гулять или в гости, звонили пару раз в месяц по бытовым вопросам, не ругали особо, да и не за что, наверное, было ругать. Несмотря на данную свободу, Минхо не позволял себе задерживаться допоздна и держался подальше от развязных компаний. В них было столько же привлекательности, сколько в шараге — ментально здоровых.       Минхо, конечно, не сразу понял, что за свободой крылось безразличие. И даже когда понял, всё ещё хотел родителям угодить. Ребёнок же всегда должен им помогать, уважать их. Но с ними отношения были такие же, как с соседями, если говорить общо. Живёте вместе, несколькими словами перекидываетесь, вынужденно делите бюджет, по обстоятельствам помогаете друг другу, а дальше внешней приветливости не уходите.       — Ты тоже думаешь об этом, — напоминает он Джисону. «О суициде» сказать страшно.       Их перебивает сигнал открывающейся двери, и из подъезда выходит мрачная женщина. Голуби стаей вспархивают на козырёк. Она окидывает парней осуждающим взором и считает лужи сапогами, уходя. Джисон кивает, несмотря на то, что это был и не вопрос вовсе.       — Это успокаивает. — Он вытряхивает остатки хлеба из мешка. — Знать, что всё когда-нибудь закончится. И что я сам могу это всё закончить. Я договорился с собой, что если станет совсем паршиво, то я смогу сделать это. Угадай, что? Мне уже раз сто казалось, что невыносимее некуда, но я всё равно продолжал.       Он выкидывает пакет в мусорку около скамейки и закидывает лодыжку на колено. Трёт руки друг о друга, согревая. В горле образуется желчный ком, стягивающий на себя все эмоции, подобно маленькой чёрной дыре. Через некоторое время Джисон заговаривает снова.       — Сынмин говорит, что нам, подросткам, нельзя доверять такой выбор, но если ты правда хочешь, то я отдам его тебе. — Он суёт ладони под себя, смотрит на детскую площадку. — Мы когда тока начинали... У нас был парень, Уджин. Он один мне помогал непосредственно с кражами, потому что раньше этим по мелочи занимался. Но один раз он пошёл за Ифи без меня. Никому не сказал. Мы с ним хорошо дружили. Весело было.       Это «было» досказывает концовку истории одним незначительным словом.       — Мне не хочется, чтобы ты уходил, как он. Серьёзно.       Минхо впивается зубами в дрожащую нижнюю губу. Тихонечко сглатывает.       — Пока не надо, — временно отказывается он.       Дома у Джисона столько барахла и тишины, что становится комфортно (не считая свербящего в носу желания упорядочить хаос вещей). Даже в ванной по всякой поверхности катаются баночки, отлёживаются салфетки, пакетики, бумажки и бог знает что ещё. Минхо моет руки, по привычке регулирует поток на минимум, почти не использует мыла и заменяет горячую воду холодной, хотя октябрьский мороз изгрыз кожу до её кристаллизации. Горячая дороже просто. Вытираясь о джинсы, он выходит из туалета и застаёт Джисона напротив ростового зеркала.       — Ты чего?       — Да ёпта, серёжка опять не застёгивается. Грёбаная бижутерия с Алика.       — Помочь?       — А сможешь?       Минхо умещается в зеркале возле него. Серьги, лак? Гопник из Джисона крайне специфический.       — Не знал, что у тебя уши проколоты.       — Я ж не дурак светить этим на улице. Только дома и ношу.       — Ты-то? Не дурак?       — Ай! Ты мне щас мочку оттяпаешь!       Минхо хихикает рядом-рядом с раскрасневшимся от махинаций ухом и не может проигнорировать отражение, где они притянуты друг к другу и телами, и лицами. Джисон тоже рассматривает, причём бесстыдно, и глаза его с виду становятся даже больше обычного. Старательность пронизывает Ли полностью, и он едва ли дышит, а когда делает это, задевая выдохом чужую шею, то внутренне плавится от того, что Джисон не может не дёрнуться, а серьга — застегнуться.       Замкнутый круг. Минхо не то чтобы хочет его размыкать. Он ловит себя на другом, совершенно странном в своей естественности желании. Попробовать кожу Хана губами.       Он так много думает о Джисоне в любое свободное и несвободное время, что практически не удивляется этой идее. Наверное, он бы запаниковал, если бы лет с тринадцати не понял, какой пол ему нравится, а какой не. Что-то такое по отношению к новоиспечённому другу его преследует давно, и он привык просто стряхивать это с себя, как шустрых муравьёв, ползущих по штанине. Минхо не совсем идиот, чтобы не суметь отличить катастрофическое желание быть ближе, выражающееся на всех уровнях, от того, что он обычно испытывает к другим людям.       К своим крошечным семнадцати ему повезло ни разу не испытывать романтических чувств. Он не парился. В чувствах этих не было нужды, в то время как в еде, воде, деньгах нужда была, да ещё какая.       Но, быть может, в некотором внимании со стороны он тоже нуждается. До этого сложно дойти самому, пока не появится человек, что возьмёт за шкирку и тыкнет в корень проблемы, как нашкодившего кота. Признавать, разумеется, не хочется, но без Джисона «не хочется» на толику больше.       Одиночество, наверное, тоже привычка, и от неё реально отучиться, как от всякой другой.       Он чувствует впервые, и не понять, что именно. Неприязнь, безразличие и дружелюбие — вот его базовый спектр отношения к другим. Желание трогать, желание позволять трогать, желание посвящать своё одиночество иному, слушать и помогать искренне, как вы можете заметить, в этом спектре не числится. Обухом — элементарная растерянность от столького положительного в сторону одного-единственного человека. Растерянность следующая: а дружба, от которой отвык, или кое-что поновей?       Он ведь не знает, как это по-настоящему бывает, и может не больше, чем строить догадки.       У Минхо нет сексуальных фантазий, связанных с Джисоном. Он не зацикливается на перманентном желании его поцеловать, удержать или что-то такое; такое, каким он привык представлять влюблённость, изуродованную массовой культурой. Так значит, это не она? Так значит, он нашёл хорошего друга?       Так что это значит?       Скромная догадка имеет место быть: если бы он не читал в поведении Джисона намёков на то, что он тоже симпатичен ему, то и мысли бы в это русло не махнули. Как ни старайся Джисон пробиться в жизнь Минхо, тот бы по-прежнему зевал за прилавком пекарни, не делая первых шагов, если бы ему не подбросили надежду, как кусочек рыбки — на пол коту во время готовки. Хан вроде и не намекает напрямую, к тому же, его манера общения, сама по себе разбавленная ласковыми прозвищами, тактильностью и участливостью, не ограничивается одним лишь продавцом-неудачником. Джисон вёдёт себя так со всеми.       Однако сейчас жилка у ската его нижней челюсти аппетитно пульсирует. Пожалуй, будь Минхо ему безразличен, она бы не ускорялась, не рвалась так яро наружу? Ли уговаривает себя не отвлекаться на зеркало, не быть пойманным. Он бормочет что-то про скверность освещения и нарочно склоняется, чуть не задевая носом кудрявые волосы, пахнущие домашним берёзовым шампунем. Следит за реакцией украдкой, а застегнуть не может в действительности, виной — потливость выходящих из строя рук.       Джисон как деревянный.       Щелчок серёжки — всхлопывается ток в воздухе. Минхо отступает с самым непритязательным видом.       Неужели Джисон тоже чувствует это? Он бы поворчал, поторопил, отмер, наконец, если бы не поддался тому же кратковременному влечению, что и Минхо несколькими секундами назад.       В общем-то, Хан и ворчит, но неразборчиво. Приопускает голову, массирует шею и скользит носками по ламинату прямиком на кухню, чтобы якобы взять торт. Ли пользуется передышкой и всё-таки встречается с собственным отражением. М-да уж. Да у него на лице всё написано во всех самых красочных эпитетах!..       С тортом под мышкой и ножом в зубах Джисон возвращается быстрее ожидаемого и приглашающе мычит. Минхо следует за ним в его комнату. Одним глазком он умудряется измерить габариты квартиры. Помимо открытой кухни и туалета, с нераспознанным назначением остаются как минимум две двери. У холодильника — балкон, где на миг показываются стопки книг и стеклянная пепельница, попрятавшиеся за дрожащим в проходе занавесом из бус.       Две одноместные кровати, прижавшиеся по разным углам. Постельное бельё в цветочек, как во всяком порядочном доме. Шмотки на полу. В комнате Джисона, кроме него самого, живёт закостенелый запах кофе, и не тот, что маняще струится из кофеен, а тот, что исходит от немытых кружек с коричневыми лужами на дне. Хан кладёт торт на одну из кроватей, и Минхо воспринимает это как предложение сесть.       Нужно завести диалог, иначе недалеко до сумасшествия. Джисон такого мнения, видимо, не разделяет, раз упорно роется в захламлении поверхности комода, на котором даже отсюда среди десятков косметологических средств можно разглядеть прицепившиеся к расчёске длинные волосы.       — Ты красишься?       — Сёстры. Иногда они красят и меня, но мне, как ты понимаешь, по трудовому договору не положено. Нельзя выделяться в толпе.       Он поворачивается и подмигивает, а потом как ни в чём ни бывало продолжает поиски. И непонятно, что Минхо теперь — расслабиться от рутинно-шутливой формы сказанного или, предположим, умереть.       Тем, что Хан искал, оказывается шумящая белая баночка. Предугадывая расспросы, он поясняет:       — Витамины.       Затем запивает их из неясно когда и откуда взявшейся бутылки с водой. Затем проливает немного. Затем вынимает влажную салфетку из большой упаковки и протирает комод.       Минхо всё же отводит взгляд, вернее, забивает его в пол, как крест — в могилу. Витамины, питьевая вода в маленьких бутылках, влажные салфетки — это немножко дико, когда есть тряпки из износившейся одежды или вода из-под крана.       Маленькая, неразумная, но чистая зависть, за которую автоматом стыдно.       Торт на кровати подпрыгивает, стоит Джисону плюхнуться на матрас. Его можно поблагодарить за обрубание любого смущения, какое грозилось возникнуть между ними после случившегося в коридоре, но поблагодарить лишь мысленно. Пластиковая крышка трещит и закидывается под кровать. Тоже странно: Минхо сколько себя помнит не смеет оставлять грязную посуду или тем более еду без присмотра. Не горит желанием вновь обнаруживать в своей кровати поутру тараканов. А у Джисона в комнате тарелки как стояли, так и стоят на рабочем столе подле окна, из которого едва не вываливаются гонимые ветром тучки.       Торт шоколадный, ароматный. Джисон режет его остатки на два куска и сцеловывает тёмный крем с большого пальца.       — Ой, ты дверь не закрыл. Там просто с лоджии сквозняк. — Он соскакивает, чтобы это исправить.       Лоджия — это которая балкон?       Дверь захлопывается, и на стене, что она до того прикрывала, показывается радужный флаг.       Приехали.       — Серьёзно?       Хан оглядывается на неожиданный предмет чужого внимания и, жмякнув плечами, бухается обратно на кровать.       — Твоя мать не против? — не отстаёт с расспросами Минхо.       Заговаривает Джисон уже с тортом за щеками, съеденным прямо с ножа.       — Она не знает, что это значит.       — А что это значит?       Хан выставляет указательный палец, давая себе время прожевать. Ли забирается на кровать с ногами и скрещивает их. Есть навязчивое чувство, что пропустится нечто важное, если не довести до конца этот разговор.       — Знал, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали?       Джисон тянется пальцами к его носу, но Минхо, готовый ко всем видам подтрунивания, наставляет на него измазанный в шоколаде нож. Выждав, подхватывает на лезвие пару слоёв бисквита и протягивает к Джисону опять. С недоверием, но всё же тот ест с его рук, жуёт старательно, проглатывает да говорит (тихо как бы из-за занятости языка):       — Я би.       В то же мгновение Минхо кладёт торт себе на язык и широко вылупляется на Джисона. Переглядка длится в течение пяти секунд.       — Срань господня. Где вы купили его? Почему он такой вкусный?       Брови Хана со скоростью молнии полосуют лоб морщинками.       — Тебя торт удивляет?       Ли без промедления тянется за вторым кусочком, так как первый уже жадно растоплен рецепторами. Он… удивлён, но не сильно. Или достаточно сильно, чтобы не иметь возможности это выразить. На самом деле, реагировать — не его конёк.       А то, что Джисон бисексуал, не значит, что Минхо ему нравится. Возможно, даже Джисон не нравится Минхо. Тут целое поле для самокопания.       — Мне-то оставь. — Джисон дует губы, на каёмочке которых — шоколад.       Минхо чередует: кормит то себя, то его, подставляя под рот ему ладонь, чтобы не уронил ничего на цветастое одеяло.       — А ты, — выдавливает Хан, хлюпая кремом, — ты бы повесил?       — Что?       — Флаг. Если бы была возможность.       Минхо задумчиво смотрит на радугу, перекрывающую стену, пока до него не доходит.       — То есть ты даже не узнаешь, какой я ориентации?       — А то по тебе не видно, — хрюкает Джисон, прикрывая извазюканный рот ладошкой.       — Ориентацию не может быть «видно», — нудит Минхо, закатывая глаза и в отместку лопая принадлежащий другу кусочек. Как будто это он из них двоих десять минут в голосовом пускал слюни на ключицы Хаула из «Ходячего замка».       — Конечно, у тебя зрение по 0,5 на каждом.       — У родителей моих по ноль-пять в каждом.       Порывом смеха Джисона заносит в сторону — он впечатывается затылком в стену, ойкает и всё равно смеётся.       После двигается поближе, открывает рот, указывает на торт выразительными глазами. Минхо капитулирует молниеносно, глядя, как губы его собирают с лезвия бисквит.       — Так что? Ты опять уходишь от вопроса, — замечает Хан. Чавкающие звуки вместе с живостью набухших щёк начинают раздражать своей милостью.       — Не повесил бы.       — Почему?       Боковым зрением напоровшись на таракана слева от себя, Минхо незаметно вздрагивает. Переводит взгляд — показалось. Просто орнамент обоев.       — Ну, для меня это как повод для гордости. Вывесить флаг. В этом же и суть, да? Гордиться тем, кем ты являешься. Сомневаюсь, что тут есть, чем гордиться.       Он останавливается, прежде чем выдаёт лишнего. Мимо Джисона это не проходит. Он постукивает его кулаком в колено, выглядя донельзя доверительно с этими дурацкими шоколадными мазками в носогубной складке.       — Камон, я хочу послушать.       Он хочет послушать?       Нож откладывается. Тяжесть наполненного желудка начинает трансформироваться в лёгкую тошноту. Минхо быстро наедается.       — Типа… Как я могу гордиться тем, что не заведу семью и детей? Родители часто говорят о том моменте, когда я приведу домой девушку. Обсуждают, какая она будет. У них и в мыслях нет, что может быть по-другому. Нет, не подумай, они не давят на меня, но сами эти разговоры каждый раз… Они люди старой закалки. Если я хоть намекну, что гей, они даже не поверят.       Вдох. Сложновато. Не от того, что рассказывает, а от того, что слушают. Силясь затолкать ком поглубже в трахею, Минхо кладёт на язык ещё один кусочек торта. Договаривает, жуя:       — И чем гордиться? Разочарованием семьи? Мать вот очень любит нянчиться с маленькими детьми. У меня есть, конечно, старший брат, но он тоже такой пьяница, что детей от него она не дождётся.       Джисон всем существом обращается в слух, а потом — треплет по лопаткам. Минхо чуть не давится.       — Надеюсь, не жестковато будет, — рука гуляет по позвоночнику, — но даже если бы у тебя был ребёнок, ему вряд ли нужны были бы такие бабушка с дедушкой.       Где-то там, за плетнем подросткового максимализма, гниёт шанс жизни, как у большинства. Познакомить избранницу с родителями, добиться их тёплых взаимоотношений, принятия, участия в жизни друг друга. Нет, Минхо не сможет познакомить своего партнёра с родителями. Найти-то его вряд ли удастся в том месте, где ему приходится жить.       Ему очень не хватает семьи. И брак, дети, прочие социально одобряемые ячейки — это всё его последняя возможность добиться родительского внимания, которой он оказывается лишён.       — Блять, понимаешь, я всё равно чувствую себя вино…       — Солнце, — Хан барабанит костяшками по его ноге для, наверное, успокоения, — ты не виноват.       — Я понимаю. — Он бесполезно ковыряет кончиком ножа дно упаковки и натужно усмехается. — Но легче не становится. Вот и всё. Мне хотелось бы быть гетеро. Правда. Я пытался сделать так, чтобы девушки привлекали меня… — Он запинается, чтобы погрузить в себя частичку торта, приставленную к губам Джисоном, аккуратно забравшим у него нож. Хан и себя одаряет шоколадным лакомством. В какой-то степени Ли благодарен ему за то, что тот не сидит с какими-нибудь слезящимися глазами, навострив уши и сочувственно кивая на каждое слово. Непринуждённая обстановка — именно то, что нужно. Минхо собирает бисквитные остатки за дёснами языком. — Не получается. Неприятно, не могу.       Он позволяет себе откинуться на мягкие подушки, чтобы высечь из поля зрения присутствие другого человека. В потолок, самому с собой — так разговор привычнее.       — Я вообще мог это всё выдумать. Может, я бы и считал себя гетеро, если бы… то есть чувствовал себя гетеро, если бы не… Как сказать-то…       — Увеличение видимости меньшинств?       — Да-да, типа того. Проделки современности. Опять же, если бы не они, может, проблем было бы меньше.       — Их было бы столько же, Минхо. Они бы просто игнорировались.       То, что произносит это Хан одновременно с тем, как уничтожает несправедливо вкусный торт, причмокивая да облизываясь, избавляет от гнёта серьёзности самым лучшим образом.       — Ты не думаешь, что мы все бисексуальны? — Минхо подпинывает пяткой Джисоново бедро. — По природе. В том смысле, что только социум и травматический опыт решает, отклоняемся ли мы… Ну бля, перестань чавкать!       Джисон комично застывает, намывая лезвие языком, чумазый, с пузырящимися щёчками.       — Раздражаешь, — растягивает Ли, проникая глазами в глаза.       Он не договаривает, что именно раздражает. А раздражает зыбкое желание вычистить ему губы. Разными способами.       Хан отмирает.       — Я тебя раздражаю? Врёшь. Причём не натурально.       — Ну, во мне мало натурального.       Руки — магнитом ко рту, когда Джисон смеётся и лбом прочёсывает колени Ли от того, как сильно. Тяжесть чужой головы на своих ногах посылает в живот лёгкий, подслащенный импульс.       Хан перекатывается, мнёт постельное, пробирается к подушкам рядом и ложится у стенки. Берёзовый запах шампуня ещё остывает на волнах волос, густотой разлитых по накрахмаленной наволочке. Заветное ощущение объятий свежего белья после горячей ванны Минхо может чувствовать и без стиранного одеяла, и без долгого душа — достаточно иметь под боком его, Хан Джисона.       Фу.       Они всего лишь лежат рядышком, а чувствуется это непозволительно особенно. На бантике губ — пятна крема.       — А ты, — Минхо похлопывает по кровати, привлекая внимание. Теперь, когда нить разговора поймана, боязно промахнуться мимо ушка иглы. И, признаться, стыдно, что он о себе поведал, а Джисон остался невыслушанным, — что насчёт тебя?       — М-м?       — Ты уверен в своей ориентации?       Хан постукивает двумя указательными друг о друга сколько-то времени.       — Я встречался только с девушками. Парни мне вроде тоже нравятся, но иногда я продолжаю сомневаться в этом. Как это, бля, определять? По желанию находиться в отношениях? По желанию целовать? Целовать я каждого второго хочу, и что? — Он чрезвычайно походит на ребёнка, возмущающегося безответности вопроса о смысле жизни. — Как мы должны стопроц понять, что нам нравится? Я по полчаса выбираю, что съесть на завтрак, о каком сексе речь?       Ли, конечно, издаёт смешок, но даже в нём прорастают отзвуки зарождающегося вопроса. Закономерного вполне, если очень отдалённо взглянуть. И не такого уж необычного, если подумать?       Не расплодись прежних откровений, Минхо бы не хватило духу на него. Но, в конце концов, всегда же можно перевести всё в шутку, так?       — Не думаю, что нужно понимать стопроцентно, — осторожно подводит он. — Это не графа в паспорте. Пусть тебе нравится, кто тебе нравится, но… эм, если что… мы можем…       Джисон поворачивает голову на три четверти. Кровать, напомню, одноместная, и теснота меж тел жжёт бока. Ли по-прежнему целится в потолок. Только сорвав первые буквы с языка, он осознаёт, что за глупость взбрела ему на ум. Лишь бы Хан не расслышал.       — Мы можем что?       Проклятье.       Веки захлопываются. Так легче. Минхо изо всех сил старается контролировать подъёмы грудной клетки, готовой, кажется, вскрыться подобно ларчику с заедающим замком.       — Забудь.       — Говори, — напирает Джисон, подталкивая его резким углом плеча.       Но ведь он сказал, что сомневается. Сказал, что много кого хочет целовать, и стоял, как сжатая пружина, пока Минхо (втайне специально) обдувал его шею, борясь со серьгой. Он так касался его иногда, так смотрел порой, что внутри всё в предвкушении дрожало. Вдруг Минхо прав? Вдруг Джисон тоже что-то чувствует?       А вдруг — нет?       — Мы можем… э-э-э… если ты хочешь, конечно. Ну, ты понял.       Чёрт возьми. Так неуверенно не шутят — дать заднюю согласно плану-завсегдатаю не выйдет.       Хан не шевелится.       — Не понял.       Минхо вздыхает недовольно, и под шелухой ропота — деформировавшей лицо под себя маской — гораздо более удобно, честно говоря. Он поклясться готов, что Джисон понимает, о чём идёт, спотыкаясь, речь, но прикидывается дураком по неведомой причине.       — Мы можем попробовать что-нибудь, чтобы ты мог понять, привлекают ли тебя парни, — наконец произносится с крупицей наигранной уверенности.       Самому себе даже чуть-чуть верится.       Потому появляются силы для того, чтобы снова — глаза в глаза. Лица друг к другу повёрнуты, а выражения — попробуй прочти. Ещё пять секунд такого молчания, и Минхо сведёт всё к неудачному приколу. Верхушки ушей уже начинает печь. Как раз на пятую секунду Джисоновы губы, дразнящие шоколадом, и размыкаются.       — Например?       Ключ ворчит в замочной скважине входной двери. «Мама скоро вернётся с ужином», — говорил Джисон, набирая код от подъезда.       Они карабкаются на локтях по подушкам в таком смятении, будто действительно занимались тем, что Минхо предложил; тем, на что Джисон был готов согласиться. Хан перелазит через него, поправляет футболку и, позабыв обо всём, семенит в коридор. Мысли Минхо фиксируются на том отрывке, когда над ним нависли.       «Например?»       Например, поцелуи. Это всё, что он может придумать. Необязательно в губы — это было бы странно, учитывая, как они грязны. Допустим, в шею? Этого достаточно, чтобы Джисон определил, нравится ли ему? А как это можно было бы понять? По его прямой фразе, по ритму дыхания? И если нравится, попросил бы он о большем?       Заставить дыхание Джисона сбиться — это…       — Ёпашмать, ты себя в зеркало видел? — доносится из-за стены хохочущий женский голос. — Что со ртом?       — Мы с Минхо доели торт.       — Чем? Ногами?       Похрустывание пакетов, усталые женские вдохи, вжиканье молнии сапог. Минхо мнётся за дверью, не зная, выйти ли поздороваться или оставить сына с матерью наедине. Вся магия момента рассеивается, и вот он ощущает себя таким же несуразным, громоздким и лишним, как кресло, оставшееся от старых хозяев в квартире заселенцев.       Проверяет карманы. Ключи, телефон. Выходит.       — Здравствуйте.       Мама Джисона — это, прежде всего, цветочные духи. Молодое лицо, плотное тело, паутинка морщин и древесные кудри, не заправляющиеся за уши. А ещё — руки на боках.       — Привет, дорогой, — улыбается она так, как будто Минхо — друг детства её сына. — Пиццу любишь?       Умытый Джисон выпрыгивает из ванной резвее, чем по повестке.       — Пицца?       — Я не тебе вопрос задала. Разложил бы лучше пакеты.       — Ноу проблем, а в каком из них пицца?       Женщина щипает Джисона за ухо, на что тот, ойкая, уносится с сумками на кухню. Один из пакетов помогает дотащить и разобрать Минхо — тот самый, что пахнет колбасой, сыром и тестом. Даже выдержка продавца пекарни перед таким сдаёт позиции, слюны набирается полный рот.       — Она подостыла, пока я ждала троллейбус, так что налетайте скорей. Щас девочки должны вернуться, им с ананасом оставьте.       — Они любят с ананасом? — вырывается у Минхо.       — Приёмные. Ты только им не говори. — И женщина исчезает за одной из дверей.       Хан гогочет, вылавливая треугольник пиццы зубами.       — Шутит она.       Напившийся жиром картон, жвачка расплавленного сыра и сочный-пресочный запах. Минхо не прикасается к пицце. Почёсывает скулу. Джисон легко пританцовывает от наслаждения её вкусом и ароматом. Ни в складках футболки, ни в построенных домиком бровях нет воспоминания о том, на чём их прервали.       Какая же нелепость.       — Слушай, я пойду. — Беззащитные руки ныряют в задние карманы джинс.       — Уже? Почему? А пицца?       — Домашки много просто.       Джисон поджимает губы с видимой досадой. В нём всё открыто и честно.       — Хорошо. Я провожу.       Его мать выходит из комнаты и отправляется разбирать пакеты, а Минхо начинает обуваться со скрытым разочарованием от того, что ему действительно лучше будет уйти. Про домашку он, безусловно, не врал, но когда её было мало?       — Как? Уже? Заверни с собой хотя бы пару кусочков, дома поешь, — окликает с кухни женщина.       — Да нет, спасибо!       О раковину расшибается столб воды, стучит о посуду посуда. Джисон скрещивает руки у груди и приваливается к стенке.       — Ты всегда можешь мне написать, — мямлит он. Сердце царапает рёбра, Минхо надевает на себя куртку, чересчур тяжёлую для грядущего сезона. Как назло в собачку попадает ткань, и застёжка никак не сдвигается с места.       Джисон отводит его разнервничавшиеся пальцы и разбирается с помощью своих. Руки Минхо обвисают, как верёвки неудавшегося висельника, и он покорно ждёт, пока ему помогут расправиться с курткой. Джисон застёгивает молнию до самого ворота, так, что подбородок приходится задрать. Он поправляет на Ли капюшон и сплетает из завязок бант, чтоб шею не продуло. Минхо несколько лет помышляет о покупке шарфа, но никак не решается.       Лучше уйти поскорее.       — Спасибо, — тихо отвечает Минхо и уже громче обращается к матери Джисона. — До свидания!       С ним прощаются, за ним закрывают дверь. В подъезде приятно пахнет сырым камнем, на улице — солёным октябрём. Дышится свободнее, однако же холоднее.       Было бы мелочно портить совместный ужин чужой семьи личной тоской по тому, что у самого такого никогда не будет. Джисон не виноват, и Минхо тоже не виноват, но свинец в груди оттого не плавится.       В кармане болтается мелочь. Пересчитав её, Минхо отправляется в тот магазин за едой для Суни, где цены ниже всего.

* * *

      Ничего не меняется, кроме наступления осенних каникул.       Они выдаются на диво тёплыми, даже знойными. Бабье лето, припозднившись, поначалу скребётся у порога, а потом по-хозяйски выпроваживает дожди и тщательно подметает за ними прихожую, всю в листьях и лужах. Чумная погода подзатыльниками сбивает с жителей шапки, срывает куртки и всучает им без спроса, как настырная цыганка-гадалка, лёгкую одежду. Кратковременная жара сушит оплаканный город и скопищем влажного пара гнёт книзу облысевшие берёзы. Дворники уныло гребут мётлами, кучкуя желтизну, и вместе с ними под утро выбираются из грузных домов Джисон и Минхо.       У них ежедневные пробежки.       Странности конкретного утра начинаются уже с Джисона, машущего издалека развязной кистью. Он не проспал и не опоздал, как бывает обычно. Они стукаются кулаками в качестве аляповатого традиционного приветствия.       — Кто знал, что у тебя такие крепкие ноги? — Джисон присвистывает, и вслед за ним Минхо также скашивает взгляд на собственные ляжки, приоткрытые шортами.       Шорты — не его, они принадлежат Джисону. Первые пробежки с момента, как термометр скаканул до плюса, Минхо бегал в том же комплекте, что и всегда, но выдыхался от неудобства едва ли не скорее Хана. Тому потребовалось время, чтобы понять, почему друг не оденется полегче. Не во что потому что. Шорты ведь не крайняя необходимость, при высоких температурах без них ещё можно попотеть, не нанося особого вреда здоровью, а вот без тёплой одежды, при их-то климате с зимой в девять месяцев, обходиться гораздо проблематичнее.       Джисон просто отдал ему часть своей одежды. Вручая шорты, сказал: «Эти сестры́, но они ей большие. Померяешь, если чё вернёшь». Да, они оказались коротковаты, но было плевать. Главное, что удобно.       — Крепкими? Вау, те мудаки, которые дразнили меня в началке за вес, над тобой бы посмеялись.       Минхо не прохлаждается и начинает короткую разминку. Прежде всего — колени и лодыжки. Джисон повторяет упражнения за ним, не разрывая разговора.       — Тебя буллили из-за этого? — Он очаровательно хмурится, силясь достать локтем до колена.       — А кого-то нет? — фыркает в ответ Минхо и принимается за наклоны в стороны.       Возразить по существу нечего, однако же видно, что что-то кусачее готовится рвануть с Джисонова кончика языка. По Хану всегда очевидно, если нечто темнит сомнениями его ум. Минхо терпеливо ждёт, пока это нечто созреет, что происходит уже тогда, когда они пробегают добрую половину первого круга.       — Ты поэтому занимаешься спортом?       Тянет усмехнуться.       — Вот ещё. Даже если бы я похудел в том возрасте, они бы всё равно нашли, до чего доебаться.       Бег продолжается молча. Мусолить беседу во время пробежки — добровольное прощание с выносливостью. Правда, разговор не кончается на словах, он перетекает в мысли. Приятно отслеживать чужой прогресс: дыхание Джисона начинает сбоить лишь на втором круге и даже тогда он находит силы, чтобы придерживаться темпа Минхо. Это значительно лучше, чем в начале их тренировок. Теперь, когда энергия падает, Хан не рушится безвольно на траву, а всё ещё бежит, нагружает себя, старается.       Это хорошо. Определённо. Просто его сиплое дыхание на такой близости надо выслушивать дольше, чем раньше. И в этом нет совершенно ничего необычного или преступного. Необычное и преступное есть в голове Минхо.       Больше недели миновало с того злачного эпизода, с приглушённого «Например?» и с решения воображения заняться живописью, чтобы выписывать на внутренней стороне век картины такого бесстыдства и такой яркости, что от изящности слабнут колени, которые у подростков, как известно, особенно страдают недостатком кальция.       Они бы могли попробовать разное. Что угодно, на что Джисон бы согласился. Минхо думал о потерянной возможности достаточно, чтобы с уверенностью заявить, что сам бы согласился и на пробу губ, и на пробу шеи, и на измерение степени горячести кожи его живота. В памяти официальной печатью закрепился образ мятой футболки, шоколада на губах и сладких берёзовых нот, сыгранных петлями русых кудрей. Урвать хоть один неровный выдох было бы победой, которую хоть в портфолио при поступлении суй.       Джисон дышит загнанно, и Минхо берёт с него пример, но по несколько другой причине. Это непереносимо сложно — пройти мимо выставки разума с изображением тех возможных поз, тех потенциальных соединений кожи и тех выражений корысти, которые бы могли принять глаза Джисона в тот вечер.       Минхо тормозит преждевременно, трясёт потной головой, как выбежавшая из озера собачонка.       — Я уж думал, ты до смерти меня загнать собрался, — хрипит Джисон и коленями прочерчивает траву.       Вид того, как он переворачивается на спину, сводит колени, пружинит несносной грудью и румянится от щёк до шеи, не помогает ни на грамм.       Только сейчас Минхо чувствует, как сковались его мышцы во время бега, чего обыкновенно он не допускал. Бег — его способ расслабления, отключения, перезагрузки — как хотите. Это отличный предлог покинуть душную квартиру, разодрать горло, порвать мышцы и отрубить приторный голос мышления. Это буквальный способ убежать.       Иронично, что бегает он по кругу.       Ли насильно расслабляет плечи и снимает нагрузку с забившихся ног, разрешив себе улечься рядом. Просыпанный самолётами пух белеет в голубой высоте. Кадык растягивает смуглую кожу шеи Джисона. Над ним бы нависнуть, его бы в траву вдавить, зализать… Минхо оттягивает край шорт.       — Да ладно, они хорошо сидят на тебе. Не стесняйся, — выталкивает из себя Хан, стирая пот с виска о прохладную траву и без надобности укладывая ладонь на оголённое бедро Минхо.       Как бы подтверждая. Так, заурядный жест.       А шпарит будто кислотой.       — Я не стесняюсь. — Минхо закидывает руки за голову, чтобы как следует ущипнуть себя за затылок.       — Вот и не надо. У тебя красивые ноги. Ты в целом красивый. Не понимаю, почему тебя в детстве доставали.       Минхо прогоняет по горлу мокроту и выжимает сырые корни волос.       — Думаешь, для травли нужна причина? Они выбрали меня, потому что я не мог им ответить, вот и всё. — Проверяя чувствительность мышц, он сгибает колени и покачивает ими. Джисон не убирает руку. Она по инерции скатывается чуть ниже вдоль бедра. Живот упоительно крутит. Свою зарную реакцию Минхо спешит заболтать. — У меня нет загонов по этому поводу, не надо меня комплиментить. Я бы вообще это комплиментом не назвал.       Джисон вопросительно мычит.       — Красоту в смысле. Поверь, если я начну говорить про это, то мы уйдём отсюда только к обеду, — предупреждает Минхо.       — Я б хоть до вечера не вставал.       Джисон несколько задирает край шорт и обнажает за ним растяжки. Сиреневые, ломаные, они деформируют кожу с боков сеткой шрамистых перипетий. Джисон обрисовывает их ногтем, оживляя толпу мурашек по ляжкам Минхо, скрыто смущённого.       — Приколдесные, скажи? Как волны.       — Необычные, — соглашается Джисон, отнимая руку.       — Просто… Ты же тоже понимаешь, что красота — не больше, чем плод коллективного воображения. Я много думал об этом, потому что мне кажется, что нашему поколению особенно досталось от этой херни. Типа… Все мои друзья были озабочены этим. Я стольким людям пытался объяснить, что внешний вид ничего не решает, что уже до тошноты доходит, если кто-то опять спрашивает, а хороша ли новая покупка, а нормально ли причёсаны волосы, а как на ком одежда сидит. Макияж, наряжение всякое, беспокойство из-за прыщей какое-нибудь… Я вообще не выкупаю, к чему вертеться у зеркала и что-то там поправлять. Нет, выкупаю, конечно, общество — есть общество, но и вещь — просто вещь, а тело — это тело. Оно нам чтобы жить, а не чтобы забирать у него жизнь и жопой вертеть.       Он не столько про страх общественного мнения, сколько про ставшие обывательщиной, вытекающие из него элементы. У него было много времени наедине с собой, чтобы посмаковать абстрактные думы. Так что? Это не странно? Не странно, что люди фотографируют своё лицо и скрупулёзно выбирают лучший вариант, хотя везде — одни и те же черты, просто с разных ракурсов? Почему какой-то из них лучше просто потому, что он типичен? Почему какой-то из них в целом должен быть лучше или хуже? Надо же было такие рамки выставить против себя. Не странно? Это ведь как суеверия, как коллективная галлюцинация — красоты просто нет, она выдумана.       Джисон саркастично аплодирует и улыбается как-то заинтересованно.       — Где ты был, когда мне было тринадцать?       — Дома. А что?       Улыбка его становится длиннее.       — Я комплексовал в то время из-за внешки сильно. Тоже одноклассники очень добрые попались, смеялись над моими зубами и щеками. Кривоклык, жирнощёкий, всё такое. Я ещё дрищ по природе, за это в том числе издевательств наглотался. Думал, что они завидуют, и старался поддерживать низкий вес. Тогда болезненная худоба трендилась, как и щас, в принципе. Anyway, до пятнадцати гнобил себя как мог, пока мне первая девушка не доказала, что красота субъективна. Она мне во многом помогла. Она часто говорила, что считает меня красивым, и до меня наконец дошло, что даже мои кривые зубы могут кому-то понравиться.       — Мне не нравится этот подход, — противится Минхо. — Я максимально стараюсь убрать из своей речи понятие красоты. Даже по отношению к природе. Когда есть что-то «красивое», то должно быть и некрасивое. Эти тупые конструкты должны уже развалиться. Красота — ни разу не комплимент, согласись. Это скорее факт, что твоя внешка соответствует каким-то там стандартам, придуманным каким-то там Васей Пупкиным. Что нам, выпрыгивать с тортом и кричать, мол, поздравляю, у вас самый типичный нос? Браво, у вас есть талия, вот вам сертификат принадлежности к человеческому виду? Серьёзно. Бесполезнее красоты максимум триного… тригото… да блять.       — Тригонометрия?       — Да-да.       Сдерживая смех, Джисон прикрывает и кривые зубы, и пухлые щёки.       — Твоя житейская психология, конечно, крута, но какой в ней смысл, если мы подсознательно судим о человеке по внешности?       — Хуезнательно. В этом и прикол. Нас так воспитали, но это не значит, что мы не можем это поменять. Ты же сам мне что-то такое затирал. Нам вдолбили ассоциацию, что красивый — классный, некрасивый — скучный, но по сути это то же самое, что говорить о том, что, допустим, общительный — хороший, а необщительный — плохой. И красивый, и общительный человек обществу нужнее, но если кому-то больше нравится сидеть дома, то бога ради. Это просто факт, а не принижение. Как и условную красоту, его хер поменяешь. Ты некрасивый? А я аджику не люблю, вот и познакомились. Пока мода и прочая дичь существует, я вижу это так.       — Аджику не любишь?!       Джисон так хорошо отыгрывает оскорблённость, что спустя мгновение переглядок оба парня начинают смеяться. Изначальный запал Минхо потухает. Он сказал то, что хотел сказать.       — Погоди, я тебя в первый день нашего знакомства не обидел? Когда про щёки сказал, — вспомнив, спохватывается он.       — Как мило. — Джисон опирается на руки и, кряхтя, занимает сидячее положение. — Я вроде как проработал эти загоны в прошлом году, всё норм.       Минхо тоже садится. Вырывает травинки и складывает их в рядочек на икре. На переносице его пролегает складка.       — Ты сказал, тебе было пятнадцать? Когда девушка там и остальное. Ты же говорил, что в этом возрасте начал продавать Ифи.       Джисон кажется несколько поражённым тем, что Минхо запомнил такую информацию.       — Так и было. — Он чешет за ухом. — До нас наркоши начали доёбывать за батины долги, а отдавать нечем. Я метил на красный аттестат, чтоб на бюджет попасть, сёстры мелкие были, а мама одна не вывозила. — Потягивается, и следующие пары слов теряются в зевке. — Я даже не планировал красть. Увидел случайно, что бабушка в магазине оставила сумку, а ящик для хранения забыла закрыть. Хватанул не подумав, а там вместо денег доки и лекарства. Не лыбься, я так-то расплакался из-за этого прямо на бордюре!       — Ты такой странный. Как можно не знать, что бабушки держат кошельки при себе?       — Я был неопытным! — защищается он, однако узда губ дрожит, чудно удерживая улыбку.       — Так ты нашёл в бабушкиной сумке Ифи и решил его продать?       Хан присоединяется к раскладыванию травинок на ноге Минхо и молчит дольше, чем нужно.       — Я начал его принимать.       Минхо отвечает тишью. Наплыв ветра сдувает все выложенные травинки и вновь мешает их в бледной зелени.       — Меня хватило на таблетки три. Потом передумал.       — Почему? — Любопытство в этом вопросе перевешивает всякое чувство такта. Джисон кажется спокойным, рассказывая об этом, а гладко ли внутри — уже предмет споров.       — Струсил, когда появились первые признаки. Я раньше был самым быстрым в классе, призёр всяких эстафет, а сейчас… сам видишь.       — Всего три таблетки так повлияли?       Кивок. И медлительность, и витамины, и частые походы в туалет, и высокая чувствительность к холоду, и постоянная необходимость в еде, в энергии. У всего своё объяснение.       — И ты просто перестал?       — Да. Не хотелось подвести маму. В сумке изначально было две пачки, и я подумал, что вернусь к приёму, как помогу с долгами. Щас будет серьёзная мысль, ты только не блюй, — предупреждает он, забавясь. Минхо кивает необычайно сосредоточенно. — Мне кажется, что я стал меньше думать о смерти, когда понял, что… Нет, не так. Когда я начал что-то менять. Ладно, сопливо звучит. Я в том смысле, что когда я начал сам зарабатывать и до меня допёрло, что я могу разгрести долги, то я зациклился на этом. Раньше я думал, что мы никогда не расплатимся, что я не смогу выучиться, не смогу поднять на ноги сестёр. А оказалось, что смогу.       — И говори после такого, что счастье не в деньгах, — хмыкает Минхо.       Понять, каких конкретно изменений желаешь, и добиваться их — так вот он, ключ? А Минхо? А его родители? Он хочет, чтобы они любили его, хочет, чтобы они не были алкоголиками, но что ему ещё нужно сделать, чтобы это было так? Разговоры, клятвы, кодировки, токсикологии — бесполезно. Так как повлиять на взрослых людей ему, ребёнку? Как он может просто взять и перестать нуждаться в родительском внимании? Ждать нереалистичной возможности съехать, а сейчас-то — что?       Что делать, когда руки опускаются автоматически, стоит прийти домой и увидеть этот непоправимый бардак? С каждым разом всё яснее становится мысль, что он не вытерпит дольше. Ему тяжело есть — ненавидеть чувство голода и быть вынужденным ежедневно его утолять в этой залитой спиртом кухоньке, в то время как родителям абсолютно насрать, сыт ли он, голоден ли. Ему тяжело мыться — находить в себе силы зайти в этот грязный, накуренный туалет с тараканами на каждом шагу. Тяжело делать уроки, пока толпа незнакомых мужиков орёт за стеной. Тяжело спать при постоянном грохоте из зала, когда кто-то из родственников падает, переворачивает мебель и бьёт посуду в очередной раз. Тяжело вставать, одеваться, ходить в школу, слёзы держать тяжело.       Для их общества это — нормально, а для человека — отвратительно тяжело.       — А как… у тебя же сначала не было никого из Детей, как ты начал этим заниматься?       Срочно нужно переключиться.       — Чонин, как и я, бесплатник, и мы обедали с ним в школе вместе, так что он случайно увидел Ифи у меня в рюкзаке. Пришлось рассказать. И он…       С Чонином Минхо знаком заочно. Как он помнит, это младший из Детей. Искренний, наивный, шебутной. Вечный ребёнок. В общем чате он до того активный, что зачастую не находится человека, который бы ему на всё ответил. Как выражался Джисон, Ян Чонин у них на побегушках, но в самом благородном смысле этого слова. Минхо ему преждевременно симпатизировал за белую улыбку на аватарке и голосовые с долгим смехом.       — …попросил выкупить его у меня.       — Чего?       — Я до сих пор не знаю, для чего. Мы все с ним как бы общаемся, но не близко. Хуй знает, правильно ли это рассказывать, но так до меня дошло, что можно заниматься перепродажей. В тот раз сделки не вышло, Сынмин нас застукал. То ли зарплата у учителей — кот наплакал, то ли чё, но он подумал несколько дней и вызвался курировать. Чонин очень боялся, что нас выдадут, но я почему-то был уверен, что нет. Сынмину вообще быть учителем не идёт, он слишком хорошо понимает детей. Я ему после уроков честно сказал, что собираюсь дальше делать. Надо было узнать, сколько мне в лучшем случае светит, а он вдруг сказал, что будет контролить подбор клиентов. Не хотел, чтобы я продавал подросткам. Мол, в законе не по приколу возрастной порог на Ифи прописан. Так и завязалось, а Чонина взяли с собой, чтобы на нём тоже ответственность лежала и он не вздумал донести на нас. Но он по-моему только радовался. На самом деле, мы оба считали себя крутыми, криминальщина же в моде у детей.       — А сейчас?       — А сейчас без разницы, что мы считаем. Нам грех жаловаться.       Он специально сдувает вновь разложенные на Минхо травинки, храбро принимает его испепеляющий взгляд и звездой, с довольством, расстилается по зелени.       — Но на боль в ногах я бы поныл. Солнце, понесёшь?       Минхо в полной готовности возмущаться, но ласковое обращение обезоруживает в который раз. Всё никак не привыкнет.       Он почему-то действительно подставляет спину, и Джисон запрыгивает на неё без лишних разглагольствований. Благо, к этому моменту Минхо успевает отдохнуть. К тому же, Джисон и вправду весит всего-ничего: обхватить его под коленями и позволить рукам, сытым удавам, обвить шею даже доставляет некоторое удовольствие.       — Только до забора, — предупреждает Минхо, не забыв явить защитную сварливость.       — Только до забора, — щебечет ему на ухо Джисон.       Его скрещенные кисти болтаются под носом. На футбольном поле никого. Даже солнца нет, как городу нашему характерно; оно если и сияло когда-то, то изжило себя и пеплом осыпало землю — так город и посерел. Зато вместо солнца плотно греет парной воздух (и немножко греет Джисон). Обходит грязь Минхо лениво, к забору отнюдь не торопится. Словарный запас иссякает, и полусонный ход сопровождает лишь шорканье подошв. От чувства комфорта аж охота зевать, да зевок этот встаёт поперёк горла.       Потому что Джисон легко мажет губами по шее.       Как если провести по ним салфеткой, промакая молоко. Как прильнуть ими к натуральному, испаряющему холод мороженому, прежде чем захватить зубами вафельный стаканчик. Как прилизать кисточкой чистый холст. Да что там… Это как облюбовать душистый кошачий лоб, чтобы после — прижаться на львиную долю смелее, но с той осторожностью, чтобы питомца не разбудить ненароком.       Минхо не даёт по тормозам — он неверяще замедляется и тащится вперёд на чистой механике. Прикосновения Джисона, должно быть, дальние-дальние родственники Горгоны: кости разом каменеют, змеиный шёпот заговорщически льётся в уши, а посмотреть — себе дороже.       Первый раз невесомый, сухой, по сонной артерии. Если бы не второй, пришедшийся ближе к уху с характерным, сводящим с ума причмокиванием, то было бы не догадаться, что первый в принципе существовал.       Но всё происходит на самом деле. Правда же?       — Что ты?.. — Минхо сглатывает.       И зря вообще язык шевельнулся, раз вследствие Джисон отрывается от его шеи, но спасительно сопит всё ещё где-то запретно-дурманяще подле.       — Нет, ты не должен… — опускается до шёпота Ли, готовый разочарованно завыть от остановки поцелуев.       Их и поцелуями-то с натяжкой можно назвать. Слишком много мнительности с одной стороны и наслаждения — с другой. Так приятно просто не бывает.       Не то чтобы Минхо есть с чем сравнивать. Хорошее оправдание смуты его ума.       Боже, он хочет быть маркирован этими поцелуями с головы до пят.       — Помнишь… В тот раз ты сказал, что мы можем кое-что попробовать, — бормочет Хан ему в плечо. Не сочится ли из Минхо неприятный запах пота?       Он непреднамеренно стискивает Джисоновы колени и не контролирует фраз.       — Не меня же.       Снова отшучивается. Джисон напрягается, суетливо причитает ему в затылок:       — Бля, прости, я подумал…       — Нет, нет. — Многократные отрицательные кивки и хлопки ртом подобно задыхающийся рыбе. Что же сказать? — Я хочу.       Очень хочет.       — Правда? — Звук надежды гладит ушную раковину.       Многократные кивки — уже положительные, и ни слова больше.       — Мы дошли до забора, — негромко оповещает Джисон.       И Минхо покорно его отпускает, разворачивается к нему на ватных ногах. Огораживающий поле невысокий зелёный забор упирается в раздетые осины. Вокруг — ни души. Руки самовольно лезут за спину, грудь мнимо расправляется. В поле зрения одни мнущиеся ноги Джисона, ибо на него самого посмотреть не хватает решимости.       На множество вещей не хватает решимости.       У Джисона её, как полагается вору, чуточку больше.       — Хочешь ко мне в гости?       Из лёгких будто вышибает весь воздух, чтобы затем, спустя бесконечную секундную заминку, медленно влить в них столько кислорода, что голову сладко кружит.       — На торт? — Ухмылка расправляет жадные губы.       — И на него тоже, — не прикрываясь, посмеивается Джисон.

* * *

      Должен ли Минхо так волноваться?       Ну, он волнуется.       Он волнуется, когда переступает порог не своей пустой квартиры и не находит различий в поведении Джисона по сравнению с тем днём, когда он впервые явился сюда. Фонит даже странная уверенность, что все разбросанные вещи стоят на тех же местах. Стань здесь более частой гостьей и зрительно запомнишь порядок бардака.       Обувь, шипящий кран, носки по гладкому ламинату. Минхо волнуется, когда занимает прежнее место на кровати и то впивается взглядом в маячащего туда-сюда Джисона, то изрисовывает тем же взглядом ковёр, весь в выпавших волосах. Минхо волнуется, когда решается остудить атмосферу шуткой, вышедшей почему-то серьёзной.       — В этот раз нас никто не прервёт?       Джисон милосердно гнёт один уголок губ, и даже тогда Минхо волнуется. Тухлое кофе сливается с запахом сладких сестринских духов. Хан приоткрывает пластиковое окно, впуская городской шум погреться.       Плотные шторы скользят по карнизу и обнимают комнату темнотой. Сквозь ткань шорт Минхо нащупывает контуры ключей в кармане и не успевает нервно выдохнуть, как бледно-розовым подсвечивается гирлянда, которую до того посреди прочего хлама было и не опознать. Кровать изголовьем упирается в стену, где гирлянда на скотче виснет, зыбким ореолом света обличая очертания комнаты и, главное, Джисона. У того на лице — ни эмоции.       — Нам необязательно делать это, — напоминает ему Минхо.       Сколько бы он ни плавал в грёзах об этом моменте, поверить в его осуществление получается с трудом. Он понимает, что за согласием может и не быть взаимности — лишь праздный интерес, подпитанный подростковыми метаниями. Но он хочет попробовать, даже если это так.       Желание граничит с нуждой.       — А ты хочешь? — Джисон также садится на постель. — Это и тебя касается.       По пути сюда Минхо обыграл всевозможные развития событий, но такого вопроса не предвидел.       — Думаешь, я стал бы предлагать, если бы был против? — с максимальной иронией, закрашивающей предательское волнение, выкручивается он.       Неужели его чувства не очевидны?       Джисон наконец-то улыбается полноценно. Отросшая с первого месяца их знакомства чёлка лёгким веером опадает ему на лоб. В мягких розовых отсветах его смугловатая кожа почти искрится, тени делают лицо объёмным, живым и таким целовательным, что беспокойство толкается прямо в кадык. На кровати резко становится тесно вплоть до зачатков клаустрофобии. Что, собственно, они будут делать?       — У тебя есть идеи? — Приправленный надеждой смешок обыскивает все лёгкие Минхо на крупинки храбрости и только затем покидает их узкие пределы.       — Одна, — признаётся Джисон, и его то ли замаливать, то ли проклинать надо за то, что глаз он не устраивает выше чужого живота. — Можешь лечь?       Хоть бы гулкий глоток слюны утонул в скрипе матраса!.. Не разъединяя креста ног, Минхо опускается на спину. Потолок идёт кругом.       Больше Джисон ничего не говорит — делает. Он не спеша, предоставляя возможность в любой момент повернуть назад, берёт Минхо за лодыжки и распутывает их так, чтобы согнутые, притиснутые друг к другу колени оказались направлены вверх. У него ладони настолько окоченевшие, что жуть. Они так же холодно и скользко продвигаются выше, как если бы по коже водили куском льда, приходящимся очень кстати в такую аномальную жару — что снаружи, что внутри.       — Тебе реально понравились мои ноги, да?       Мозг безбожно отключается, и Минхо не следит за тем, что несёт. У него и эмоции-то все разбежались. Одно сердце ощутимо барабанит в грудь.       Кончиками пальцев Джисон добирается до икр. Минхо не совсем понимает его задумку вплоть до тех пор, пока мышцы не начинают проминать. Хан делает аккуратный массаж. Волосы на ногах перебираются под его подушечками.       — Хочешь поиграть в доктора?       — Ты всегда такой болтливый во время прелюдий?       Как ни странно, после этого Минхо затыкается. Они по-настоящему собираются?.. Ни кража, ни проникновение в чужой дом не казались настолько безумными. А Джисон переходит на его колени, утюжит твёрдые округлости и давит под ними там, где сумасшествует пульс. И когда руки плавно смещаются к бёдрам, ещё к самым их верхушкам, в подсознании наконец-то укладывается суть дела. Хан ублажает его.       Его налитые тьмой глаза подымаются, и становится яснее некуда, почему же прежде они неподвижно лежали внизу. Взгляд настолько тяжёлый, что по телу вслед за ним словно льётся сталь — им, будто осязаемым, весомым и плотным, с виду действительно непросто двинуть.       Не придерживай Джисон его коленей, то суставы бы точно заходили ходуном. В радужках рябят отблески; Хан выжимает мякоть мышц, поэтапно скатываясь вниз. Пальцы ног поджимаются, заглушенный вдох охлаждает гортань — Минхо теряется всё больше.       — Разве не я должен… эм…       — Делать мне приятно? — густым тембром подхватывает Джисон. — Не знаю. Мне так нравится.       Ниже, ниже. Поясница затекает, и Минхо легонько перекладывает таз, провоцируя перезвон ключей в кармане.       — Ты с ними хоть иногда расстаёшься? — скептично надламывает бровь Джисон.       — А надо?       — Надо, — в несерьёзно-приказном тоне произносит он, чтобы в следующий миг просунуть всю ладонь в звенящий клапан.       И замедленно, придавив низ живота, достать оттуда ключи. Одним только взором он накрепко вжимает в матрас. Внизу сводит — спичка царапает коробок и возгорается, — зубы щекочет удержанный под самый конец полустон. Распахнутыми до рези глазами Минхо втыкается в Джисона, а у того бессовестная ухмылка тенью ложится на лицо. В смущении Минхо прячется за сгибом локтя. Матрас жалобно поскрипывает, когда Хан нависает сверху, чтобы отложить ключи на край стола. Нависает и нигде, падла, не касается.       На языке заветривается с сотню матерных выражений на его неприкрытую наглость. Что-что, а выводить из себя ему точно нравится.       Он снова выпрямляется, просит «Расслабься» и немного раздвигает ноги Минхо, обхватывая бёдра там, где заканчиваются шорты. Ли сжимает кулаки. Расслабиться? Насмешил. Он сейчас в самом лучшем за жизнь напряжении. Быть перед Джисоном вот так — восхитительно и страшновато. У Хана опыта явно больше, и о том, что с парнем ему впервой, без знания не скажешь. Вся его подростковая нескладность, вся пацанская резковатость покидает движения. Он подбирает такие ключи, что подходят лучше всего. Не просто к парню — к Ли Минхо лично.       От мысли, что Джисон, быть может, думал о его ногах и переваривал идею их коснуться во время пробежки, всюду трещит и полыхает.       Сердце поминутно набирает темп, и рёбра вдребезги. Минхо закрывает глаза, отпуская вожжи мыслительного процесса, мчащегося на простор. Руки Джисона… С моторикой он со времён детского сада должен быть в ладах. Руки вора, руки оратора, руки фокусника — они, вероятно, шикарно бы орудовали клавишами пианино, если бы экономика получше была. По взаимосвязи общественных сфер жизни Сынмин Джисона не зря гонял, как Хан недавно жаловался; он сам — олицетворение слитности социальной и экономической. В какой-то неразличимый, но особенный момент руки сменяются губами, липкими, жмущимися к полным мышцам. Джисон оплетает цепями ковких поцелуев бёдра, горячий воздух валит из его ноздрей, марая голую кожу клятым возбуждением. Навевает холод, подъемлет мурашки. И правда — сквозняк.       Самоуверенные ладони ухают вниз. Джисон сильно сжимает бёдра Минхо у самого основания, простреливая внезапным наслаждением спину и вынимая из чужого рта удивлённый нечистый звук. Ли жмурится до калейдоскопа пятен на изнанке век, того нечёткого калейдоскопа в игрушечной трубке, которым хвастались дети в классе втором.       — Охуеть, — лепечет Минхо. Хан прыскает, не давая ему ни устыдиться, ни усомниться ни на миг. Он всё смотрит так, что Минхо чувствует себя самым ценным его приобретением.       — Можно мне?..       Чем бы ни оканчивалась реплика, ответ однозначен. Джисон задирает футболку Минхо, что складками стелется по груди, нагибается и со смаком вдыхает запах мягкого живота, неосознанно втягивающегося. Обвивает торс так крепко, что без этого объятия, кажется, Минхо распадётся, расчленится на кубики мяса.       — Я кое-что попробую. Не пугайся.       Лицо стирая о чужую грудь, Хан ныряет меж расставленных бёдер Ли и неуверенно протирается о них своими.       Смежные рваные выдохи.       Минхо роется в русых волосах, ищет в них опору. Ему требуется пара десятков секунд, чтобы совладать со связками и выдохнуть:       — Нравится, нет?       Джисон усмехается.       — Не чувствуешь, что ли?       Со стороны они, наверное, выглядят ужасно нелепо, но важно другое. Важно, как в щели рёбер что-то замыкается и следует порывистый поцелуй в висок. Минхо без раздумий размазывает прикосновение губ по горячему лбу Джисона — практически стартовый взмах красным флагом. Хан начинает двигаться неторопливыми приливами, не размыкая кольца рук на талии. Это так, блять, хорошо и много. И тревога усыпляется сама собою: Джисон уже с ним, чего бояться? Сделает Минхо что-то неловкое, и что с того? Это же Джисон. Постебутся вместе и забудут.       Тихие они до неприличия. Минхо даже подумывает, не испустить ли ему какого-нибудь стона нарочито, чтобы… приободрить Джисона? Смешок рвётся изнутри. Что за глупости.       — Чё ржёшь? — Джисон щурится.       Минхо не может не попаясничать, не скорчить гримасу.       — Анекдот вспомни… и-ил!       Хан, грубо махнувший тазом, блестящий и розовый, играет бровями:       — То-то же.       Он снизу невообразимо другой. Приятно тяжёлый, горячий, привлекательнейше нахмуренный, с мокрыми губами и дёргающимися вровень с толчками волнистыми прядками. Та самая серьга раскачивается у Ли под самым носом. Минхо в жизни не просил отношений, поцелуев, нежности, а сейчас хоть на колени упадёт, чтобы губами примкнуть к губам Джисона.       Это он, разумеется, на эмоциях. Подумает об этом после.       — Ебать, солнце, — едва слышно врезается в шею.       Минхо отзывчиво жмётся тазом, полный сомнений, сможет ли воспринимать это прозвище по-прежнему, раз единожды услышал его таким: колеблющимся, смятым, придушенным. Он обнимает Джисона ногами и ухватывается за край его футболки, ведя им наверх. Да, они тихие, но когда рваным дыханием в самое ухо…       Джисон перехватывает его руку.       — Нет, не снимай. — Он прочищает горло и, наткнувшись на встречную растерянность, спешит переплести с Ли пальцы. — Всё хорошо. Я просто не хочу раздеваться.       Их пальцы — в замке, замок — практически в матрасе.       Сверху раздаётся шорох.       Переплетённые замирают. Распутывают лица, сонаправляют головы. Со стены скатилась гирлянда. Они переглядываются. Джисон, конечно, невообразимо славный, когда лихорадочно хмур, распалён, чуть лохмат, с пухнущими, как почки цветов, губами и океанской впадиной в зрачках, но Минхо от абсурда ситуации не может не рассмеяться беззвучно. Откидывается затылком на подушки, дрожит грудью. Смеётся и смеётся. Не останавливаясь. Аж сводит пресс.       В какой-то момент ресницы превращаются в колюще-режущее. По щекам ползёт горячая влага.       — Солнце? — напуганно зовёт Джисон. — Что такое? Тебе неприятно?       От искренней заботы в голосе подкатывает с новой силой. Голова мечется в разные стороны. Минхо не может понять, почему плачет, и в то же время не может прекратить. Костяшками Хан бережно расчищает его смоченные краснеющие щёки. Жест венчается трудным всхлипом. Там, где сердце, отчего-то ноет не по-человечески.       — Всё нормально, — в тряске заверяет Минхо и двигает тазом так, как всего минутой ранее. — Не останавливайся. Я щас… щас пройдёт.       Он напористо движется и отворачивает лицо в засаде локтевых сгибов, а слёзы всё льются и льются. В голове гудит, глотка густеет прогорклым ощущением раздробленного кадыка.       Не надышаться.       Джисон останавливает его за тазовые кости. Шепчет слова успокоения, от которых почему-то тянет разреветься пуще прежнего. Минхо тих — одни сопли хлюпают и редко теснится на корне языка натруженный писк. Джисон сдвигается на край кровати и обнимает со спины, штампуя лопатки короткими поцелуями между «Ч-ш-ш» и нереалистичным «Всё хорошо». Он сам потерян не меньше.       Между стеной и Ханом так безопасно, что Минхо не в силах перестать плакать. Он вообще заслуживает этого внимания?       Мысли — одна другой хуже. Минхо наверняка вызвал отвращение своим плачем, сбив возбуждение обоим. Но почему? Почему ему стало больно от того, как крепко они связали пальцы?       Соль катится в уши, мочит подушку. В груди вибрирует столько всего и сразу, что, как бы ни хотел, Минхо физически не может выпустить всё это. Однако время идёт, спазмы пинают затылок, а плач утихает, хотя периодически не может не казаться, что чья-то хватка сдавливает шею до синяков.       — Я принесу воды.       Джисон помогает сесть и вдоволь напиться из пластиковой бутылки с водой. Подаёт влажные салфетки.       — Высморкайся. Господи, ты весь красный, — ласково шепчет он и почёсывает ногтями колено Минхо. — Что случилось?       Опухшие глаза печёт. Минхо молча комкает одеяло. Джисон хочет было прикоснуться тыльной стороной ладони к его пылающему лбу, но тот уворачивается, тут же сожалея: чувство вины отражается на лице Джисона.       — Я сделал что-то не так?       Минхо оттягивает собственные волосы до треска корней, шмыгает носом. Он бы хотел, чтобы они забыли всё это — и его предложение, и его податливость, и его слабость. Какое объяснение он должен придумать? Какую шутку в этот раз отпустить?       — Нет, ты… Ты всё делал правильно. Ты вообще очень, ну… Со мной никто так раньше не обращался. Я всё испортил, да? Извини. Не знаю, что произошло. Ты был таким… Мне стало…       Он понятия не имеет, как это выразить. Самое красноречивое выражение пережитых эмоций, на которое он способен, сейчас сохнет на подушке кляксами слёз.       — Ты расчувствовался? — подсказывает Джисон. Он отнюдь не дразнит — умиляется. — Потому что я… с тобой, так?       Так. Потому что проявил заботу. Ещё тогда, когда Джисон назвал Минхо «хорошим вариантом», когда сказал, что тот на их первом деле «круто справился», он дёрнул верный крючок, выделил, похвалил Минхо, что сейчас возводит глаза к потолку и моргает, моргает, моргает. Он помнит все его комплименты. Осознать — ощутить — себя вдруг таким любимым, каким никогда не был и даже не подозревал, что хочешь быть… Вся хвалёная самодостаточность, всё годами оттачиваемое умение справляться в одиночестве пало, стоило одному только человеку обратить на него внимание.       — И ты не захотел заходить дальше. — Губы вновь начинают дрожать, как хлипкий мостик в преддверии дождя, и Минхо берёт маленькую паузу, чтобы выровнять и их, и проседающий голос. — Остановил меня. Я решил, тебе на самом деле мерзко и… А ты мне вроде как нравишься… Но это было не по-настоящему, тебе просто нужно было попробовать, то есть…       — Я понял, понял, — убаюкивает Джисон. Он по-птичьи отклоняет голову, чтобы найти приколоченный книзу, остекленевший взгляд Минхо. — Эй. Я не захотел раздеваться не потому, что мне было противно. Вернее, противно не от тебя. Наверное, я ещё не готов показывать своё тело кому-то.       Растерев глаза до жжения, Минхо устремляет их на внимательное и отзывчивое донельзя лицо Джисона. Выключенный свет, задёрнутые шторы, неснятая одежда… Джисон — тот Джисон, что поборол непринятие своей внешности — ещё не мог ни перед кем оголиться.       У Минхо свои тараканы, у Джисона — свои.       — Мне всё понравилось, честно, — вкрадчиво доносит он, подхватывая Минхо за запястье и тормоша его с целью расслабить. — Мамой поклясться? Хотя в конце я знатно пересрал. Подумал, что сделал тебе больно.       Минхо против воли мелко смеётся.       — Я похож на того, кого заводит боль?       — Учитывая, что ты только что плакал, потому что почувствовал себя значимым…       — Заткнись.       Обняв подушку, он выпивает ещё немного воды и под мысленный счёт приводит дыхание в норму. Странно, но внутри непривычно мало отвращения к себе. Можно сказать, что ему даже лучше.       — Хочешь чего-нибудь вкусненького? Можем втихушку отжать ноутбук Арым и посмотреть что-то.       Ладно, опять подступает тяжёлый ком.       — Не говори со мной, как с ребёнком, — огрызается Минхо, копаясь в ворсинках подушки и сглатывая чёртов ком так, что больно.       — Не то ты заплачешь? — дразнится Хан, так же поцарапывая его колено.       — Не то я заплачу, — угрожающе отвечает Минхо, хотя до конца не ясно, могут ли выглядеть грозно его раскрасневшиеся глаза с загустевшей в ресницах влагой. Джисон улыбается ему, показывая зубы.       — Мне теперь только грубить тебе?       — Как будто что-то изменится.       Джисон замахивается подушкой, но на деле лишь игриво ерошит ему волосы. Вдруг цыкает.       — Ты губу раскусил. Плакса.       В выдвигаемом из рабочего стола ящичке бренчит разнообразие вещей, пока он не вытаскивает оттуда гигиеничку с изображением яблока. Хан подсаживается ближе, откупоривает её и, прилепив большой палец на подбородок Минхо, раскрывает ему рот. Проходится помадой по нижней губе, на которой свежеет крошечная и совершенно не стоящая беспокойства ранка. Уставший для удивления, Минхо просто позволяет ему делать что вздумается.       Ощущается интимнее, чем всё, что они творили до этого.       — Кстати, — буднично выпаливает Джисон, — ты мне тоже нравишься.       Минхо едва выводит из оцепенения потяжелевшие от слоя гигиенички губы, чтобы ими переспросить:       — Чего?       На том Джисонов дух источается. Почесав нос, он нервно протирает себе ляжки. Одеяло под ними всё сбито.       — Ты же… Бля, да что ж такое. Короче. Ты сказал, что я тебе нравлюсь. Ты мне тоже нравишься. Вот.       — Я так сказал?.. — Минхо изумлённо тычет в себя указательным пальцем, не в силах припомнить. Это какой-то развод?       Да не было такого! Джисон явно шутит над ним.       — Не прямо так. «Ты мне вроде как нравишься». Вот так.       А. Он так сказал. Случайно. Как будто рутинно. Как будто константа. Сказал и даже не придал значения.       Идиот.       — Погодь. Я тебе?.. Тоже?..       Джисон отважно кивает.       — Тоже нравишься.       Вот так просто. Он убирает гигиеничку, но подушечками пальцев всё же оценочно водит и по нижней, и по верхней губе. Минхо даже благодарен ему за избавление от возможности что-либо вымолвить.       Смешок Джисона по-хозяйски касается щеки Минхо — настолько они близко.       — Что с лицом-то? Минхо, мы полчаса назад тёрлись друг об друга сам-знаешь-чем. Я думал, это очевидно.       Ключ ворчит в замочной скважине входной двери. Табун женских голосов пускает пыль по коридору. Заплаканный, сбитый с толку, Минхо переглядывается с Джисоном, что весело щёлкает его по носу, сияя приблизительно двумя галактиками в глазах.       — В этот раз, — он по-родительски зачёсывает его волосы назад, — останешься?