Плацебо

      Тридцать первое. Праздник ощущается лишь на уровне первого этажа, где за одной из дверей поигрывает музыка. Минхо минует первый этаж, второй, карабкается на свой родненький третий. Как раз между ним и вторым — импровизированная курилка, где чаще всего жильцы сбрасывают сигаретный дым через форточку. Сейчас здесь стоит, пошатываясь, какой-то алкаш, лакая стужу из крошечных окон. От него знакомо пахнет коньяком — ещё один признак наступающего праздника, ибо в будни это было бы максимум кислое пиво или спиртяга сомнительного производства. Мужчина даже не замечает прошмыгнувшего мимо подростка, но Минхо для перестраховки стискивает ключи в кармане пуховика.       Ему поставили смену в Новый год. Точнее, только он на неё и согласился. У остальных были компании и планы, в которые не входило стоять за прилавком и продавать булочки. Зато уровень продаж в кои-то веки подскочил, зима всё-таки да предновогодняя нерасчётливость.       Так что Минхо заходит домой как обычно уставшим.       Последние полтора месяца родители были трезвы. В середине ноября наконец-то закончились и деньги, и люди, у которых можно было бы занять. Похмелялись дней пять, затем пришлось вставать на ноги, набирать полные сумки микрозаймов и оправдываться перед начальством за затянувшийся прогул. Начальство не было тупым, оно всё понимало — понимало так же и то, что вместо уже имеющихся кадров на замену никто в случае их увольнения устраиваться не придёт. Ему, начальству, как и всему в этом мире, оставалось мириться и махать рукой.       Как всегда делали вид, что ничего не произошло. Что родители не выпадали на месяц из жизни, что сын не пахал за всех и сразу и вообще всё у них стабильно. Беспокоиться за разбитые связи не стоило в том смысле, что не за что было. Что пьяная, что трезвая мать не спрашивала, как прошёл день, и в комнату заходила только за тем, чтобы достать из шкафа малосолку. Не подумайте, она не была бесчувственной; отец тоже периодически смеялся с шуток Минхо. Мать могла спросить, что лучше приготовить, могла пожаловаться на рабочий день. Минхо тоже в теории мог пожаловаться на свой рабочий день, просто не хотелось потом опять расстраиваться, когда мать, запив, снова сделается к нему тотально безразличной. Да и выбор еды на ужин его давно не интересовал. Ему главное, чтобы было.       В конце концов, на того, с кем живёшь бок о бок, невозможно долго держать зла. Особенно когда это вроде как твои родители, перед которыми у тебя мнимый долг благодарного ребёнка.       К слову, новый запой, в соответствии с расписанием, выпадает на Новый год. Замечательный семейный праздник. Минхо его ненавидит — это тоже так, к слову.       Он понимает всё с утра. В мельчайших изменениях интонации и мимики видит: мать выпила. Ему не бутылка подсказывает, а намётаный глаз, хоть она в тот час и сходила за трезвую. Это позже Минхо находит стограммовик под столом, а убеждается по запаху уже тогда, когда вечером закрывает за собой дверь. Одиночное бессвязное бормотание отца подтверждает ещё в коридоре. Скидывает обувь, в зале: заваленный закусками стол и заваленный двумя телами диван. Жалюзи не опущены. Темновато. Уже за шесть.       — Мам, вставай, — тормошит бессознательное тело Минхо, к своему разочарованию вспомнив, что ещё утром опрометчиво оставил домашнюю одежду на диване. В ногах трётся Суни. — Мам, подвинься, пожалуйста.       Придавив собой его футболку и штаны, она не слышит, не просыпается, не реагирует. На свисающих складках живота непонятного происхождения пятна, на подбородке — слюна.       — Минхо, ты прости нас… мы там тебе… чипсов купили, — вяло проговаривает отец, поводя по залу невидящими глазами.       Минхо выпрямляется и не смотрит на него, а смотрит на голодного, обнадёженного Суни. Он зазывающе причмокивает и ведёт животное за собой на кухню, чтобы наполнить миску сухим кормом и пригладить шейку, пока чудо жадно ест. В питьевой миске, находящейся рядом, плавает случайно попавший туда мусор, на полу отсыхает немного воды.       — Не покормили тебя опять, да? — Минхо присаживается на корточки, но руку убирает, чтобы не мешать Суни есть. — А я, кстати, на пять пробник по общаге написал. Нам вот сегодня результаты сказали по той зачётной неделе в начале декабря. Я у тебя молодец, правда ведь?       Суни активно похрустывает кормом. Несмотря на твёрдую убеждённость в том, что этот Новый год ничем не отличится от прошлых, где-то в закромах всё равно теплилась наглая, глупая, слегка болезненная надежда, что Минхо сможет этим вечером похвалиться хорошей оценкой своей маме. Но мама и про саму зачётную неделю не имела понятия. Ни с уст сына, ни с уст классрука на родительском собрании, на которое она не пришла.       Суни объедается, облизывается. Если бы не он, Минхо бы в своё время и не стал подыскивать себе первую работу. Самому-то впроголодь потерпеть — это ладно, но за голодного и всеми позабытого кота сердце ныло зверски.       По дошедшему до слуха шарканью ног Минхо безошибочно угадывает, кто и куда направляется. Отец идёт сюда, на кухню. Минхо спешит удалиться, однако высокая, безобразная и шаткая фигура отца застаёт его прямо в проёме.       — Минхо, займёшь триста? Я пойду ещё пузырь и сигареты матери куплю.       Уже? Пропили? В двадцатых числах же пенсия была.       Минхо смотрит на отца: жёлтое лицо, тяжёлые морщины, красный нос и абсолютно бессмысленный голубой взгляд, не способный ни на чём задержаться. Сердце колет.       — Нет, не займу.       — Пожалуйста. Дай хоть двести, я потом верну, ты же знаешь.       Он стоит на своих двух, но с таким уклоном вперёд и такими покачиваниями, что Минхо наготове ловить его. Он старается не дышать носом, однако эта ни с чем не сравнимая тухлятина, пышущая из отцовского рта, на секунду умудряется проникнуть в ноздри.       — Нет.       Минхо не знает, что ещё сказать, но он не согласится до последнего. Он знает этот умоляющий взгляд, эту пьяную мягкость, эту надежду на сыновью помощь. Знает, что, протрезвев, ему вернут. Ещё знает, что может прикрикнуть, если отец продолжит просить; знает, что отца гнев родного сына остудит. Не отрезвит, нет, наоборот даже: в воспалённых голубых глазах отразится тот страх и та вина, которую на трезвую голову папа не показал бы ни за что в жизни. Трезвый отец — он нервный, ворчливый, дёрганый и злой. Пьяным он делается спокойнее, может повторять извинения или даже слова о неправдоподобной любви, но за стадией спокойствия следует тотальная беспомощность, недееспособность, инвалидное бессилие. А он вроде в свои шестьдесят даже крепкий рабочий.       — Нет, я не дам, — повторяет Минхо твёрже. — Дай пройти.       Валко, растерянно и неосмысленно отец отходит. Минхо закрывается в своей комнате, спиной вжимается в дверь и пытается угомонить частое, давящее дыхание. Раньше он не отказывал. Раньше он всегда давал, чтобы меньше с ними контактировать и чтобы они не занимали у кого попало. А Джисон, узнав об этом однажды, попросил прекратить идти у них на поводу. Минхо послушался. Это его уже третий или четвёртый отказ, и хорошо, что он несколькими годами ранее научился прятать от родителей деньги, чтобы они больше не пропивали их без его ведома. И хорошо, что он учится говорить ответное «нет», но внутри ему — не хорошо, а плохо. И жалко.       Невыносимо жалко смотреть, как твои родители медленно умирают, и не быть способным на это повлиять. Они ведь, ну, семья. Какая есть — своя же.       А эта зависимость — самое настоящее самоубийство. Инсульты, попросту не замеченные во время пьянки, недержание, давление, сломанные позвоночники, разбитые головы, драки, разваливающаяся печень, рвота с кровью, выкуренные лёгкие, непрерывный кашель. За этим следить больно, за этим не следить — невозможно.       Минхо садится на пол, включает телефон. В нём отчаянное желание выговориться граничит с боязнью испортить чужой праздник, но он под силой привычки всё же открывает диалог с Джисоном.       Тот онлайн. Тот ему печатает. подгонишь?       К Джисону домой Минхо идёт с большей охотой, чем к себе, причём идёт через центральную площадь, чтобы в продуктовый заскочить. Здесь, на площади, напридумывали поставить маленький аттракцион и ледяные скульптуры. Семьи, улыбки, огроменная ёлка. Аниматоры греются о бумажные стаканчики с, кажется, чаем. Минхо хмыкает, зарывается носом в воротник пуховика и вспоминает, что пили аниматоры в его детстве. Их классу как-то организовали поездку в ближайшую национальную деревеньку схожей зимой, так там все малыши задавались вопросом, а почему от Снегурочки такой крепкий запашок. Пока дети с горок катались, родителей в протопленной избе поили самогоном, и хорошо, неистово хорошо было. Лучше, чем сейчас, хотя поменялся один только возраст. Президент всё тот же, школа та же, и декабрьский мороз, и родители… Максимум что ларьки посносили. Подумаешь, беда.       Стандартная мелодия в гипермаркете скорее раздражает, чем успокаивает. Больше всего раздражает, конечно, нескончаемый мысленный счёт. Этикетки, ценники, чеки. Минхо всё считает, сколько денег у него останется и насколько в перспективе этого хватит, сколько нужно заплатить и где можно сэкономить. С тратами его отношение со скрипом, но выравнивается. Покупки для себя по-прежнему вызывают злость и вину на продолжительной основе, однако для других что-либо приобрести не жалко. Начинать стоит хотя бы с этого.       Из магазина Минхо выходит с двумя пакетами, шелест которых теряется в оживлённой толпе всю дорогу до серой пятиэтажки. Она тоже ничем от своих соседок не отличается, но для Минхо она — особенная.       Он набирает заученный код, влетает в подъезд, топает ботинками, стряхивая снег на половую тряпку. Перекладывает оба пакета в одну руку, чтобы постучать. Встретившая его мама Джисона, в многослойных тенях и в старомодном, но идущем ей платье, с порога отнимает у него пакеты и здоровается только затем.       — Привет, дорогой, а это что такое?       В сердце квартиры — возня, суматоха. Хёнджин со своим безукоризненным бесстрастием мелькает на периферии, светясь шортами в пайетках, и отрывисто машет Минхо рукой. Минхо заходит и запирается на три проворота.       — Джисон попросил докупить продуктов. Вам там на крабовый и на зимний. Горошка только не было. По морожке ещё всем взял.       — Да я бы сама сходила. — Женщина смятенно заглядывает внутрь пакетов и запоздало отходит, чтобы дать гостю пространство раздеться. — Ты мне напомни потом денежку тебе перевести, а то я с этим Новым годом уже дочерей своих не различаю. Да ведь, Арым?       Распутывающая разноцветный дождик Ёнын кивает.       — Я пока в комнату возьму, мне там кое-что выложить надо, а потом на кухню отнесу, хорошо? — Минхо вежливо перенимает пакеты.       — Конечно-конечно. Ты лечо любишь?       В комнате Джисон оказывается один, хотя на кровати младшей сестры все признаки жизни: перемешанная одежда, коробки, конфеты, мишура. Джисон стоит напротив большого зеркала — дверцы шкафа-купе — и впервые за день налаживает с Минхо зрительный контакт через отражение.       — Опа, здоров. Не слышал, как ты вошёл.       — Ну конечно, у вас тут такой балаган. — Улыбнувшись ему, Минхо ковыляет к кровати и ставит пакеты на неё, но первоочерёдно уделяет внимание не покупкам, а Хану, не сменившему своего положения. — Ты как? — Он подбирается со спины. Джисон в домашнем. Спортивки, мятая футболка, дырявые носки. — А твоё платье где? Ещё не определился?       — Иди ты, — усмехается тот и сам подаётся назад, чтобы Минхо обнял его.       — Мама или девочки не запалят?       — Солнце, поверь, они щас в такой запаре, что мы можем тут спокойно потра…       Минхо вовремя закрывает ему рот, считывая ладонью кривую ухмылку.       Но ни ухмылка, ни шутки видимости ради не развеивают в нём то интуитивное предчувствие, возникшее ещё с внепланового «подгонишь?» Они не договаривались быть вместе в этот день. Минхо бы бесспорно этого хотел, но Новый год — семейный праздник, а теснить собой и без того большую Джисонову семью не хотелось. Если бы дома всё было гладко, Хан бы Минхо не позвал. Это нормально, Ли не обижается — он волнуется, не случилось ли чего посерьёзней потерянной серёжки, как на прошлой неделе.       — Расскажешь? — Он кладёт подбородок на худое плечо, настраивает зрительную связь с отражением.       — О чём?       Минхо только вскидывает брови. Джисон вздыхает; чувствуется, как расширяется в объятии его грудь. Волнистый (дома выпрямитель ни к чему) затылок закатывается Минхо на плечо.       — Я набрал вес.       Внутренне Минхо напрягается, но внешне транслирует совершенный покой. Джисон, поцарапывая его костяшки, тускловатыми глазами находит в зеркале принесённые пакеты.       — Вот поэтому я и поправился, ты, заботливое недоразумение.       Потому что он не просил Минхо ничего покупать. Лишь упомянул, что за продуктами на салаты мама с работы зайти не успела.       — Ты же знаешь, что тебе нужно кушать. — Минхо потирается за ухом и робковато целует хрящик.       — Знаю.       Джисон протяжно вздыхает и почёсывает ему шею. Минхо спускает объятие на живот.       — Только не задирай. — Хан хмурится.       — Как скажешь.       Футболку Минхо не задирает, зато пролезает под неё и устраивает ладонь на тёплой коже.       — Не втягивай, — шёпотом просит.       Комнату окружают звуки посуды, смесь шагов, переговоров и тихой музыки из вечно работающего телевизора, но всё это вне. По просьбе Джисон расслабляется, сохраняя напряжение лишь в лице. Минхо поглаживает выделяющийся низ его живота, подминает приятную мягкость. Ему нравится это ощущение.       — Нам полезно набирать вес для тренировок, помнишь? Мышцы растут не из воздуха. Плюс, мы с тобой уже можем гулять больше двух часов без слабости. У тебя даже есть силы, чтобы прибираться. И волосы уже не так выпадают. — Минхо запускает вторую пятерню в русые волны, пробует их густоту, и Джисон на этот жест благодарно кроет веки. — В ту пятницу ты даже кружил маму на руках, да?       — Да. — Джисон накрывает его руки своими через футболку.       И всё это потому, что он ест. Хотя он всё ещё не может показаться без одежды, хотя в плохие дни он имеет привычку отказываться положить ложку супа в рот. Он ест, если Минхо приготовит ему или чего-нибудь купит. Ест, когда они смотрят аниме на ночёвках вместе с Чжаён, которая по очереди раскладывает попкорн в их рты и хвастается плюшевым Зеницу.       Джисон заботится о себе. Теперь Минхо это знает. Джисон старается хорошо спать, хорошо кушать, хорошо пить. Иногда беспричинный страх быть узнанным и пойманным мешает ему выйти на улицу, но он заменяет прогулки часами, проведёнными на лоджии, с книгами из старой бабушкиной домашней библиотеки и пауками в углах. Джисон пьёт витамины, Джисон в своём темпе готовится к экзаменам, Джисон уже легко воспринимает себя без сестринского макияжа и не противится, когда Минхо берёт его за руку вместо того, чтобы тот ей прикрыл свой смешок. Джисон заботится о себе — порой ему за это стыдно. Джисон заботится о себе — порой он срывается, сомневается, как сейчас. Да, теперь Минхо это знает, теперь они ближе, чем в первые месяцы их знакомства. И завтра, послезавтра в планах сближаться ещё. Не торопясь. У них столько лет впереди, им торопиться некуда.       — Просто… Сегодня будет стол. Я опять обожрусь. Я не хочу этого.       Минхо клюёт заднюю часть его шеи, обнимает сильней.       — Заботиться о себе сложнее, чем не делать этого, но правильнее. Ты согласен?       С кухни зовёт Джисонова мама, по стене долбит Арым. Стол практически накрыт. На белой скатерти много всего. Селёдка под шубой, сыр с чесноком, солёные огурцы, маринованные помидоры, эмалированная ёмкость с холодцом, плавающие в масле шпроты, нарезанный сервелат, морковка по-корейски, сводящая скулы одним своим видом квашеная капуста, а в центре — запечённая с картошкой курица, поджаристая, в майонезе, и шампанское особняком. Вплотную к столу пододвинут пузатый телевизор, выпуклый экран которого потрескивает и щекочет кожу, если её приложить. Идут традиционные новогодние комедии, пусть принадлежащие прошлому веку, зато нестареющие. Джисон со своим мороженым запрыгивает на подоконник, грея стопы о голую зелёную батарею под ним. Остальные раскладывают пакеты, готовят салаты. Беседа сама собой переходит на вишнёвые варенья и обмен рецептами. Минхо не ленится протирать стол за Айри, имеющей привычку резать овощи без доски. От её макияжа на полу всюду блёстки.       — Вот, опрятный мальчик. И почему у меня не такой? — веселится женщина, подпевая всеми выученной мелодии из телевизора. — Слышь, Айри, вон какой хозяйственный женишок прямо под носом!       Все смеются. Хором так, по-семейному. Минхо рядом с мамой Джисона ощущает себя совсем ребёнком.       — Пить-то будете? Мне одной с шампанским скучно. Скоро восемнадцать, пора взрослеть, — заняв дочерей перемешиванием салатов, добродушно обращается она к парням и встряхивает кудрявой копной.       Минхо ничем не выказывает всколыхнувшейся в нём неприязни, но Джисон правильно его понимает и произносит принуждённо развязное:       — Да не.       Следом шепчет Минхо на ухо:       — Мы чё, домами махнулись?       Минхо на это хихикает искренне. Рамки высмеивания проблем друг друга они давно выставили, разузнав, что обоим это действительно помогает грузиться поменьше.       Но Минхо всё равно грузится, глядя, как мама Джисона раздаёт указания, как слаженно идёт подготовка к полуночи, как секретно подъедают ингредиенты Чжаён с Арым и как Ёнын бесконечно поправляет звезду на ёлке. Ёлка небольшая, искусственная и пахнет старьём. Минхо проверяет телефон. От матери ни одного пропущенного.       — Пошли в комнату?       Минхо кивает и идёт за Джисоном.       Дверь за ними закрывается, становится тише.       — Капец у вас шумно, — говорит Минхо, как-то потерянно озираясь и наконец цепляясь взглядом за раскиданные на рабочем столе учебники. Он беззаветно начинает их сортировать. Джисон обычно за внеплановую уборку (произведённую больше для самого Минхо, нежели для него) благодарит, но в этот раз по-другому.       — Хочешь поваляться?       Он выпивает витамины, оставляя баночки на постели. Подперевшись подушкой, ложится на живот; Минхо в свою очередь ложится на него, игнорируя насупленное пыхтение. Джисон листает Тикток, Минхо смотрит одним глазом на то, что ему попадается, и смеётся с ним в унисон над тупым видосом с обезьяной в трусах.       Минхо переворачивается на спину, затылком трётся о Джисоновы лопатки и ласково похлопывает его по попе. Гуляет взглядом по комнате. Парадоксально, что в этих захламлённых четырёх стенах мысли очищаются. Минхо понимает, что ни проблемы, ни эмоции, ими вызванные, не пропадают просто так, но, пока есть шанс отодвинуть их на задний план и расслабиться рядом с Джисоном, он не упустит его.       Минхо вообще думал, что с появлением взаимных чувств — с появлением человека любящего — всё чудом станет лучше. В его воображении внимание было тем недостающим кусочком пазла, с нахождением которого картина должна была быть полноценной. Раз есть тот, кто не только любит Минхо, но и показывает это, то он явно достоин любви и сам себя полюбить сможет, так ведь?       Но родители как пили, так и пьют. Свободного времени из-за школы так же мало, как и прежде. После работы ноги всё ещё гудят, холодильник сам собой не набивается, и внутри всё ещё что-то тяготит. Конечно, с Джисоном переживать всё это гораздо легче. Легче, когда есть и поддержка, и любовь. А родительского как всегда не хватает.       Иногда Джисон не может помочь. Иногда Джисону самому плохо. Иногда Джисон предпочитает компании Минхо компанию Детей, иногда поздно отвечает, обижается на неконтролируемые колкости, и всё то же самое время от времени делает Минхо. Они вместе не постоянно, не идеально. Отношения не оказались панацеей.       И они все, наверно, просто капитально недолюбленные. И ни в ком ином, наверно, ни материнской, ни отцовской любви не сыщешь. Возможно, не нуждаться в этом не выйдет, но болеть ведь будет не всегда? Вот как сейчас. Сейчас спокойно.       — Хёнджон же зашивала тебе эти носки недавно. — Минхо тыкает в очередную дырку собственными пальцами ног.       — Да оно как-то само, — отзывается Джисон, приглушённый подушкой.       — Погнали ещё сильнее порвём, будет как сандали.       Джисон ржёт в эту самую подушку так, что лежащего на нём Минхо аж подкидывает.       — Ладно, это было лучше, чем та шутка про кражу сердечка. — Он переводит дух и сладко потягивается с кошачьими звуками. Минхо не запрещает себе погладить его бок. — О? Это чё?       Из-под складок одеяла, где и так понамешаны всякие фантики, блистерные пластины и даже какого-то чёрта кепка, Хан выпутывает скромную новогоднюю коробочку. Её Минхо и выложил наскоро из пакетов, прежде чем улизнуть на кухню по женскому зову.       — Мы ж договаривались без подарков.       — Это и не тебе, — усмехается Минхо и седлает его поясницу, расставляя руки по обе стороны от русой головы, которую метит громким поцелуем. — Тебе я носки как-нибудь подарю. Мужикам, говорят, всегда их дарят.       — Дак изнашиваются они за три секунды, что я сделаю? — возмущается Джисон, самовольничая и открывая синюю коробочку. Долго рассматривая, содержимого не доставая. — Это ещё кому?..       Джисон растерян, когда Минхо говорит, что не станет задерживаться. Он беспокоится, не сделал ли что-то плохое и не обиделся ли Минхо непонятно на что, но тот успокаивает его тремя чмоками в макушку, из вежливости уплетает тарелку вкуснейшего крабового салата, которым, кажется, никогда невозможно наесться, и ищет свою пару обуви среди множества других.       — Точно не останешься? Не домой, надеюсь, пойдёшь?       Минхо взмахивает подарочной коробкой. Ему правда нужно её передать, каким бы сильным ни было желание задержаться.       — Не куксись. Пиши, если будет… не очень хорошо.       — Ты тоже.       Провожать высыпаются пятеро сестёр вместе с мамой. Шумно обнимаются, обмениваются добрыми пожеланиями на грядущий год. Джисон прощается с Минхо так же долго, как прощается, бывает, Суни, вертясь у порога возбуждённо. Арым пихает брата и вызывается сама закрыть за гостем дверь:       — Вот так, да? На нас сваливаешь ответственность смотреть с этим придурком в десятый раз «Ходячий замок»?       Смех Ли эхом кружится по подъезду. Джисон машет ему из-за плеча Арым до тех пор, пока дверь не захлопывается.       В трамвае народу — тьма тьмущая. Минхо уступает с горем пополам отловленное место бабушке с вельветовыми сумками на колесиках; за ней длинная шаль волочится по грязному полу. Остановки объявляются монотонным женским голосом, от стука рельс укачивает, клонит в сон. Рука затекает держаться за верхнюю перекладину, после которой кожа ещё лет десять воняет железом и болезнями. За окнами фонари сливаются в одну сплошную. Минхо пытается сфокусироваться на рекламном объявлении автомобильной школы и чуть не роняет подарок из-за толчка раздутой кондукторши. Того объявления с запечатлённым в кадре Джисоном чего-то больше не вывешивают.       Билетик он нервно катает в пальцах, гадая, какой же выйдет предстоящая встреча.       Чем ближе к конечной, тем больше освобождается мест. Минхо с облегчением бухается на нагретое чёрное сидение и выуживает из заднего кармана телефон. Открывает нужный диалог, пишет, что едет, и, не дождавшись ответа, заходит в общий чат. Весь день там царил базар в преддверии общего праздника, но под самый канун всё стихло. Минхо от скуки кидает смешную фотку с Суни, на которого он вчера вечером напялил новогодний носок как шапочку. В ту же минуту Чанбин появляется в онлайне. КАКОЙ ХОРОШИК Я ХОЧУ ЕГО СЪЕСТЬ       Ухмыльнувшись пришедшей вмиг шутке, Минхо одубевшими пальцами начинает печатать, но Сынмин опережает его. а есть что-то, что ты не хочешь съесть?

как будто есть что-то что ты не БЛЯТЬ СЫНМИН

      К обсуждению фото подключается ещё несколько незанятых человек. Чан тоже отправляет фото своей наряженной собачки. Берри щеголяет в красном комбинезончике возле ног Ханны.       За эмоциональной перепиской Минхо едва не пропускает остановку. Хочет выкинуть билет на землю, но совестится и зарывает его в карман. На холоде печатать сложнее, однако он, не стесняясь перебить рассуждение о том, насколько «сочетание селёдки и мазика мерзкопакостное», строчит кое-что важное.

есть варик собраться около двенадцати у кого особо планов нет хёнликсов не приглашаю они опять будут пьяными сосаться

      Откликается первым как раз-таки Феликс. где?????

попозже напишу если всё выгорит

      На сообщение о том, что он едет, так и не ответили.       В частном секторе мрачно и сонно. Громада елового леса засасывает взор чернотой. Под зимними ботинками раздаётся хруп снега, придавившего сверкающими сугробами косенькие заборы. Воздух так холоден, что пальцы ног теряют чувствительность. Неведомо откуда доносится лай сторожевых собак.       Новый год. Минхо не доводилось проводить его радостно. Чаще он заранее ложился спать, чтобы не расстраиваться из-за домашних попоек, либо плакался Суни на съедающее всё и вся чувство одиночества, обостряющееся в человеке в пору всеобщего веселья. А этот Новый год? Минхо не планировал дожить до него. Он на днях только признался себе, что примкнул к Детям из-за доступа к Ифибрилу. Неосязаемая, недостижимая идея суицида ходила за ним по пятам, но умирать было страшно. И вдруг Ифи.       Вдруг Джисон.       Минхо знает, что удерживать себя одной виной перед близкими неправильно. Знает, что достоин жить без них. Умом — понимает, а сердцем — не чувствует. Для него не работает это так.       И теперь ему страшно. Минхо не планировал доживать до этой зимы. Он совсем ничего не планировал: ни сдачу экзаменов, ни поступление, ни возможность постоянного места работы. Всё это не имело значения, пока он был уверен, что умрёт этой осенью.       Он не умер, и он больше не хотел умирать, и он не знал, что отныне в принципе хочет, а времени всё меньше и меньше.       До Нового года с малым два часа.       Чонин живёт в одноэтажном деревянном домике за облупившимся голубеньким забором. Минхо просовывает руку между досками, чтобы отпереть калитку. Он был уже здесь однажды, когда они с Джисоном накосячили на деле и пустились в побег. С Чонином он, признаться, общался мало. Вопреки той энергии, что Чонин излучал, в силу возраста Дети не купали его во внимании.       Милый дворик выводит к скользкому крыльцу. Окна горят охрой, но узорчатые белые шторки не дают простора постороннему глазу. Минхо стучит в деревянную дверь, прячет коробку за спину. Ему всё это напоминает домик умершей бабушки, за исключением отсутствия больной дворняжки в будке под крыльцом.       Дело было две недели назад. Даже Джисону Минхо о нём рассказать не решался. Чонин без причины написал ему и долго бродил вокруг да около, пока не дошёл до сути.       Продашь мне Ифи?       Вот что он спросил. Добавил, что кто угодно из Детей ему точно откажет, а Минхо он очень-очень просит и глупостей делать не будет — это ему всего лишь для себя. Рассчитывал на его неопытность, на его некую новизну, должно быть.       Минхо сказал, что подумает.       Потому что понимал, каково это.       Дверь открывается после первого же стука. На Чонине свитер с запахом дедушкиного сундука и килограммов десять дистиллированного шока.       — Ты правда принёс?       Он бежит за деньгами с такой энергией, с такой надеждой, что человека, несколько лет пичкающего себя мыслями о самоубийстве, в нём невозможно угадать. Не нуждаясь в разрешении, Минхо заходит в дом, отрезая себя от уличного мороза. Тут очень, очень тепло и слышен огонь в белой печке. Всё так же, каким запомнилось в первый раз: большие ковры и на стенах, и плетёные кругленькие — на полу. Чонин хлопотливо обменивает деньги на коробочку, зажигает голую лампу и — открывает.       Вынимает, ощупывает.       — Это… что?       Минхо откладывает деньги на ближайшую полку.       — Лисёнок. Я сегодня просто в магаз забегал и на кассе его увидел. На тебя похож. Решил подарить. С Новым годом?       Чонин своими вытянутыми лисичьими глазками возвращается к плюшевой игрушке, мнёт её удивительно длинными пальцами.       — С Новым… годом.       Минхо расстроил его? Он выглядит таким маленьким и беззащитным, что хочется немедленно протянуть руку к его растрёпанным волосам и хорошенько их разворошить нежным жестом.       — У меня… У меня нет тебе подарка, прости. — Сухощавые пальцы сжимаются на туловище игрушки.       — Да и не надо, — улыбается ему Минхо мягко. — Я просто тебе сделать приятное хотел.       Чонин, наконец, поднимает глаза. Почему-то лишь сейчас Минхо осознаёт, что его дом полностью пуст и в прошлый раз в нём тоже никого не было. Даже телевизор видимость компании не создаёт. Глухота и скука.       Нечто громкое и красноречивое концентрируется в глазах Чонина. Это слёзы. Он пробует их спрятать, удержать, но весь вдруг сжимается, скрючивается — лицом, телом, пальцами, — и из-под смятых век проливается прозрачная влага.       Бедный лисёнок в его руках спрессован с неведомой силой. Плечи дрожат, свитер дрожит. Чонин обнимает себя как-то извиняясь, горлом воспроизводя униженный звук.       Как вкопанный Минхо стоит секунд десять, а на одиннадцатую опасливо шагает вперёд. Слов необходимых у него нет в запасе — да и какие слова могут быть? Он приберегает для Чонина одно объятие. Обхватывает руками так широко, как может, и водит по неспокойным лопаткам вверх-вниз. В его защите Чонин обмякает, его прорывает уже голосом, и шея у Минхо стремительно мокнет. Чонин не обнимает в ответ, а ютит руки с плюшевым лисёнком у себя на груди и постанывает от скопленной боли. Минхо хмуро смотрит в потолок.

Тишина — и шмыганье носом.