Весна для Лань Сичэня

      Когда в канун Дасюэ появляется наконец гость Ванцзи, Облачные Глубины уже укрыты снегом и льдом. Но Вэй Усянь — воплощенное солнце, и никто в ордене Лань не может сопротивляться его всеобъемлющему свету. Ожидаемо он всё переделывает под себя: нарушает привычную тишину громким смехом, привносит суматоху в размеренную жизнь Облачных Глубин, приводит в неистовство всегда сдержанных старейшин клана и заражает непривычно смелыми идеями умы юных адептов Лань. Но главное — стирает безучастное выражение на лице Ванцзи, меняя на отчетливо различимое счастье. И бесцеремонно, с видом полноправного второго хозяина, поселяется в цзинши.       Теперь Лань Ванцзи никому не позволит встать между ним и его возлюбленным. Лань Сичэнь лишь усмехается, слыша новость о возмутительном сожительстве брата и молодого господина Вэя.       Он думает, что, возможно, именно такой неуемной жажды жизни и не хватает Гусу.       Появление Вэй Усяня словно пробуждает его самого от долгого сна. В первый их с Ванцзи визит они появляются в ханьши рука об руку, спокойные и веселые: разговорчивый смешливый Вэй Ин и молчаливый, светящийся радостью Лань Чжань. После приличествующих приветствий и традиционного чаепития они внезапно опускаются на колени и просят благородного Цзэу-цзюня совершить обряд бракосочетания в храме предков.       Сичэнь думает, что предчувствовал такой исход еще много лет назад, в первое появление Вэй Усяня в Гусу, и в конце концов оказался прав. Он не скрывает от брата, что рад за него: ему всегда нравился его неугомонный друг. Он дает свое благословение и на следующий день лично свидетельствует три совершенных перед именами предков поклона.       Но этого, конечно, недостаточно. Он понимает, чего ждет от него брат, и потому собирает совет, на котором представляет Вэй Усяня старейшинам клана как законного супруга Ханьгуан-цзюня.       Разумеется, известие об этом ошеломляет Облачные Глубины — старейшины не скрывают своего негодования. Лань Сичэнь выказывает непреклонность, перед всеми называя Вэй Усяня своим младшим братом. А Ванцзи стягивает с себя ленту и повязывает на лоб своего супруга. В этот момент гордость Ванцзи рождает в груди Лань Сичэня великолепное чувство свершившейся справедливости и выполненного долга. По-настоящему удивляет его лишь реакция Лань Цижэня, который тяжко вздыхает, качает головой, а потом внезапно произносит:       — Орден Гусу Лань рад приветствовать супруга Ханьгуан-цзюня и объявляет господина Вэй Усяня своим новым адептом.       Тот, после краткого замешательства от этого нежданного дара судьбы, почтительно кланяется вместе с Ванцзи, и Сичэнь следует их примеру: он до глубины души тронут поддержкой дяди. Видимо, тот тоже давно предвидел такую развязку и успел примириться с грядущими переменами.       Остальные старейшины больше не смеют оспаривать решение главы и, в свою очередь, произносят слова приветствия. Пусть хмуро и неохотно, но светящееся счастьем лицо Ванцзи стоит любого недовольства. Лань Сичэнь улыбается.       Новость быстро разлетается по землям Четырех Великих Кланов. Ордены Цзинь и Не присылают свои поздравления, Цзян Ваньинь сообщает, что приедет поздравить сам, едва лишь сойдут снега. Лань Сичэнь лично пишет ответы на каждое из писем и даже завязывает переписку с юным главой Ланьлин Цзинь.       Вэй Усяню нелегко влиться в подчиненную жестким правилам жизнь клана Лань, и он всячески пытается разнообразить ее. Например, одной из своих новых традиций — ежедневными совместными с супругом визитами в ханьши, что Сичэню определенно нравится.       Новоявленный зять оказывается интересным собеседником и приятным гостем. Он часто рассказывает о своих приключениях, ропщет на пресность местной еды и беспрестанно сыплет шутками, над которыми Лань Сичэнь смеется — впервые за много месяцев.       Ванцзи иногда вставляет пару слов, но чаще просто слушает своего супруга, глядя на него с нескрываемым обожанием. Они не нарушают приличий, но иногда обмениваются маленькими прикосновениями, и каждый раз, когда Лань Сичэнь замечает это, в его душе дрожит знакомая невидимая струна: ему и радостно, и больно видеть такую любовь.       Струна начинает звучать сильнее, когда он подмечает больше: темнеющие следы на шее Вэй Усяня или Ванцзи, тайные взгляды, наполненные желанием, коротко оброненные фразы, соприкасающиеся пальцы. Их страсть то и дело чувственными всполохами тревожит невозмутимую прохладу ханьши, и Сичэню вдруг начинает не хватать воздуха. После таких вечеров он долго ходит по своим покоям, не в силах успокоить неровно бьющееся сердце, и пытается понять, почему это так гложет его? Ведь он на самом деле счастлив за брата!       Тающий призрак горькой тоски вновь тревожит его сердце.       Кроме того, все чаще, слушая беззаботную болтовню зятя, Сичэнь улавливает неясный намек.       — Гусу так непривычно малоснежен в этом году, — роняет как-то раз Вэй Усянь между рассказами об очередной Ночной Охоте и новыми успехами Сычжуя, которыми неприкрыто гордится, — старейшинам впору беспокоиться о будущем урожае.       — Мгм, — невозмутимо соглашается с супругом Ванцзи.       Лань Сичэнь не сдерживает усмешки, верно угадывая скрытый смысл:       — Разве молодому господину Вэю не хватает льдов, в которые надежно закованы Облачные Глубины?       — Льды подчиняют своей воле великие водопады, глубокие источники и полноводные реки, но земля предпочитает покров и заботу чистого мягкого снега. Без него ей не пережить холодной зимы, — беззаботно откликается словоохотливый Вэй Усянь.       Знакомая струна внутри вновь звучит — но на этот раз не болезненно, а с робкой, подобной тонкому ростку лотоса, надеждой.       И Лань Сичэнь внимает взятой ей ноте. День за днем в нем возрождается интерес к событиям внутри клана и за его пределами, к обязанностям Верховного Заклинателя, которые он когда-то так решительно для себя отверг, к забавным историям Вэй Усяня. Жизнь зовет его, приглашает вернуться к истокам и вновь стать могущественным и справедливым главой Гусу Лань.       Оказывается, стоит лишь подумать об этом, и прежняя сила пробуждается в нем, а запретное имя, которое мучило беспрестанно, послушно сгорает в памяти, оставляя ожог — болезненный, но целебный. Провожая своих гостей, Сичэнь вдыхает морозный воздух, закрывает глаза и позволяет невидимой струне звучать громче.       Он не пытается больше унять бушующие чувства бесконечными медитациями. Он устал от безмятежности и смирения. Золотое ядро гудит и пульсирует, стоит вспомнить о собственном статусе и отпущенных на целый год браздах правления. Ци усмирена и покорна воле непревзойденного Цзэу-цзюня.       Спустя несколько дней Лань Сичэнь возвращается к боевым тренировкам. И Шоюэ восторженно поёт в его руках после долгого перерыва, снова рассекая густые утренние туманы Облачных Глубин. Одним ранним утром Вэй Усянь заходит к нему и с порога, без долгих расшаркиваний, заявляет, что забирает Лань Чжаня: к исходу зимы они покинут Облачные Глубины вместе.       — Я так понимаю, ты не за согласием моим пришел? — Лань Сичэнь хоть и обескуражен, но удивлен куда меньше, чем сам от себя ожидал.       — Глава клана Лань, — официальное обращение из уст Вэй Усяня звучит непривычно, — Лань Чжань много сделал для Облачных Глубин и для всего мира заклинателей. Он взял на себя этот долг и выплатил его сполна. Но позволь теперь ему жить своей собственной жизнью — он это заслужил.       И Лань Сичэнь принимает его доводы, ведь разве знает кто-то его брата лучше, чем он сам? Даже Вэй Усянь в этом с ним не сравнится. Во всяком случае, пока.       — Четырем Великим Кланам нужен Верховный Заклинатель — мудрый, справедливый и законный. И кто может быть достойней столь почетной должности больше, чем глава ордена Гусу Лань?       Сичэнь вздыхает и на миг прикрывает глаза.       Это ведь даже не просьба, а по сути ультиматум. Выбора нет: Вэй Усянь уводит Ванцзи, и кто может его заменить? Цзян Ваньинь? Он опытный воин и управитель, но политика и суды — не его стезя. А вспыльчивый характер — плохое подспорье для вынесения взвешенных решений. Цзинь Лин еще совсем мальчишка и сам нуждается в наставничестве. Хорошо, что Цзян Ваньинь продолжает ему покровительствовать.       О последнем кандидате Лань Сичэнь не думает — знакомое имя горчит на языке и вскрывает ядовитым лезвием едва затянувшиеся на сердце раны. Но Вэй Усянь, подобно стихийному бедствию, бездумно ломает защитные стены:       — Не Хуайсан, как я слышал, собирается в Гусу Лань с визитом. После восстановления речного пути из Цинхэ он планирует заключить новые торговые соглашения. Дата Совета уже назначена, и кроме кланов Лань и Не будут участвовать крупнейшие торговцы из других мест. Удачнее времени, чтобы заявить о твоем возвращении, не придумаешь.       — Кажется, молодой господин Вэй уже всё продумал на сто шагов вперед, — усмехается Лань Сичэнь, не скрывая укора за излишнюю самовольность.       Но когда Вэй Усяня смущали чьи-то упреки? К тому же в глубине души Сичэнь понимает их с Ванцзи общее желание посвятить свои жизни друг другу.       Он смотрит на дерзкого мужчину перед собой — мужа его брата. Замечает новые следы на шее и запястьях, свежую ранку на краешке губы и уже привычно слышит внутри себя звук невидимой, бередящей душу, струны.       Все возвращается в свое русло: как тепло, следующее после долгой зимы, как иссохшая много лет назад в землях Цинхэ река Лохэ, как любовь его брата к молодому господину Вэю. И значит, ему тоже однажды нужно вернуться. Он решает, что у него еще есть немного времени.       Однако весна наступает неожиданно скоро, словно разделив стремление Вэй Усяня к переменам. Сначала солнце начинает всходить все раньше. Воздух теплеет, и на земле с каждым днем растет все больше проталин. Окружающие горы меняют свои оттенки на более темные, и голоса птиц беспечно нарушают своими трелями зимнюю тишину резиденции Гусу Лань. Нетерпеливая мэйхуа, распустившись, заботливо прячет свои первые цветы от холода под еще не растаявший снег, а сама гибкими ветвями тянется к солнцу за весенним благословением.       Так же тянется к Вэй Усяню Ванцзи. Так же, не скрывая улыбки, спешат каждый раз ему навстречу Сычжуй с друзьями, суетясь, словно маленькие белые крольчата.       Так же хочется тянуться к кому-то и Лань Сичэню. Раньше ему казалось, что такой человек у него есть. Он ошибся, и ошибка оказалась слишком жестокой.       Он оплакивал своего названого брата, оказавшегося не человеком, а свирепым тигром. Скорбел по родственной душе, которая приняла смерть от его меча. Винил себя в смерти друга, который обманывал всю жизнь, пряча за любезным ликом сущность дикого зверя.       Иногда Лань Сичэнь задается вопросом, не нарочно ли закрывал глаза на те мелочи, которые помогли бы разгадать его истинное лицо, но раз за разом не находит ответа. Да, он видел несовершенства характера Яо: его излишнее себялюбие и непомерные амбиции, его суждения, хитрые и циничные. Но разве найдешь на свете человека без изъянов? Лань Сичэнь прощал эти недостатки легко, памятуя о нелегкой судьбе своего друга, а также о тяжести обязательств Верховного Заклинателя.       Но после всех немыслимых преступлений, которыми тот осквернил себя, его уже не хочется оправдывать и жалеть. И испытывать вину за его смерть не хочется тоже. Всё чаще сквозь глубокую скорбь пробивается мысль, что Гуанъяо заслужил такого хитроумного противника, как Незнайка из Цинхэ.       О последнем он думать не хочет. Сначала это имя вызывало лишь ярость, и только «Песнь Очищения» помогала от безудержной ненависти, душившей его день за днем.       Затем пришла иссушающая душу безысходность.       Теперь он понимает, зачем глава Цинхэ Не вел столь долгую и искусную игру, почему он не доверился никому, предпочтя для себя нелепую и унизительную роль Незнайки.       Но горечь от осознания, что названый младший брат оказался притворщиком, настолько талантливым, что Сичэнь и представить себе не мог, убивает все прежние добрые чувства. И примириться со своей собственной недостойной ролью в этой кровавой истории для него до сих пор невозможно.       Но сейчас Лань Сичэнь впервые за целый год вдыхает легко и свободно, подставляя лицо ласковым лучам весеннего солнца. Он снова хочет жизни. Хочет простить и забыть. Он так хочет эту весну.       А затем чувствует уже позабытый зуд на кончиках пальцев. Когда в последний раз он держал ими кисть? Когда растушевывал краску, захваченный вдохновением от дивных образов, что дарованы благодатными землями Гусу? Он не может вспомнить. Но радуется этому желанию и отдается ему с охотой и нетерпением.       Вернувшись в ханьши, Лань Сичэнь достает кисть, краски и тонкую дорогую бумагу, привозимую из Цинхэ. Он медлит лишь пару мгновений, а затем, обмакнув мягкий кончик кисточки, выверенным движением скользит по листу. Он рисует горные склоны Облачных Глубин, очнувшиеся от ледяных оков ручьи и водопады, гибкие ветви мэйхуа, усыпанные первыми цветами. Рисунок под его рукой выходит изящным и сдержанным, но на сей раз Лань Сичэню этого мало. Монохромной туши не под силу отразить бьющееся в его груди жаркое предчувствие.       И тогда он обмакивает кисть в новые цвета. Добавляет желтого цвета весеннему солнцу, ярко-розового нежным лепесткам, глубокой синевы небу. Зеленит землю молодой травой. Пусть это выглядит не так безупречно, как прежде, но многоцветность заставляет его улыбнуться и довериться надежде, цветущей в глубине его сердца.       Лань Сичэнь смотрит на свой новый пейзаж и думает, что, может быть, в этот раз весна наступит и для него.