Весна для Лань Сичэня

      Время в уединенной медитации течет медленной тягучей смолой. Так же неспешно текут и мысли главы клана Лань — спокойные, послушные его воле. Неподобающе сильные чувства усмирены, Сичэню хочется верить, что навсегда. Он гасит их, убаюкивает в своем сознании, избавляясь от опасных всполохов беснующейся ци. Он почти убеждает себя, что проживет в этом состоянии хрупкого внутреннего равновесия до конца своих дней. Он лелеет меланхолию, текущую по его венам.       Но заботы внешнего мира не отпускают до конца, беспокоя, отвлекая от безмятежности. Сичэнь досадует, не желая признавать, что его стремление к уединению больше похоже на побег. Просто другого способа спасти себя от рвущих душу воспоминаний он найти не может.       В Лидун его уединенную медитацию нарушает визит младшего брата.       Лань Сичэнь смотрит на него с теплотой и чувствует уже привычный укол вины: должность Верховного Заклинателя словно добавила Ванцзи лишних лет. Высокая ответственность незримым облачением опутывает его, делая шаг тяжелее, а взгляд жестче. Он чаще хмурится, крепче сжимает губы и становится еще строже и молчаливее, хотя казалось бы — куда больше?       В этот раз брат приносит нежданную новость, которая грозит стать предтечей больших перемен: Вэй Усянь приглашен в Облачные Глубины на грядущую зиму. Слова падают скупыми жемчужинами — и между ними угадываются все неозвученные решения. Лицо Ванцзи по обыкновению ничего не выражает, но глаза горят ярким огнем нетерпения, и в них Сичэнь читает предвкушение долгожданной встречи. Лань Чжань устал отказывать себе в счастье, о котором грезил столько лет. И, по-прежнему питая к старшему брату глубокую привязанность, пришел поделиться своей радостью.       — Разреши своему сердцу это утешение, — мягко улыбается ему Сичэнь.       Пусть недобрая репутация Старейшины Илина и странно близкие отношения с его братом смущают, Лань Сичэнь все равно искренне рад. Очередное расставание Ванцзи перенес тяжело, и душа Сичэня болит за него: после стольких лет отчаяния он снова вынужден был остаться в одиночестве, поставив долг выше веления сердца.       Они еще немного обсуждают грядущее появление Вэй Усяня в Облачных Глубинах. Сичэнь знает, что А-Юань будет счастлив вновь увидеть своего учителя Вэя, а вот Лань Цижэнь и другие старейшины едва ли обрадуются. А значит, ему, возможно, придется вмешаться, чтобы не допустить хаоса, который всюду неизбежно приносит с собой друг его брата. Думы об этом лишь скользят по кромке его разума, не волнуя и не рождая значимого отклика. Сичэнь сознательно не позволяет себе разрушить тишину внутри: он знает, что беспокойство о мирских делах заставит золотое ядро безудержно биться, а ци диким зверем свирепствовать в его жилах. Это безумие нельзя унять, можно лишь усмирить, облачив в жесткие поводья контроля и усыпив в себе память о произошедшем.       Ванцзи покидает ханьши, и Лань Сичэнь снова остается в одиночестве.       Вот тогда, впервые за долгое время, в его душе рождается смятение. Словно рвется внутри струна — по живому, по кровоточащей ране, полосуя горькой правдой: ему самому ждать больше некого и нечего. Все его желания погребены почти год назад под руинами храма Гуаньинь. Сичэнь решительно встряхивает длинными прядями, пытаясь прогнать воспрявшие чувства и, усаживаясь в позу лотоса, начинает длительную медитацию. Она успокаивает разум, но не в силах залечить исстрадавшееся сердце. Сичэнь скорбит, как и в тот первый из проклятых дней, и не знает, есть ли предел этой скорби. Ему казалось, что он смирился со своей участью, но жаждущее лицо брата, его горящий надеждой взгляд разбудил что-то внутри — больно царапающее, злое. Сичэнь давит рвущийся из горла звериный рык.       Он не знает, чем заслужил эту боль. Он хотел бы достойно оплакивать названого брата — и любимого друга, но даже это ему не позволено. Когда он пытается думать об А-Яо, перед глазами текут реки крови: бездыханное тело гордого красивого Цзинь Цзысюаня у ступеней Башни Золотого Карпа, жалкие остатки клана Вэнь, уродливо висящие на воротах Безночного Города, бесславный конец Вэй Усяня, пышные похороны Цзинь Гуаншаня и спустя всего несколько лет его внука — маленького Цзинь Жусуна. Вонзающая себе в живот смертоносный кинжал несчастная Цинь Су. А еще — искаженное безумием и животной яростью лицо благородного Не Минцзюэ. И сквозь все эти смерти — переполненный безысходностью взгляд брата и глубокие шрамы, навсегда изуродовавшие его спину.       Лань Сичэнь зажмуривается, пытаясь отгородиться от этих образов. Но прямо под сомкнутыми веками разворачивается еще один, самый ненавистный: по-детски наивное лицо, раскрытые в постоянном удивлении губы, и взгляд нынешнего главы клана Не — внезапно чужой, леденящий, волчий. Маленький безжалостный хищник, подмявший под себя тех, кто когда-то смеялся над ним и считал никчемным Незнайкой, сломивший волю и разум самого Цзэу-цзюня. Он блестяще сыграл свою роль, направил меч Лань Сичэня в грудь врага, и вышел из храма Гуаньинь, не запятнав собственные руки даже каплей крови.       Боль пронзает Сичэня насквозь, целиком, от затылка до самых пят. Он не справляется, снова гибнет, утопает в мучительных воспоминаниях. И лишь много позже глубокая медитация помогает восстановить размеренное движение ци, заковать чувства в ледяные оковы и отгородиться стеной от призраков прошлого.       Он думает, что эта зима будет для него очень долгой.