Весна для Лань Сичэня

      Переговоры с Цинхэ затягиваются.       Камнем преткновения становится охрана нового судоходного пути: клан Не явно хочет разделить эту ответственность и расходы с Гусу и другими орденами. Хуайсан теперь на совете больше молчит, общаются между собой в основном старейшины и военачальники.       — К сожалению, — вступает в обсуждение старейшина Не Цзуин, — ситуация такова, что справиться своими силами Цинхэ сможет едва ли. Разбойники, которые прежде бесчинствовали в окрестностях пересохшего русла, теперь переметнулись к реке. От этого страдают не только наши торговцы. Соседние кланы Ло, Ши и Тан уже шлют нам жалобы и просят о скорейшем содействии. Свои земли мы защищать готовы, но, боюсь, нам не хватит полномочий, чтобы действовать в землях Гусу, Ланьлин Цзинь и других.       «Какое бы решение принял Гуанъяо?» — невольно думает Лань Сичэнь.       Он почти готов пойти на уступки побратиму, но почивший глава клана Цзинь наверняка бы напомнил об их совместной помощи в восстановлении Лохэ и затребовал бы особых привилегий. Конечно, он не станет следовать примеру покойного брата, но в то же время не может отрицать, что добрососедские отношения и принципы побратимства вступают в противоречие с выгодой клана. И Сичэнь с Ванцзи тщательно обдумывают все варианты, не спеша принять окончательное решение.       — Жетоны в качестве личных пропусков могут решить этот вопрос, — возражает один из военачальников упомянутого клана Цзинь.       — Обычно так и есть, но похищение таких жетонов, к сожалению, полностью исключить не удается. В прошлом уже были похожие случаи, и они приводили к настоящим трагедиям: разбойники не просто грабили, но нередко и убивали торговцев и местных жителей. Цинхэ в меру сил пытается контролировать ситуацию, но за последний год многие из дозорных башен были оставлены, и разбойники знают об этом. В результате их нападения стали более частыми и дерзкими. Мы не можем поспеть везде.       — Вряд ли отряды Гусу смогут получить более широкие полномочия, чем отряды Цинхэ, — веско возражает старейшина Лань Чжимин.       — Учитывая прежний опыт в подобных вопросах, мы предлагаем создать совместные регулярные патрули и пропускные пункты. Доверие местных жителей к нашим отрядам возрастет, и значит, патрули смогут рассчитывать на их посильную помощь в критических ситуациях. А грабители, уразумев, что кланы действуют сообща, трижды подумают, прежде чем решиться на очередную вылазку.       Предложение Цинхэ вызывает горячие обсуждения между делегациями кланов. Не Цзуин умолкает, чтобы дать возможность присутствующим обдумать высказанные им идеи.       Лань Сичэнь, прислушиваясь к этим разговорам, кидает внимательный взгляд на Хуайсана: тот верен себе и, на первый взгляд, вовсе не озабочен сложными переговорами, по-прежнему тонко улыбается, обмахиваясь изящным веером, не вмешивается и, похоже, тянет время, дожидаясь нужного ему решения.       От Сичэня не ускользает, что старейшина Не Цзуин, закончив речь, вопросительно смотрит на своего главу, то же делают присутствующие на совете генералы Цинхэ, и Хуайсан, не меняя выражения лица, в ответ делает особый, едва заметный жест веером. Ханьгуан-цзюнь тоже наблюдает за Не Хуайсаном и, увидев этот безмолвный диалог, переводит выразительный взгляд на брата. Совершенно очевидно теперь, кому принадлежит план нового сотрудничества.       Обсуждения не заканчиваются, звучат все громче, и Первый Нефрит, жестом призвав Совет к порядку, берет слово:       — Предложение клана Цинхэ Не весьма разумно. Гусу Лань готов обсудить условия сотрудничества. Кто еще желает высказаться?       — Совместные отряды — это дополнительные расходы, и немалые, — немедленно откликается старейшина Цзинь Цзэсюй. Сичэнь помнит, что он служил еще при покойном Цзинь Гуаншане и был одним из немногих, кого оставил при себе Гуанъяо. — Разве Гусу и Ланьлин не достаточно помогли Цинхэ? К тому же наша помощь была не единовременной, а на постоянной основе.       — Мы невероятно благодарны нашим щедрым побратимам за их искреннюю и всестороннюю поддержку, — неожиданно в разговор вступает сам Не Хуайсан, любезно кланяясь обоим Нефритам и представителям Ланьлин Цзиня. Он делает короткую паузу, дожидаясь, пока стихнет шепот удивления, пронесшийся по залу: очевидно, никто не ожидал, что он примет личное участие в обсуждениях. — Без вашей помощи восстановление Лохэ растянулось бы на долгие десятилетия. Но каждое благое дело обязательно приводит к не менее благим последствиям, не так ли? Думаю, ни для кого не секрет, что клан Гусу, например, значительно обогатился пахотными землями, а Ланьлин больше не страдает от затоплений своих восточных владений. Кроме того, новая судоходная артерия принесет ощутимый рост доходов каждому из Великих Кланов, что легко покроет неизбежные расходы. Осмелюсь предположить, что Гусу Лань за счет новых налогов и таможенных привилегий окупит все свои расходы уже через три-четыре года. Ланьлин Цзиню хватит на это и двух лет.       Нечего удивляться, что Хуайсан так хорошо осведомлен о делах и возможностях братских кланов: он ведь присутствовал на каждом Совете, а также приватных встречах глав кланов. Тогда это казалось лишь формальностью с его стороны. Сегодня глава Цинхэ открыто дал понять всем, насколько его недооценивали.       — Кроме того, могу с уверенностью сказать, и уважаемый старший брат Цзэу-цзюнь не позволит солгать, что Цинхэ Не всегда платит по счетам. Ланьлин Цзинь по первому же запросу получал военную и прочую поддержку Цинхэ, и новый глава клана, наш дорогой племянник Цзинь Лин, не лишится ее и впредь.       Если что могло оказаться решающим аргументом в пользу предложения Цинхэ — так это упоминание о военной поддержке. Вот теперь в зале Совета стоит полная тишина, и все глаза и уши устремлены к главе Цинхэ.       Сичэнь усмехается про себя и вновь переглядывается с Ванцзи: унизительное вассальное положение перед Ланьлином, в котором Цинхэ пребывал последние десять лет, Хуайсан также виртуозно обернул в свою пользу. Имя покойного Ляньфан-цзуня на Совете почти табуировано — ни у кого нет желания вспоминать о достижениях покрывшего себя позором бывшего Верховного Заклинателя. И этот тонкий момент использует в своих интересах Хуайсан. Теперь он, не умаляя размеров помощи побратимов, разворачивает все так, будто дюжина дозорных башен, построенных на землях Цинхэ, сниженные пошлины для торговцев и другие многочисленные привилегии для Ланьлин Цзинь и Гусу Лань были вовсе не принуждением, а обычной добрососедской взаимоподдержкой.       И кто рискнет спорить с сильнейшим нынче кланом и портить столь важные и перспективные отношения?       — Понимая ваши сомнения, Цинхэ Не готов заявить о своих добрых братских отношениях официально и внести в соглашения отдельный пункт о военной поддержке Ланьлин Цзинь и Гусу Лань, — завершает свою речь Не Хуайсан, после чего, еще раз поклонившись хозяевам Совета, умолкает.       Лань Сичэнь уже предвидит основные итоги этих переговоров: Хуайсан предлагает разделить на всех весьма жирную рыбу. Да, им придется потратиться, но предложение могло быть и не столь щедрым. Так или иначе, Цинхэ Не останется в выигрыше.       А патрули, отряды, пропускные пункты… Что ж… Заставлял же Гуанъяо строить дозорные башни вовсе без всякой выгоды, да еще за свой счет. Сейчас вопрос стоит совершенно иначе. Глупо отказываться от столь лакомого куска. И вдвойне глупо отказываться от союзничества с таким сильным кланом как Цинхэ.       — Думаю, уважаемые делегации и наш младший брат согласятся, что нам всем необходимо время на обдумывание предложения Цинхэ Не, — Лань Сичэнь вновь призывает всех к тишине. — На разрешение всех вопросов нам потребуется еще несколько встреч. Предлагаю продолжить Совет через день, чтобы каждый из кланов получил возможность определить условия своего участия в охране Лохэ. Дорогой брат, прошу без стеснения пользоваться нашим гостеприимством: мы с Ханьгуан-цзюнем счастливы видеть тебя здесь, Облачные Глубины по-прежнему в твоем полном распоряжении. Так же мы рады видеть своими дорогими гостями делегации Ланьлин Цзинь, Юньмэн Цзян и других кланов. Пожалуйста, будьте как дома.       Кажется, Совет единодушно вздыхает с облегчением и в ответ на мудрое решение кланяется поочередно Верховному Заклинателю и главам кланов Лань и Не.       Серьезные решения не терпят спешки. В этом Хуайсан, кажется, вполне солидарен с названым братом, потому после совещания охотно пользуется приглашением и снова прогуливается по цветущим садам в компании Лань Сичэня. Облачные Глубины словно созданы для тонкой чувствительной натуры главы клана Не, и весна ему — лучшая подруга.       Они немного обсуждают прошедший Совет, и Хуайсан охотно делится своими предположениями:       — Цзинь Лин, несмотря на свой юный возраст и отсутствие опыта, вполне благоразумен, поэтому я надеюсь на его согласие, тем более, вопреки недоверию старейшин Цзинь, у меня нет и мысли каким-либо образом ущемить его интересы. В конце концов, он и мой племянник тоже. Я не совсем уверен в решении Цзян Ваньиня: делегация Юньмэна вела себя на Совете крайне сдержанно. Признаться, меня это беспокоит. Возможно, они не особо заинтересованы? Что ты думаешь об этом, Лань Сичэнь? Ах, эргэ, вот эта магнолия так хороша, не правда ли? — Цзинь Лин не первый, кому пришлось взять на себя управление кланом в таком юном возрасте, — Лань Сичэнь задумывается, глядя вдаль. — А опыт, что ж… он приобретет его очень быстро. Что же касается позиции главы Цзян по твоему вопросу, думаю, он также понимает все возможные преимущества, и в любом случае, не станет ими пренебрегать. Впереди нас ждет еще Совет Великих Кланов, на котором ты сможешь обсудить с ним этот вопрос лично… Эта магнолия и вправду чудесна, она похожа на роскошно разодетую госпожу среди свиты скромных служанок…       Продолжая беседу, Сичэнь ловит себя на том, что пристально следит за названным младшим братом, будто пытаясь поймать его на фальши.       Правда, сколько бы он ни старался, он не может разглядеть за кокетливыми манерами то притворство и разрушительную злобу, что год назад вдруг даже не увидел — угадал за обманчиво беспомощным обликом.       И, может быть, Лань Сичэнь снова принимает желаемое за действительное, позволяя этой лукавой весне обмануть себя, но, остановившись у красавицы-магнолии, он уже не наблюдает, а просто любуется молодым главой клана Цинхэ Не, желая, чтобы их прогулки не заканчивались.       Кажется, Хуайсан вовсе не против такого внимания к себе. Он весел и приветлив, легко увлекается всем красивым, в меру разговорчив, но не навязчив, идеально сочетая в себе непринужденность и изящные манеры. Он по-прежнему ненавидит всё, что связано с войнами и, в отличие от покойного Минцзюэ, никогда не говорит о них.       Он все тот же и совсем другой. Сичэнь часто теряется, когда в один момент видит перед собой хорошо знакомого беспечного весельчака и сибарита, в другой — восторженного художника, а в третий — совсем не известного ему, хладнокровного и проницательного главу клана.       Есть и еще кое-что новое, то, что все эти годы он каким-то образом не замечал: развитая ци, столь сильная и яркая, что иногда Лань Сичэнь отчетливо чувствует её мощные невидимые потоки. Он догадывается, что такая открытость нарочита, возможно, чтобы доказать искренность: ведь много лет ни для кого не было секретом, насколько безнадежно слабо золотое ядро молодого господина Не. Но Хуайсан и это каким-то невероятным образом сумел исправить. Сичэнь о таком раньше не слышал.       Все эти неожиданные таланты кроются под моложавой внешностью мужчины с лукавыми глазами, широкими точеными скулами и темно-сливовыми губами. Он любит смеяться, чуть приподнимая подбородок и опуская длинные ресницы. При встрече с Лань Сичэнем на щеках его вспыхивает румянец, а на лице мелькает удовольствие, которое тут же скрывается за любимым веером. Весь он — легкий и увлекающийся, тянущийся к прекрасному — словно игривый весенний ветер.       И с каждым днем все сложнее отвести взгляд…       Но наступает сезон Юйшуй, и весенние дожди превращаются в нескончаемые ливни, которые заставляют их прекратить долгие прогулки.       Теперь Лань Сичэнь между Советами навещает побратима в гостевом павильоне. «Шепот трав» давно стал постоянной резиденцией главы клана Не и обставлен полностью по его вкусу. Сичэню нравится тут: много света и воздуха, спокойные светлые оттенки вокруг и клетка с любимыми канарейками — Хуайсан не изменяет себе. Они вместе теперь пьют ароматный чай, привезенный из Юньмэна, смотрят на нескончаемые потоки дождя, говорят о разном и о многом молчат.       Новый откровенный разговор, как и в прошлый раз, начинает Хуайсан, и снова — неожиданно.       — Что ты ищешь во мне, эргэ? — спрашивает он задумчиво, держа на весу изящную чашку из тончайшего голубого фарфора. — Что заставляет твой взгляд столь долго и пристально смотреть на твоего Сан-ди? Сомнения и недоверие по-прежнему отравляют твой покой?       Сичэнь глядит на него, делая небольшой глоток, но не возражает и не сильно удивляется внезапному вопросу. Пожалуй, он даже ждал чего-то подобного. Он долго думает, наблюдая за паром, поднимающимся от горячего чая, вдыхает его сладковатый аромат и наконец отвечает:       — Недавно мне приснился Минцзюэ.       Хуайсан резко вскидывает голову при имени покойного брата. Он опускает чашку с чуть большим стуком, чем положено, и поднимает на Сичэня непривычно тяжелый взгляд. Однажды Сичэнь уже видел такой и выдержал не без труда. Несмотря на вдруг дрогнувшее сердце, он продолжает:       — Таким я видел его незадолго до смерти. Он просил позаботиться о тебе, и я дал клятву. А сейчас понимаю, что не сдержал слова. Я не смог защитить ни одного из своих братьев, Хуайсан, и это причиняет боль больше, чем… — он на миг запинается, — …чем все остальное. Я пытаюсь все исправить. Хотя бы что-то, что в моей власти. Ванцзи теперь счастлив, а ты… Что насчет тебя, Хуайсан? Я знаю тебя почти всю жизнь — и не знаю совсем. Пытаюсь увидеть, но словно вуаль покрыла мои глаза, и я снова не уверен ни в чем. Всё, что кажется здесь и сейчас настоящим, через миг рассеивается, словно морок, и я вижу уже другое. Кажется, я больше не могу доверять своим суждениям. Это будто нескончаемое разочарование.       — Стать вечным разочарованием эргэ, — усмехается побледневший Хуайсан, и в голосе его звучит неприкрытая горечь, — что может оказаться более суровым наказанием? Незавидная роль для недостойного.       — Я разочарован не в тебе, — решительно возражает Сичэнь, — а в самом себе. А разочарование рождает беспомощность. Во что теперь верить? Как научиться? Мне интересны наши встречи, но ты прав: сомнения никуда не делись. Я столько времени позволял себе быть слепым. Как теперь удостовериться в собственной зрячести? Уединенная медитация могла бы стать спасением, но оказалась не тем, чего жаждет мое сердце. Я вернулся, и по-прежнему в поисках исцеления. Найду ли его когда-нибудь? Этого мне знать, увы, не дано.       Хуайсан замирает и впитывает каждое слово. После чего недолго молчит, позабыв о чае, и смотрит на Сичэня так же, как тот смотрел на него все эти дни: пронзительно и ищуще.       — Я уже говорил тебе, что не желал для тебя этой боли. Мое сердце болит вместе с твоим. Но раз я явился причиной этого разочарования, значит, должен исправить. Просто позволь мне!       — Каким же образом? — слабо улыбается Сичэнь.       — Очень просто: ты хочешь видеть меня — так смотри. Ты был откровенен со мной, и наибольшая из благодарностей — ответная искренность. Удивишься ли ты, эргэ, если я признаюсь тебе, например, что, глядя на белоснежные сады Гусу и прозрачную завесу здешних дождей, мечтаю забыть об обязанностях главы хотя бы на день и полностью отдаться своей страсти к живописи?       Лань Сичэнь невольно улыбается невинному, но в то же время такому сокровенному признанию, а потом и вовсе тихо смеется. Он спохватывается, что обе их чашки опустели. Не желая звать слугу и прерывать их уединение, берется за чайник и, коротким взглядом пресекая протест Хуайсана, — к чему им лишние церемонии? — сам подливает горячий напиток.       — Ты всегда умел сказать то, что должно, и выбрать лучшие слова. Узнаю сейчас своего А-Сана, и мне это по душе. Но, подозреваю, что лукавству здесь место все же имеется, и младший брат находит время для своей знаменитой нефритовой кисти.       — Это так, эргэ, — смеется в ответ Хуайсан. — Но правда и в том, что рисовать удается так редко, что в живописи я иногда снова чувствую себя неловким юнцом.       Тема плавно сменилась, даже за окнами свинцовые тучи, кажется, посветлели, и ливень незаметно перешел в небольшой накрапывающий дождь. Может быть, ему удастся смыть оставшееся между ними недоверие…       — Уверен, что твое мастерство только возросло с тех пор, как я имел удовольствие видеть твои рисунки.       — Эргэ, должно быть, смеется надо мной, — Хуайсан вздыхает, но Лань Сичэнь снова различает кокетливое притворство, и отчего-то его это только забавляет.       Нет, это определенно не ложь. И никогда не было ею.       — Какие дары мне посулить младшему брату, чтобы иметь возможность лицезреть его искусство?       — О! Мастерство Цзэу-цзюня в живописи не знает себе равных в землях всех четырех кланов, и я не осмелюсь…       — Мне умолять тебя на Совете прилюдно? — Лань Сичэнь шутит так, как часто делал это раньше: без явной улыбки, но со смешинкой в голосе и взгляде, беззлобно поддевая, и Хуайсан, узнав эту его манеру, вдруг совершенно по-мальчишески вспыхивает:       — Если Сичэнь-гэ настаивает, я рискну и покрою себя позором в его глазах…       — Хуайсан, — добродушно качает головой Первый Нефрит, — не пытайся умалить свои таланты. Не забывай, что я видел твои веера, и знаю, что ты расписываешь их собственноручно. Во всей Поднебесной едва ли сыщется мастер, превосходящий главу Не в этом искусстве. К тому же, я не учитель, а Сан-ди не мой ученик — я не стремлюсь оценить, прошу лишь позволить полюбоваться.       Лань Сичэнь не знает, продолжает ли Хуайсан кокетничать в силу характера или вправду смущен, но видит, как тот скрывает краснеющие щеки за веером. Он снова неожиданно думает, что алый идеально подходит главе Не. ***       Чаепитие окончено, но разговор продолжается, и Сичэнь сам не знает, почему так настойчив: возможно, просто хочет очередного доказательства искренности. Слова и лицо могут солгать, а вот рисунки и кисть расскажут ему, опытному художнику, правду. Хуайсан с рождения одарен в живописи, так вырос ли этот его талант вместе с остальными? Сичэнь уверен, что да, и желает удостовериться.       Хуайсан больше не возражает, встает, тихо шурша тяжелой тканью одежд, подходит к полкам со свитками, выуживает среди них тонкие листы, расписанные тушью, и несмело передает брату в руки.       А Сичэнь, опуская к ним взгляд, вдруг понимает — чувствует — что сейчас узнает о своем названом младшем брате нечто новое, какую-то важную тайну. Он не смог бы объяснить почему и как, но что-то в неуверенно застывшей позе Хуайсана, в выражении его лица подсказывает ему, что он прав.       Первый пейзаж совсем свежий: молодая магнолия в цвету. И вновь Лань Сичэнь не обманывается в своих ожиданиях: он даже узнает рисунок ветвей — они вместе любовались тогда распустившимися цветками. Он смотрит на изящные четкие монохромные линии, и фантомный аромат наполняет легкие. Рисунок, как он и предполагал, идеален.       — Какие дивные линии, — срывается с его губ неподдельное восхищение.       Вытянувшийся в напряженную струну Хуайсан явно оживает и делает долгий медленный выдох. Похоже, ему действительно важно мнение побратима, и эта мысль Сичэню приятна.       Он переходит к следующим рисункам, все они — эталон мастерства. Сначала это Гусу и сады Облачных Глубин, есть пара, на которых легко угадывается оживленный Цайи, много пейзажей Цинхэ и реки, несомненно, Лохэ. Но самыми необычными оказываются последние: на них с изумительной точностью изображены люди. Иногда просто наброски с нечеткими абрисами фигур. Кажется, Хуайсан любит схватывать в рисунке именно движение: вот крестьяне вспахивают свои земли, слуги спешат с тяжелыми корзинами по рынку. Важные вельможи в дорогих одеяниях шествуют по роскошным апартаментам, и Сичэнь без труда узнает и лица, и торжественные залы дворцовых павильонов Нечистой Юдоли.       Но есть и несколько совершенно иных: стройные танцовщицы в открытых нарядах кружат в изящнейшем танце. Их фигуры склонились в синхронном движении, бедра кокетливо выставлены, руки вторят движениям тела.       Эти изображения не похожи на весенние картинки, которыми увлекался в юности Хуайсан. Как и в предыдущих, в них видно мастерство и безупречное чувство прекрасного. Чем больше Лань Сичэнь смотрит на них, тем больше замечает удивительных подробностей и тончайших нюансов. Они полны жизни, изящества, танца. Все вместе они — воплощение весны и — Лань Сичэнь находит наконец подходящее слово — страсти.       Это, конечно, совсем неуместно для Обители Гусу Лань, но Первый Нефрит никогда не был склонен к излишнему консерватизму. В его руках сейчас настоящее произведение искусства, которым невозможно не восхищаться.       Политика, дипломатия, искусство — во всем этом глава Не достиг небывалых высот, его золотое ядро полностью развито и достигло уровня сильнейших заклинателей. Хуайсан не лжет, отчетливо понимает наконец Сичэнь, он просто изменился, вступил на путь самосовершенствования, как и должно, но только на собственный, отличный от большинства остальных. Не темный, что выбрал когда-то в силу обстоятельств Вэй Усянь, но особый, не имеющий пока названия. Все равно это вызывает в Сичэне щемящее чувство: Минцзюэ бы гордился братом!       Неожиданно среди лиц прелестниц, изображенных опытной рукой, Лань Сичэнь с изумлением видит одно особенное: то же, что сейчас алеет прямо перед ним. Хуайсан уже искренне пытается скрыть смущение за шелковым опахалом веера.       — Не все танцовщицы позволяют рисовать свое лицо, — поясняет, будто оправдывается, он, верно истолковав удивленный взгляд. — И тогда я придумал рисовать собственное. Сначала это было шалостью, но затем мне стало любопытно, насколько точно я смогу изобразить себя. Надеюсь, — после недолгого молчания добавляет он, — Сичэнь-гэ не подумает дурного о своем Сан-ди.       Сичэнь только качает головой, чувствуя, что голос ему изменяет. Он пристально разглядывает танцовщицу, которой Хуайсан придал свое лицо. Она стройна и изящна. Белые, с контрастным узором, одежды подчеркивают чувственные изгибы тела, тонкие руки открыты, забранные в высокие хвосты волосы темными волнами спускаются на обнаженные плечи.       Столь откровенные изображения запрещены аскетичными правилами Облачных Глубин. И чем дольше Лань Сичэнь рассматривает рисунок, тем страннее чувствует себя: ему становится мало воздуха, и по венам бегут искры, те самые, что растревожили его сердце в начале весны. Слегка оглушенный собственной реакцией, он переходит к другим похожим рисункам. Всего их четыре: на каждом несколько девушек танцуют в покоях Нечистой Юдоли. Все они в свободных открытых нарядах, и везде есть одна со знакомым лицом.       — Напрасно я не убрал их, — шепчет Хуайсан, с тревогой наблюдая за реакцией Лань Сичэня.       Тот отрывается наконец от рисунков и скользит взглядом по его лицу.       Много лет назад, впервые увидев младшего брата Минцзюэ, Сичэнь мимоходом отметил про себя нежные, женственные черты лица мальчика. Отметил — и забыл, даже мыслью не желая задеть родственные чувства лучшего друга, и лишь изредка удивляясь, как совпадает мягкий характер Хуайсана с его совсем не воинственной внешностью. Словно сами Небожители решили подсказать: младший наследник Цинхэ Не рожден вовсе не для сражений.       Прямо сейчас эта мысль снова посещает Сичэня, и на сей раз задерживается в его разуме рисованной танцовщицей с лицом А-Сана, шепчет на ухо, что это и есть то сокровенное, что он ожидал найти. А значит, он знает названого брата много лучше, чем представляет и, возможно даже, чем может признаться. А еще — что Хуайсан не просто так решил раскрыть ему свою тайну…       Несколько мгновений Хуайсан молчит, забывая про веер и даже, кажется, как дышать.       — Искусство Сан-ди — настоящая услада для глаз, — роняет наконец Лань Сичэнь, — и волнения твои были напрасны: они… великолепны.       — Это вовсе не так, — тут же возражает Хуайсан. — И десятка жизней не хватит, чтобы приблизиться к мастерству Цзэу-цзюня. Прошу прощения, брат. Не стоило мне брать эти наброски с собой в Гусу. Теперь ты, должно быть, думаешь, что я…       — Позволь мне озвучить самому, — в непривычной для себя манере перебивает его Сичэнь. Взгляд снова скользит по эскизам и возвращается к лицу побратима. — Твое мастерство и чувство вкуса безупречны. Меня не смущает некоторая… фривольность выбранной темы. Я вижу, что твоя кисть самую легкомысленную сцену может превратить в верх искусства и утонченности. Но, признаться, особо меня поразило твое собственное изображение…       — Это всего лишь случайная прихоть…       — Тем она ценнее. Столь чувственный и завершенный образ достоин лицезрения и всяческой похвалы.       И тогда вдруг в ответ Хуайсан улыбается совершенно по-особому, смотрит прямо в глаза и негромко произносит:       — Возможно, эргэ будет любопытно оценить лично? ***       День тянется странно медленно. Он, как обычно, наполнен бесконечными заботами, но Сичэнь не чувствует течения времени. Он прикоснулся к тайне и теперь насквозь пронизан смешанным чувством удивления и ожидания — красоты, волшебства и чего-то большего, чему он пока не может дать названия. Он подобен ребенку, ждущему обещанный подарок. Когда в последний раз он чувствовал себя ребенком?       За делами следует ужин, наполненный длинными церемониями. Лань Сичэнь, как и пристало хозяину Облачных Глубин, восседает во главе и угощает своих гостей и семью. Ванцзи с Вэй Усянем чинно сидят рядом, и это вновь наполняет его душу и радостью, и печалью: он всей душой привязан к брату и рад за него, но разлука с каждым днем все ближе. И кто знает, сколько она продлится? Облачным Глубинам будет не доставать великолепного Ханьгуан-цзюня, но ему — больше остальных. Сичэнь смотрит на Лань Цижэня и привычно тревожится за него: дядя заметно сдал за последний год, настолько, что даже появление Вэй Усяня не злит его так, как раньше. Да и едва ли вообще злит.       Но чтобы посмотреть в сторону названого брата и его свиты, Сичэню приходится сделать над собой усилие. Хуайсан невозмутим и кажется, полностью поглощен яствами на столе и разговором со старейшиной Не Цзуином. Лань Сичэнь даже с закрытыми глазами может видеть приветливое лицо, ясные глаза и сливовые губы. Волосы все так же собраны в косички и схвачены дорогим гуанем, серебристо-серые одежды с родовым орнаментом делают Хуайсана старше и строже. Сичэню снова хочется заменить серость Цинхэ ярким алым. И вдруг в голову крепким запретным вином ударяет шальная мысль, что однажды он так и сделает.       Из-за плотных тяжелых туч Облачные Глубины рано погружаются в вечерние сумерки, но Сичэнь точно подгадывает и в назначенное время — час Собаки — входит в гостевой павильон главы Не. Слуга, с почтительным поклоном встречает его, провожает в личные покои Хуайсана и, закрыв за ним двери, бесшумно исчезает.       Лань Сичэнь не знает, что ожидает увидеть, но видит лишь Хуайсана, сидящего на подушках в запахнутых домашних одеждах, со свободными от гуаня, распущенными волосами. В первое мгновенье он чувствует укол разочарования, но тут брат поднимается ему навстречу, и становится понятно, что края верхнего ханьфу запахнуты так плотно не случайно.       В глазах Хуайсана вопрос, и Сичэнь отвечает ему пристальным взглядом, в котором плещется едва сдерживаемое нетерпение. Он приближается на расстояние в полшага, словно во сне касается длинных прядей, руки сами тянутся к краям запахнутого ханьфу.       Хуайсан вдруг отстраняется:       — Мне нужна твоя помощь, эргэ, — произносит он тихо и указывает на стоящие на низком столике бронзовое зеркальце и шкатулку из красного дерева. Из нее он достает гребень и женские заколки, точь-в-точь как на изображенных танцовщицах.       Это все игра — понимает Сичэнь. Странная, запретная в своей чувственности, но невероятно увлекательная игра, отказаться от которой нет ни сил, ни желания. Она противоречит многочисленным правилам, которым Сичэнь всегда искренне старался следовать, но все, в чем раньше он был уверен, погребено вместе с А-Яо. И то, что прежде казалось ему важным и правильным, теперь мертво. Потому он не может понять других, потому не признается себе, чем мучителен ему вид счастливого Ванцзи и потому до сих не разгадал Хуайсана.       Но прямо сейчас он уверен, что хочет сыграть в эту игру, и его до головокружения пьянит предчувствие красоты.       Хуайсан усаживается, жестом зовет последовать его примеру, передает гребень и кратко объясняет, как должны быть заколоты волосы. Сичэню странно и восхитительно неспокойно. Это тоже часть игры, думает он и неспешно ведет гребнем сверху вниз, разбирает волосы на пряди, гладит их самыми кончиками пальцев, иногда задевая затылок и ощущая, как всё внутри трепещет от этих пусть невинных, но все же непозволительных прикосновений. Он видит, как подрагивают плечи Хуайсана, как чуть изгибается его шея, слышит, как сбивается его дыхание — и наслаждается этим так, как прежде позволял себе наслаждаться его рисунками.       Лань Сичэнь укладывает волосы в женскую прическу умело и аккуратно, будто всю жизнь только этим и занимался. Закончив, он смотрит на свою работу и с удивлением выдыхает: причудливо уложенные пряди волшебно меняют лицо Хуайсана с мужского на девичье, не хватает лишь…       Хуайсан снова тянется к шкатулке, достает белила. Красит лицо совсем тонким слоем, осветляя до идеального оттенка. Дальше — румяна. Лань Сичэнь смотрит, не отрываясь. Талантливый художник, Хуайсан точно знает, сколько нанести на лицо краски, чтобы не превратить утонченную красоту в дешевую пошлость. Он увлекается, невесомыми штрихами искусно меняя свой облик. Настает очередь маленького флакончика с маслом, сладко пахнущим розой. Самая капелька краем мизинца размазывается по пухлым губам, придавая им влажный соблазнительный блеск, и по телу Сичэня проходит внезапная горячая дрожь.       Образ закончен. Хуайсан пристально осматривает себя в бронзовое зеркальце, а затем встает, одним неуловимым движением скидывает с себя ханьфу и поворачивается к Сичэню.       Только что на его месте стоял младший названый брат. Но сейчас перед Лань Сичэнем — девушка, изящная танцовщица, красавица в открытых одеяниях: короткая белая блуза, с дерзкими вырезами на плечах и длинными полупрозрачными рукавами, в тон ей узкая юбка с запахом, с черным поясом на точеной талии и такого же цвета витиеватым узором. Наряд точь-в-точь как на рисунке Хуайсана, но образ не нарисованный, а настоящий — краше, великолепней, — ускоряющий сердце до тысячи ударов в минуту. И Лань Сичэнь не сразу начинает снова дышать.       — Сыграй мне, — просит танцовщица тихим хрипловатым голосом, чуть поводя плечами, опуская подбородок и кидая загадочный взгляд из-под длинных ресниц.       Сичэнь вздрагивает, мгновение медлит и затем послушно достает гуцинь. Девушка кивает, ладонью легко толкает его на мягкие подушки, а сама вытягивается тонкой струной и замирает в ожидании первых звуков музыки.       Однако Сичэнь прикасается к тугим струнам не сразу, пытаясь выбрать мелодию, подходящую прекрасной деве. Песни Гусу прекрасны, но слишком холодны и минорны. Из далекого детства всплывает одно воспоминание, и пальцы, привычно ложась на струны, начинают незатейливую мелодию, полную живости и веселья. Ей в детстве научила его мама, называя «Песней радости сердца».       Мелодия приходится деве по душе: она почти сразу ловит ритм и начинает двигаться. На первом аккорде чуть склоняется в изящном поклоне, на втором выпрямляется и поднимает одну руку, затем другую, соединяя над собой кончики длинных пальцев, выгибается, словно ива и начинает кружиться — легко, игриво, воздушно.       Музыка, ритм и грациозные движения сливаются в единое целое, лишают возможности думать. Только пальцы помнят мелодию и уверенно перебирают струны, Лань Сичэнь словно проваливается в глубокий сон, тонет в нем, не в силах найти путь наверх, вынырнуть в привычную реальность.       Танец прелестницы околдовывает и почти лишает разума. Ее черты смутно знакомы, но сейчас Сичэнь не пытается вспомнить, где видел это лицо — эти лисьи глаза, широкие скулы и темные влажные губы.       С каждым взмахом руки, с каждым наклоном и поворотом, чаровница все больше погружает его в сладостный мир странных грез. И мелодия гуциня вторит ей, будто уже не струны создают мелодию, а сама дева плетет ее своим танцем, послушный инструмент лишь подхватывает, покоряется, находит нужное звучание.       Танец длится и длится, кажется, что вечность, а может быть, несколько мгновений — во сне время не подвержено счету. Но вот щеки и лоб танцовщицы алеют, она приоткрывает нежные, прихотливо изогнутые губы и чуть глубже обычного вдыхает, замедляя движения.       Гуцинь тут же подхватывает меняющийся ритм, стихают струны под властными пальцами. Последний мелодичный перелив — дева вновь делает поворот и приседает в глубоком финальном поклоне. Гуцинь окончательно умолкает.       Зато сердце Лань Сичэня бьется так громко, будто стремится выскочить из груди.       Танцовщица не торопясь выпрямляется, бросая на главу клана Лань долгий нечитаемый взгляд. Она делает шаг назад, кажется, пытаясь скрыться, но Сичэнь, одним коротким движением убрав гуцинь, моментально поднимается на ноги и ловит её за запястье. Он понятия не имеет, зачем делает это, не думает — просто следует велению сердца. На мгновенье они оба замирают, и он слышит неровный ритм её пульса и прерывистое дыхание, незримо касающееся его плеча.       Дева вдруг делает неуловимое движение: разворачивается к нему всем телом, выпрямляет плечи и меняет выражение лица: сжимает влажные губы в тонкую линию, по-лисьи прищуривает глаза, выравнивает дыхание.       Морок спадает, и Сичэнь вновь узнает в кокетливом обличье Хуайсана, не девушку. И в то же время отныне он видит больше… много больше того, что сумел разглядеть за все прошедшие долгие годы обмана.       — Нет, не уходи, — он сам не понимает толком, о чем просит. — Побудь со мной еще… так… таким…       Хуайсан, не отвечая, почти вырывает руку из его горячих пальцев, почти совсем отворачивается, взбудораженный и явно не довольный тем, что его поймали. Но вдруг перестает сопротивляться и, нервно облизав губы, вновь заглядывает Лань Сичэню в глаза, словно что-то ищет.       Он терпеливо ждет, пока Сичэнь, сделав над собой немыслимое усилие, наконец, не разжимает пальцы. Они тут же тянутся снова — непослушные, будто чужие, — стремятся дотронуться до чарующего существа, которое много лет было совсем рядом и которого он не замечал. И вправду слепец. Но чтобы прикосновение не вышло совсем уж непристойным, Сичэнь заставляет себя тронуть только волосы, поправляя выбившиеся из прически пряди. Он хочет скользнуть дальше по скуле, очертить прихотливую линию подбородка, но Хуайсан отстраняется от его прикосновений, делает большой шаг назад, окончательно разрывая контакт.       — Сичэнь-гэ окажет честь и разделит со мной чаепитие? — возвращая их обоих в реальность, спрашивает он церемонно, и даже женский наряд не мешает демонстрировать безупречные манеры.       Лишь взгляд Хуайсана все еще темен и даже немного зол, но есть что-то глубже — Сичэнь видит и пока не может распознать, но внезапным сверхвиденьем понимает, что однажды сможет, и это странным образом его успокаивает. Будто и не было волнения, восторга и восхищения, которые он только что испытал.       — С удовольствием приму предложение, — столь же идеально вежливо соглашается он.       Вместе они неспешно пьют травяной чай, и Лань Сичэнь наслаждается — ароматом напитка, теплом чашки в своих ладонях, драгоценными минутами тишины. Час Собаки уже истек, пробил колокол, возвещающий отход ко сну, и давно уже вступил в свои права час Свиньи.       Но главы двух кланов вовсе не спешат закончить свою очень личную встречу. Даже глубокие и длительные медитации не приносили Лань Сичэню такого чувства умиротворения и душевного удовольствия, как сейчас — эти минуты странной и новой близости с Хуайсаном.       Он видел его таким разным. Маленьким невинным ребенком и младшим братом лучшего друга; лукавым проказником, нерадивым учеником, ленивым и беспечным, подобно золотой канарейке; эстетствующим сибаритом, а чуть позже — неловким и неопытным Незнайкой, главой великого клана. Год назад — безжалостным манипулятором, холодным и расчетливым. Но только что Хуайсан показал ему свой тайный лик, тот, что до этого дня не знал и не видел больше никто. И это оказалось самым прекрасным из того, что когда-либо видел в нем Сичэнь. Если это снова обман, то он счастлив был бы обмануться снова. Но ложь невозможна: Хуайсан настолько уязвим и открыт сейчас, что Сичэнь не просто верит — знает — это та правда, которая раскрыта лишь для него одного. Он позволяет себе смаковать эту мысль, пленяясь и восхищаясь.       Горечь пережитых потерь истаивает весенним снегом и смывается дождями Юйшуя в сердце очарованного Лань Сичэня.