Весна для Лань Сичэня

      «Зачем ты смотришь на него? — спросил А-Яо, пронзенный насквозь неумолимым Шоюэ. — Даже я за все эти годы не смог рассмотреть…»       Нет, не было в этом вопросе ревнивого запрета. Но кто бы знал, насколько пророческим он окажется, как точно укажет на события, которые невозможно было тогда предугадать. Потому что теперь Сичэнь смотрит: ненавязчиво, незаметно, чтобы не дать пищи для кривотолков, и даже когда думает, что надо перестать, все равно не в силах отвести взгляд. Наверное, никто прежде не мог рассмотреть настоящего Хуайсана, и то, что ему показано так много, очаровывает с каждым днем все безнадежнее.       Первый Нефрит замечает все: как безупречно любезен и обманчиво равнодушен бывает Хуайсан, обращаясь к делегациям других кланов, как иногда странно напряжен в разговорах с собственными старейшинами, как весел и беззаботен, когда общается с Вэй Усянем после долгих утомительных совещаний и как каждый раз неприкрыто радостно вспыхивает при виде самого Сичэня.       Он видит теперь, как Хуайсан — непостижимый, загадочный, удивительно яркий в своих неизменно серых одеждах, — прячет уязвимость за расписным шелком веера. Сичэнь со странным облегчением отбрасывает все прежние знания о нем: ведь почти все, что прежде он находил в названом младшем брате, оказалось ложью — частично нарочитой, частично додуманной. И его интерес не иссякает. Наоборот: чем больше он замечает и понимает в Хуайсане, тем больше тянется к нему. Чем глубже видит, тем жаднее вглядывается.       И хоть прошлого не вернуть, Сичэнь все чаще сожалеет о том, что не догадался посмотреть и увидеть раньше. Словно был заражен этой слепотой от Гуанъяо.       Переговоры тем временем все больше затягиваются, и Сичэнь ловит себя на том, что впервые радуется этому обстоятельству. Это недостойно и чрезмерно легкомысленно для главы клана, но он бы предпочел, чтоб они и вовсе не заканчивались.       — Ни одна река в землях Юньмэн Цзян не нуждается в специальной охране, — решительно заявляет делегат от Пристани Лотосов на одном из совещаний между Цинхэ, Юньмэном и Ланьлин. — Одного имени Цзян Ваньиня хватает, чтобы отбить охоту у разбойников поживиться в наших землях. Нам нет нужды в лишних тратах и посторонней помощи: клан Цзян быстрее и надежнее позаботится о безопасности своих людей, чем совместные патрули.       Старейшины Цинхэ в ответ недовольно хмурят брови, Цзини, наоборот, одобрительно кивают, но Хуайсан лишь любезно улыбается, словно не сухой отказ только что выслушал, а приятный комплимент.       Если небольшие кланы приняли щедрое предложение Цинхэ Не с радостью и уже подписали основные договоренности, то Юньмэн и Ланьлин по-прежнему упрямятся. Лань Сичэнь достаточно знает суровый характер Цзян Ваньиня, потому не удивлен несговорчивостью его делегации: они будут отстаивать свою позицию до последнего. Что же касается клана Цзинь, то тут против Хуайсана выступает скорее всего не сам юный глава, а его многомудрые послы. Цзинь Лин, пусть и молод, но не может не видеть очевидной выгоды в предложении главы Не. Видят ее и старейшины Ланьлин. И пойди догадайся, чего на самом деле они опасаются: не хотят отдавать такой важный вопрос на суд своего молодого господина, или боятся ослабления собственных сил, как это уже происходит в Цинхэ? Даже вмешательство Верховного Заклинателя не помогает в решении этого вопроса, поэтому остается только ждать, пока каждая из сторон не пойдет на уступки. Согласие Гусу у Хуайсана уже есть, как и всех других окрестных кланов, а это уже немалая дипломатическая победа. Но, судя по нарочито любезному выражению его лица, ей он не удовлетворится.       Межклановые дела не дают им возможности повторить ту их особую личную встречу: Лань Сичэнь одновременно занимается и Советом, и внутренними делами клана, и гостями. Хуайсан же допоздна принимает у себя своих старейшин и посланников из Нечистой Юдоли.       Но постепенно, день за днем Цинхэ все же склоняет мнение Цзян и Цзинь на свою сторону. На очередной встрече Ванцзи озвучивает финальные вопросы к Совету, и если остальные кланы согласятся с предложениями делегации Не Хуайсана, переговоры будут наконец закончены.       Это несомненный повод для праздника, но Лань Сичэнь не чувствует удовлетворения. Его мысли далеки от обсуждений Лохэ. Ванцзи замечает рассеянность брата, и поэтому сегодня переговорами руководит, в основном, он.       А Первый Нефрит вновь думает о совсем не подобающих месту и случаю вещах. Он хочет окунуться в сладкую, будоражащую музыку, что наполняет его душу последние дни. Это безответственно и совсем не пристало главе клана, но вот Хуайсан встречается с ним взглядом — коротко, всего на пару мгновений, его глаза вспыхивают так, словно он тоже слышит призрачную мелодию, а легкий взмах веера вторит ее звучанию в ожидании новой игры.       Сичэнь знает за собой эту черту: утонуть в человеке полностью, раствориться в нем, упиваться общением и предельной душевной близостью. Впервые это произошло с Не Минцзюэ: его тогда заворожила непростая судьба друга, которому пришлось в раннем юношестве взять в свои руки грозный, воинственный клан. Молодому главе удалось это с блеском: имя Чифэн-цзуня быстро прогремело среди других кланов, а его неподкупная честность, справедливость и суровость стали почти легендарными. Сичэнь тогда так восхищался и отчаянно гордился своим другом!       Затем появился Мэн Яо, и все повторилось. Сичэнь был очарован тем достоинством и терпением, с которыми будущий побратим принимал невзгоды судьбы. В его нелегком положении Сичэню виделось небывалое величие. А неоценимая помощь и поддержка Яо в тяжелые для Облачных Глубин времена надежно привязали к нему сердце Первого Нефрита. Год от года эти чувства крепли и казались вовсе нерушимыми, пока Мэн Яо — тогда уже Гуанъяо — собственноручно не разрушил их все. И едва не разрушил самого Лань Сичэня.       Остается еще Ванцзи, в которого он тоже всегда, в силу привязанности и братского долга, был погружен так, что без труда читал все чувства на его бесстрастном лице и угадывал малейшие движения сердца. Казалось бы, чего больше? Но Ванцзи теперь выбрал новую жизнь: обрел супруга и скоро покинет Облачные Глубины и Лань Сичэня.       Сичэнь не мог представить, что привяжется к кому-либо вновь. Но вот теперь его взор обращен на Хуайсана, и открывшаяся тайна зажигает в его сердце неведомый прежде огонь. Увидеть разные маски Хуайсана, научиться угадывать их самому — по малейшим, еле заметным деталям: легкой улыбке в уголках глаз, крепко сжатым губам, упрямо вздернутому подбородку или по-особенному раскрытому вееру — это завораживает с каждым разом сильнее. Словно Сичэню попал в руки небывалый волшебный свиток: на первый взгляд тонкий, но стоит его раскрыть, как он разворачивается нескончаемым потоком иероглифов, только успевай прочесть. И оторваться невозможно, как ни старайся. Потому Сичэнь дышит ожиданием новой встречи, скрывает в широких рукавах дрожь пальцев, желающих прикоснуться. Думает, представляет, почти горит…       Он грезит той тайной, что доверил ему Хуайсан, с каждым днем она вместе с теплыми лучами солнца проникает под кожу. Эта весна поглощает его так быстро, неотвратимо, и Сичэню приходится теперь прилагать усилия, чтобы оставаться внешне невозмутимым. В душе же при каждом взгляде на побратима, начинает пылать нетерпение. Сичэнь знает, что их встреча однажды повторится, он читает это в долгих взглядах Хуайсана, которые чувствует на себе, но как же трудно сдерживать себя и ждать этой встречи!       «Зачем ты смотришь на него?»       Потому что не может не смотреть и не желает отводить глаз. ***       Заканчивается дождливый Юйшуй, и его сменяет уже совсем по-весеннему солнечный Цзинцжэ, но увидеться с Хуайсаном наедине, к досаде Сичэня, им до сих пор не удается. И лишь когда мэйхуа впервые сбрасывает лепестки, раскрашивая уже устланную молодой травой землю в ярко-розовое, переговоры почти закончены, и главы кланов Лань и Цинхэ наконец снова вместе любуются дождем из нежных лепестков.       — Мэн Яо любил цветущие мэйхуа, — задумчиво роняет Хуайсан, и эта его фраза заставляет Сичэня замереть. — Каждую весну он специально приезжал в Облачные Глубины, чтобы ими полюбоваться. Хотя, конечно, не только для этого… Тебе странно, что я помню это? — нерешительно спрашивает он, заметив замешательство на лице старшего брата.       Раньше Сичэнь и представить себе не мог, что они с Хуайсаном будут говорить о Гуанъяо без упреков и тяжелых признаний. Это больно царапает изнутри, но он вдруг понимает, что готов делиться своей болью. Странно, что человеком, который готов выслушать его, стал именно Хуайсан, но непостижимым образом это всё упрощает, помогает слой за слоем снимать давящее чувство вины перед Минцзюэ, братом, самим Хуайсаном и, главное, собой. Младшему названому брату отчего-то близки сожаления Сичэня, он не осуждает, не пылает огнем ненависти, говорит о поверженном враге удивительно ровно, иногда с непонятным сожалением.       — Прежде мне казалось, что ты ненавидишь его настолько, что не захочешь даже упоминать его имя. Но теперь говоришь о нем, и делаешь это так… спокойно. Мне снова не понять тебя. Потому спрошу прямо: что ты думаешь о Яо и почему готов говорить о нем после того, что произошло?       — О, — невесело улыбается Хуайсан, привычно прикрывая губы веером, — очень долго я просто его боялся. Наблюдая за ним из месяца в месяц, пытался понять, как быстро он собирается расправиться со мной и когда доберется до тебя. Но потом понял, что неверно сужу о Мэн Яо. Он оказался… не прост: умный, дальновидный, расчетливый. Еще опаснее, чем я думал. Цинхэ входил в область его интересов: прослужив у брата, он знал о нашей военной мощи. Поэтому я сделал ему самый большой подарок и, возможно, то единственное, что обеспечило мне безопасность: преподнес ему свой клан на блюдечке. Точнее, мои верные заботливые старейшины сделали это за меня, — Хуайсан вновь улыбается, и на этот раз это холодная, очень нехорошая улыбка, — когда поняли, что могут воротить все, что захотят. Все вышло в целом так, как я и предполагал. Я знал, что меня осуждают за то, что я стал практически его вассалом. Но союз с Верховным Заклинателем дал Цинхэ особые привилегии, а лично мне были нужны развязанные руки и время. Все это я получил. Так что я позволил ему поверить, что он управляет моим кланом, а за это был в курсе большинства его дел: Нечистая Юдоль посылала ему свои отряды, он мне — своих людей, и тех и других не сложно было разговорить, и в таких разговорах можно было услышать много любопытного о главе клана Цзинь. Я знал, что он презирает меня, и, возможно, поэтому я остался жив. А еще он искренне был привязан к тебе… Больше, чем к кому бы то ни было. Что ж, у каждого свои слабости, но в отличие от большинства, Цзинь Гуанъяо был готов идти на любые жертвы.       — Он не всегда был таким…       Сичэнь и сам не знает, с чем спорит и что пытается опровергнуть. Но слишком уж тяжело давалась ему очевидная правда, которую он умудрялся не замечать почти двадцать лет.       — Я тоже долго верил в это, — признается Не Хуайсан. Он поднимает глаза над веером, Сичэнь различает в них бушующую зиму и все равно странно очаровывается. — Но затем понял, что для него неприкосновенных не было и нет. Конечно, Мэн Яо никогда не был привязан ко мне. И едва ли смотрел на меня иначе, чем на капризного ребенка. Но он точно любил тебя, и все равно… В произошедшем нет твоей вины, эргэ. Не надо думать, что ты мог бы изменить его. Никто бы не смог.       — Он любил меня, а я его убил.       — Подозреваю, что ты не смог бы этого сделать. Пора нам обоим признаться друг другу: убил его я. Ты просто послужил моим мечом и сделал это не по своей воле.       — Ты вправду думаешь, что он решился бы убить всех нас?       — После того, как он взял А-Лина в заложники — да, — отвечает Хуайсан с убийственной уверенностью. — Для Мэн Яо любовь заканчивалась ровно в тот момент, когда появлялась угроза его интересам. Исключений не было. Тебя бы он тоже убил, когда понял, что не сможет переманить на свою сторону. Даже если бы ему пришлось вырвать себе сердце ради этого — он все равно не остановился бы. Так что, несмотря на всю твою боль, все что случилось — правильно. Но есть и еще кое-что, в чем я могу тебе признаться: возмездие не принесло мне счастья. Оно помогло восстановить справедливость, но после всех этих лет ожиданья, я словно сосуд, который выполнил свое предназначение и теперь пуст. Правда, в отличие от глиняного сосуда, я могу решить сам чем и когда себя наполнить… — шелковый веер складывается вдруг одним коротким щелчком. Хуайсан поворачивается и глядит на Сичэня в упор: — Если ты считаешь, что я поступил бесчестно, отомстив за Минцзюэ твоими руками, скажи мне об этом сейчас, глава клана Лань. Скажи, чтобы я больше не ждал тебя к часу Собаки в своих покоях.       Что ответить на такое? Как исправить неисправимое? Казнить себя до конца жизни? Радоваться, что преступник наказан и больше никому не причинит вреда? Хуайсан только что признался, что чувствует себя пустым сосудом, и, пожалуй, Сичэнь может то же сказать о себе. Вина и печаль до сих пор теснятся в его душе. Но глаза его наконец открыты, словно развеялся туман, в котором он плутал много лет. И на смену пустоте постепенно приходит весна: звонкая, словно горные ручьи, и яркая, подобно лепесткам мэйхуа.       — Может быть, — медленно говорит он наконец, — именно я заслужил быть твоим мечом.       Хуайсан не отвечает, а значит, эта мысль посещала и его. Он только привычно поджимает нижнюю губу цвета спелой сливы. Лань Сичэнь не может не смотреть, пусть прямо сейчас презирает себя за это.       — Я ни минуты не винил тебя, — упрямо повторяет Хуайсан. — Сичэнь-гэ всегда был и остается моим названым братом. И ближе у меня нет никого.       Порыв ветра внезапно волнует гибкие ветви мэйхуа и лепестки очередным ярко-розовым дождем осыпаются на землю. Это красиво… Хуайсан, окутанный этим цветным, полным сладкого аромата дождем, красив. Они смотрят друг на друга, и Сичэнь ощущает, как вокруг них вибрирует весенний воздух.       Первый Нефрит узнает это чувство: он читает его каждый раз, видя своего брата рука об руку с Вэй Усянем; он тонул в его сладости в покоях главы Цинхэ Не. Он снова с трепетом позволяет себе на несколько мгновений погрузиться в него и наслаждается, будто изучая изысканную редкую гравюру.       «Зачем ты смотришь на него?»       Потому что желает не просто видеть — утонуть в этой красоте безвозвратно и научиться дышать весной. ***       Разложенные на подушках шелка соревнуются между собой в красоте и изысканности: серебристый, словно прозрачные ручьи Облачных Глубин, нежно-розовый, точь-в-точь как цветки мэйхуа, полный невинности белоснежный, будто сотканный из лепестков магнолии. Голубые, зеленые, желтые расцветки… Есть и ярко-алая, дерзкая и манящая, но Сичэнь смотрит на нее лишь мгновенье и отводит взгляд. Он не может объяснить это даже себе, но понимает: время подобной смелости между ним и Хуайсаном еще не пришло.       Внезапно его взгляд притягивает темно-пурпурная ткань тона спелой сливы — яркая, гладкая, струящаяся. Верх наряда украшен тончайшим абрисом белого дракона, юбка полупрозрачными волнами скользит по влажной от тайного волнения ладони. Лань Сичэнь даже задерживает дыхание, пытаясь не думать сейчас о припухлых губах, то капризно приоткрытых, то вдруг сжатых в строгую линию — и вчистую проигрывает этот бой.       Он лично следит, как выбранный наряд бережно укладывается в ларец из редкого черного дерева, украшенный позолотой и дорогими камнями, и отдает необходимые распоряжения.       Его сердце полно весеннего огня, и он позволяет ему гореть ярче и жарче. ***       Свет в личных покоях главы Цинхэ Не приглушен.       Хуайсан стоит в центре комнаты, как и в прошлый вечер, одетый в серебристое ханьфу. В этот раз волосы уже уложены в хитроумную прическу, лицо искусно выбелено, брови выразительно подведены черной тушью, щеки пылают румянами. А губы…       Сичэнь помнит, как недоволен был Хуайсан, когда он поймал его за руку, как отклонялся от прикосновений. Он сам не знает, что на него нашло тогда, и почему проявил такую вопиющую несдержанность. Мысленно обещает не повторять этой ошибки, уже тысячу раз поклялся, пока шел. Но вот он здесь, и немедленно забывает о всех данных себе зароках — пальцы снова подрагивают от нетерпения и желания прикоснуться.       Глаза Хуайсана, обращенные на него, темны. Но даже в сумраке личных покоев Сичэнь различает в них неуверенность. Слишком много признаний, слишком много личного — не только для Сичэня, но и для его Сан-ди тоже. Многое высказано уже, но еще откровенней те признания, что не требуют слов. И от готовности Хуайсана быть уязвимым, нарушить самые незыблемые запреты, у Сичэня горит всё внутри. Он падает в эту бездну все глубже, и Хуайсан позволяет ему, показывает то, что надежно скрыто от всех остальных. Это волнует, покоряет, отзывается так тягуче, что почти больно смотреть. Сичэнь и представить себе не мог, что бывают настолько прекрасные тайны.       Когда он опускается на подушки, и гуцинь оказывается на коленях, то ни мгновенья не медлит: его пальцы властно касаются струн, они отзываются новой, уже выбранной им, мелодией. В ней больше игривости, темпа, но нет той детской легкости, что в прошлый раз, и Хуайсан с абсолютной точностью улавливает настроение при первых же мелодичных переливах. Неподражаемым грациозным движением он скидывает ханьфу и вновь оборачивается прелестной танцовщицей — в том самом платье: белый абрис дракона на темном фоне подчеркивает утонченные формы, воздушные юбки струятся соблазнительными волнами пурпурного шелка. И снова нет сил отвести взор…       Дева ловит ритм сходу, выгибается — откровенно, дерзко, почти непристойно, взмахивает рукой вверх, другую ведет вниз, вдоль стана и ниже по бедру, оглаживая пальцами полупрозрачную ткань юбок. Стремительный поворот — и широкие рукава распахиваются, будто крылья, позволяя любоваться гибким телом, облаченным в шелковые одеяния.       Сичэнь впитывает, буквально вбирает волшебный облик в себя и ликует: выбранный им наряд и вправду идеально оттеняет светлую кожу, добавляет глубины лисьему взгляду и подчеркивает яркую линию губ. Перед ним сейчас танцует само совершенство во плоти.       Постепенно танец все больше начинает напоминать игру: дева прогибается, сверкая темными глазами и улыбкой. Она хочет двигаться быстрее — и гуцинь прибавляет ритм, струны звучат короче и резче.       Теперь не пальцы Сичэня творят мелодию, а его прелестная танцовщица плетет её — движениями своего тела, взмахами рук, огнем глаз и неровным дыханием.       Да и можно ли назвать это танцем? Словно сама страсть обрела лицо и стан и увлекает, крадя воздух из легких, а из разума — мысли. Свет в покоях слишком неверный, и тени множатся, повторяя движения танцовщицы, придавая действу еще больше тьмы и колдовства.       Струны уже не поют — почти стонут под нетерпеливыми пальцами, вот-вот порвутся. Сичэню требуется невероятное усилие, чтобы обуздать горячую дрожь, волна за волной проходящую по его телу. Но он все еще управляет музыкой. И чувствуя, что еще чуть-чуть — и окончательно потеряет власть над собой, постепенно снижает темп, заставляя танцовщицу замедлить движения, пока на последней ноте она наконец на замирает и не склоняется в грациозном низком поклоне.       Лань Сичэнь нарочито неспешно убирает с колен умолкнувший гуцинь, но не поднимается на ноги, оставаясь сидеть на месте. Он боится пошевельнуться, спугнуть волшебную деву, но больше всего страшится того, что снова поддастся собственному нетерпению и потеряет небывалое доверие, что ему выказано.       Он и жаждет и не верит в неизбежное превращение, но вот танцовщица сама делает к нему шаг, другой и, приблизившись почти вплотную, меняется, вновь превращаясь в Хуайсана — взволнованного, уязвимого, со слегка растрепавшимися прядями, заалевшими щеками и приоткрытыми влажными губами, которые сводят Сичэня с ума прямо сейчас.       Смотреть уже невозможно, пурпурный шелк касается его ног, взволнованный Хуайсан чуть наклоняется, глядит сверху вниз, застыв в ожидании, и в этот раз не пытается отстраниться.       Сичэнь, словно во сне, поднимает руку, ведет пальцами по его раскрасневшемуся лицу, оглаживает широкие скулы, задевает горящие щеки, с нежностью касается самыми кончиками пальцев темнеющих губ, о которых грезил последние несколько дней.       Другой рукой не спеша отводит упавшие тяжелые пряди волос с плеч на спину. И скользит пальцами дальше, наслаждаясь ощущением обнаженной шеи и плеч, прикрытых изысканным шелком.       Хуайсан делает немыслимое — опускается к нему на колени, почти невесомо, скользя шуршащими складками наряда, и Сичэнь тут же, не думая — мыслей нет — обхватывает его за талию. Ладони движутся сами: назад на спину, поднимаются вверх по позвонкам, вновь касаются обнаженной шеи. Этим можно наслаждаться бесконечно — ощущением наконец-то реального тела, его жаром и податливостью под ладонями, ловить неровные вздохи и ответные движения тела, вздрагивающего, но льнущего к нему все сильнее.       Это за гранью красоты и изящества. За гранью всего, что представлял себе Сичэнь все дни, заполненные ожиданием этого морока. Гибкое горячее тело в его руках рождает ответный жар, который расходится по его костям, по крови, заполняет до краев и гасит остатки разума.       Взгляд опускается к губам, чья сливовая мягкость давно стала его тайным помешательством, он смотрит, как они раскрываются в ожидании. А затем так просто — разделить свой жар пополам, прикоснувшись, сдавив, сразу проникая внутрь.       Поцелуй выходит откровенным и глубоким: Сичэнь берет все сразу: губами, зубами, языком, упиваясь, падая в новые ощущения, и Хуайсан с готовностью следует за ним. Сейчас, когда нет сопротивления, ждать больше незачем: Сичэнь ласкает, гладит, дотрагивается именно так, как и хотел все последние дни и грезил бессонными ночами. Губы под его губами, тело под его ладонями — он без промедления забирает свое себе, прижимает, заставляет трепетать и стонать и сам тихо стонет в ответ.       Слишком горячо. И струна, что прежде звучала обрывистыми одинокими нотами, теперь вдруг дрогнула и запела — длинно, звонко, высоко — оглушая, сводя с ума, заставляя кипеть в жилах кровь и не помнить себя. Сичэнь целует жарче и жестче, прижимает к себе, отдаваясь пьянящему головокружению: это наслаждение выше того, что он мог себе представить. Он ощущает каждый изгиб тела, спрятанный под тонким скользящим шелком, выпивает каждый поцелуй до самого дна, до хрипа, до тяжелой огненной волны, бегущей от позвоночника к бедрам.       Хуайсан послушно гнется в его руках, снова стонет, прижимается так тесно, словно пытается проникнуть под самую кожу. Его руки гладят в ответ, скользят по плечам и спине Сичэня, и пальцы все настойчивее сжимают края его верхнего ханьфу.       Все это слишком, но так отчаянно желанно, что даже мысли нет прекратить. Сичэнь не может сказать, кто из них первый начинает снимать с другого одежды, просто между поцелуями вдруг понимает, что платье Хуайсана уже спущено с плеч, а его собственное верхнее ханьфу распахнуто. Хуайсан добирается до его пояса, и Сичэнь позволяет — лишь движением век, поцелуем в уголок рта, не в силах оторваться даже на миг, и пока чужие пальцы разбираются с его одеждой, скользит по уже обнаженным ключицам кончиками пальцев, а затем — губами, пробуя на вкус, вдыхая пряный запах молодого желанного тела.       — Сичэнь-гэ, — в голосе Хуайсана звучит нетерпение и мольба.       Сичэнь улыбается, целуя в яремную впадину, и сам начинает разоблачаться. Получается неуклюже и медленно. Но у Хуайсана, похоже, в запасе больше терпения: развязав пояс, он аккуратно убирает мешающие волосы Сичэня за спину, затем помогает снять бледно-голубые одеяния — слой за слоем. Делает это умело и заботливо, в какой-то момент почти превращая в новую игру.       И Сичэнь охотно принимает новые правила, чуть откидывается на подушки, опирается на них руками и позволяет раздевать себя, любуясь румянцем на лице, отчетливо видном даже в полумраке покоев, и плещущимся в лисьем взоре желанием. Хуайсан так невероятно красив сейчас, что нарисуй хоть тысячу портретов — Сичэню все равно было бы мало. Он жаждет выпить этот образ, впитать в себя до последнего мазка. Хочется схватить, покорить, сделать его своим, он с трудом сдерживает свое нетерпение.       Каждый слой снятой с него одежды вызывает непроизвольную дрожь: сначала от непривычного чувства прохлады, а затем от ощущения новой близости. И ответная дрожь, и полные восхищения взгляды — лучшая из наград.       Когда Хуайсан добирается наконец до нижних одежд, то не медлит — запускает под тонкую ткань пальцы и с явным удовольствием оглаживает сильные мышцы и четкие линии мужского тела. Он чуть отстраняется, желая разглядеть больше, но для Сичэня расстояние даже в пару цуней кажется слишком большим, и он снова притягивает его к себе, стремясь сделать как можно ближе.       — Сичэнь-гэ так красив, — невнятно шепчет Хуайсан ему прямо в губы, и это оказывается слишком для Сичэня, слишком для этой мучительно-сладкой игры. Подхватив его под бедра, Сичэнь одним движением переворачивается, опрокидывая Хуйасана навзничь, и накрывает своим телом.       Сил ждать больше нет никаких. Он покрывает все его тело поцелуями, гладит везде, убирая мешающиеся волосы, добираясь до самых сокровенных мест, оглаживая, зажигая кончиками чувствительных пальцев. Его поцелуи — то легкие, почти невесомые, то властные и даже грубые — метят бледную кожу, заставляя Хуайсана извиваться под ним и стонать все громче. Его тело словно драгоценный гуцинь, звучит и вибрирует, откликаясь на каждое прикосновение, и Сичэнь, не желая сдерживаться, извлекает из него новые прекрасные звуки: хрипы, стоны и мольбы: «Еще!»       Это так сильно, так горячо, почти на грани. И когда терпеть уже почти невозможно, Хуайсан легко и почти незаметно перехватывает контроль: прижимает плоть к плоти, обхватывает влажными от обоюдного желания пальцами пальцы Сичэня и начинает ласкать, окуная в огонь, позволяя жаркой неге поглотить их обоих. Сичэнь вторит его движениям, ловит поцелуями сиплые стоны и прерывистое тяжелое дыхание, наслаждение выталкивает их за грань реальности, погружает в пульсирующую красоту, затягивает в невозможные глубины — до самого конца, до предела. И уже нет ни звуков, ни образов. Остается лишь взаимный восторг тел, разделенная на двоих волна огня, и вспышка, почти рвущая их грудные клетки нестерпимым удовольствием. А за ними — тягучая пряная влага, и капельки пота на шее солонят пересохшие губы.       Сичэнь нежно сцеловывает последний тихий стон и неотрывно глядит Хуайсану в глаза.       «Зачем ты смотришь на него?»       «Затем, А-Яо, что проще умереть, чем не смотреть».