Весна для Лань Сичэня

      Сердце Сичэня при этих словах обрывается.       Не Цзуин не говорит больше ничего, Хуайсан буравит его темным взглядом, и Лань Сичэнь наконец делает знак, чтобы его увели.       — Вина старейшины Не Цзуина в попытке покушения на главу Цинхэ Не Хуайсана считается доказанной. Преступник передается в руки своему клану для суда. Клан Гусу Лань приносит извинения главе Цинхэ Не за то, что преступление было совершено на его территории, — объявляет он и на несколько мгновений склоняется в ритуальном поклоне. — Лучшие лекари Облачных Глубин позаботятся о здоровье нашего младшего брата.       — У Цинхэ Не нет претензий к ордену Гусу Лань. Благодарю эргэ за заботу и помощь в поимке преступников, — Хуайсан возвращает не менее церемонный поклон, но Сичэня настораживает его бесстрастное лицо и особенно взгляд… Когда-то этот взгляд преследовал его в кошмарах. Но раньше он видел в нем лишь ненависть, теперь же замечает отголоски боли, и это вдруг кажется куда более страшным.       — Брат, давай обсудим все в ханьши, — говорит он тише.       Хуайсан кивает, но явно занят собственными мыслями, и Сичэнь, ненавязчиво придерживая под руку, выводит его из миньши. Тот, очнувшись от раздумий, в знак благодарности мимолетно касается его плеча. Из темницы глава Цинхэ Не выходит решительным и непривычно мрачным. Он следует за Сичэнем нога в ногу, неспешно и важно, как принято в Облачных Глубинах. Раздает на ходу краткие распоряжения следующим за ним подчиненным: воинам — объявить немедленный сбор и сообщить о срочном отбытии, старейшинам — остаться и позаботиться о делегации.       — Надо проследить, чтобы все торговцы добрались до дома без происшествий. Многочисленная процессия без поддержки заклинателей может привлечь ненужное внимание охотников за чужим добром. Безопасность старейшин не менее важна. Обеспечьте. Мы выдвигаемся в ближайшее время, будьте готовы, — добавляет он уже у входа в ханьши и, закончив с указаниями, отпускает своих людей чуть заметным движением веера в левой руке.       — Как будто и не ранен вовсе, — Вэй Усянь, конечно, не в силах молчать слишком долго, потому не удерживается от восхищенной реплики.       Сичэнь при этих словах невольно бросает взгляд на поврежденную руку и подавляет вздох. В груди болезненно щемит: отчаянное, яркое чувство, для которого сейчас не место и не время.       В прохладном ханьши они уже привычно остаются вчетвером, только в этот раз, в отличие от предыдущих встреч, в воздухе невидимым гнетом летает мрачное настроение.       — Хуайсан, ты точно сможешь добраться до Цинхэ на сабле? — за закрытыми дверями ханьши Сичэнь позволяет себе высказать свои опасения. — Не забывай, ты ослаблен после ранения, а путь предстоит неблизкий.       — Эргэ, ты слышал слова предателя. Нечистая Юдоль в опасности. У меня есть подозрения о том, кто еще замешан в готовящемся бунте, но не знаю, насколько все плохо. Вести, которые приносил мой человек, противоречивы. Единственное преимущество, которое у меня есть на данный момент — это скорость. Чем быстрее я вернусь, тем меньше шансов будет у бунтовщиков.       Лань Сичэнь вздыхает. Его побратим прав. И, что хуже всего, вмешательство Гусу в такой ситуации недопустимо. Едва встав с колен, Цинхэ не должен почувствовать себя вновь вассальным кланом, а именно так заклинатели и воспримут личную поддержку главы клана Лань. Репутация Хуайсана как правителя снова будет уничтожена, и бунтовщикам это окажется только на руку.       — Мы полетим с Не-сюном, — заявляет вдруг Вэй Усянь, и дышать сразу словно становится легче: всего несколькими простыми словами он нашел самое лучшее решение.       — Мгм, — привычно соглашается Лань Ванцзи. — Долг Верховного Заклинателя — поддерживать законную власть во всех землях Четырех Великих Кланов, — и в его устах это звучит одновременно и формально и искренне.       — Не беспокойся, Лань Сичэнь, — продолжает Усянь. — Мы присмотрим, чтобы Хуайсан не упал с сабли и благополучно добрался до Цинхэ.       — Между прочим, я отлично летаю, Вэй-сюн! — фыркает Хуайсан и впервые после покушения улыбается: ему явно приходится по душе предложение Вэй Усяня.       — Какая удача, — ерничает в ответ Старейшина Илина, ничуть не смущаясь, и уже серьезнее продолжает: — Поддержка Верховного Заклинателя остудит многие неразумные головы. Да и моя репутация кое-чего стоит. Ну а тем, кто не остынет, придется, как это ни прискорбно, попрощаться с жизнью. Впрочем, я лично скорбеть не собираюсь, уверен, что и Не-сюн не станет.       — Все же я настаиваю, чтобы перед полетом лекарь Лань Лунцзи осмотрел тебя еще раз, — вмешивается Лань Сичэнь, хотя мысль, что в Нечистой Юдоли рядом с Хуайсаном будет брат со своим супругом, его немного успокаивает.       — Попросим у лекарей какое-нибудь снадобье для придания сил, — подхватывает Вэй Усянь, — я сотворю усиливающий талисман, и с ним Не-сюн сможет без перерыва облететь хоть всю Поднебесную, если пожелает.       — Благодарю Верховного Заклинателя и его супруга за поддержку, — склоняется Хуайсан почти безупречно, насколько позволяют ему раны, но в голосе слышна ирония в адрес старого приятеля.       — Не будем тянуть, — неугомонный Старейшина Илина, не тратя времени на церемонии, делает шаг к дверям, и Ванцзи, конечно, следует за ним.       — Ступайте, — кивает им Сичэнь, — как только талисманы будут готовы, опробуем их. Но сначала пусть Лань Лунцзи оценит их действие. ***       — Выздоровление будет быстрым, но сил у главы пока недостаточно, — выносит вердикт Лань Лунцзи, едва заканчивает повторный осмотр. Хуайсан осторожно натягивает на себя рубашку под испытующим взглядом лекаря. — У меня есть снадобья, которые могут укрепить его дух, а господин Вэй Усянь, насколько я понял, обещал умножить их действие с помощью своих талисманов. Но даже самое сильное лекарство не даст мгновенного результата, а принцип действия упомянутых талисманов мне не ясен. Я предпочел бы их сначала проверить, но раз времени нет, необходимо, чтобы глава клана Не был под наблюдением во время их действия.       — Я справлюсь, — кратко отвечает на это Хуайсан.       — Конечно, брат, — поддерживает его Лань Сичэнь и снова поворачивается к врачу, — вы абсолютно правы, господин лекарь. Мне крайне важно исключить возможный риск для здоровья главы Цинхэ Не. Как только Вэй Усянь принесет свои талисманы, мы опробуем их прямо здесь, под вашим присмотром. Также прошу вас сопровождать моего побратима до самого прибытия в Нечистую Юдоль, и оставаться там столько, сколько будет необходимо. Хуайсан, пожалуйста, не возражай. Гусу Лань по-прежнему несет ответственность за твою безопасность. Что же касается духовных сил… думаю, что тоже смогу оказать некоторую помощь.       Коротким жестом он отпускает лекаря, и как только тот уходит, садится рядом с побратимом, почти соприкасаясь коленями. Такая близость однозначно считается неприличной, но Сичэню до боли хочется сейчас прикоснуться к А-Сану, побыть еще немного наедине. Он не может не думать о том, что ждет его в Нечистой Юдоли и чем обернется бунт, созревший в головах самых доверенных людей главы Цинхэ Не.       Не скрывая своей озабоченности, он заглядывает Хуайсану в лицо и осторожно накрывает его руки своими:       — А-Сан, чем помочь тебе? Мои воины могут…       Но Хуайсан качает головой:       — Не стоит, эргэ. И сопровождение лекаря тоже вовсе не обязательно.       — Пожалуйста, брат, я хочу быть уверен в твоей безопасности. Я бы хотел сделать для тебя больше… Просто скажи.       — Я благодарен тебе за твою заботу и прошу не обременять себя лишней тревогой. Вот только, к сожалению, не успею принести свои извинения за поспешный отъезд другим кланам…       — Не переживай, я возьму это на себя, вопросов не будет. За своих оставшихся людей тебе тоже нет нужды беспокоиться: я лично позабочусь, чтобы их отъезд прошел гладко. Хочу задать тебе еще один вопрос, — Сичэнь чувствует себя неловко, зная, что спрашивает сейчас об очень личном, но он должен знать наверняка: — Твои обмороки…       — Их больше нет, — спокойно отвечает Хуайсан, — давно нет. Мое золотое ядро помогло избавиться от старого недуга. Сичэнь-гэ, тебе не надо волноваться…       — Надо, — он мягко улыбается и голубыми искрящимися струями запускает сквозь пальцы ци, предельно деликатно делясь силой, направляя ее к ранам, оставленным осколками смертоносного заклинания, — и буду. Если тебе что-то понадобится, знай…       — Я знаю, эргэ, — дыхание Хуайсана на мгновение сбивается от вливаемой в него ци, он делает длинный вздох и подается ближе.       — Не хочу тебя терять, — шепчет ему Сичэнь в самые губы: признаться оказалось совсем просто, — ты нужен мне всегда, рядом.       — Не потеряешь…       Хуайсан хочет сказать еще что-то, но прикосновения оказываются сейчас важнее слов. Он прижимается сильнее, встречает поцелуй губами и языком. Одно осторожное касание мгновенно сменяется полыхнувшей страстью, волной огня пробежавшейся по их телам. Лань Сичэнь обхватывает Хуайсана крепче, усиливает поток ци и отдается поцелую с несдерживаемой жадностью: одна мысль о том, что они не увидятся теперь много дней, приводит его в странное отчаянное неистовство. А горячее тело в одной тонкой рубашке под его ладонями, как бывало лишь в их редкие тайные встречи, заставляет сердце биться быстрее. Он с трудом разрывает долгий глубокий поцелуй, но не в силах отстраниться совсем: медленно скользит губами по подбородку вниз, чуть прихватывает дернувшийся кадык, обдает теплым дыханием, наслаждаясь ответной дрожью. Это надо прекратить, Хуайсан еще слаб, ему необходимо отдохнуть перед долгой дорогой, но совсем не сразу Сичэнь размыкает объятия. Еще долго после этого он не отпускает его рук и, ощущая на губах вкус поцелуя и волнующий аромат тела, смешанный с горьковатым вкусом лекарства, делится своей ци. ***       Солнце едва начинает клониться к горизонту, когда военный отряд из делегации Цинхэ встает за своим правителем, полностью собранный и готовый к отбытию. Лань Лунцзи, как обещал, держится верной тенью по левую руку своего подопечного. Сичэнь отмечает про себя, что, несмотря на обидное прозвище, Хуайсан все эти годы успешно поддерживал строгую военную дисциплину, принятую в Нечистой Юдоли. В окружении своих людей он выглядит уверенно и, кроме перевязанной руки, ничем не выдает своего ранения.       — Желаю удачи, — говорит Лань Сичэнь, поочередно глядя то на Хуайсана, то на Ванцзи и Вэй Усяня, то снова на Хуайсана. — Брат, береги себя. Я и воины Гусу Лань ждем от вас вестей.       Хуайсан задерживается в поклоне чуть дольше обычного и тепло улыбается, выпрямляясь, хотя взгляд совсем не радостен:       — Благодарю, эргэ…       Вся процессия по команде единым движением взмывает ввысь.       Остаток вечера и всю следующую ночь Лань Сичэнь проводит в глубокой медитации — только она может сейчас удержать его от невыносимо тревожных мыслей и опрометчивых порывов. Едва солнце золотит крыши павильонов Облачных Глубин, в ханьши наконец залетает первая бабочка-вестница с сообщением, что Хуайсан в сопровождении войска, Ханьгуан-цзюня и Вэй Усяня благополучно добрался до Нечистой Юдоли.       Лань Сичэнь извещает об этом старейшин на традиционной утренней встрече:       — На стороне нашего побратима сейчас самые сильные заклинатели Поднебесной, но мы не станем пренебрегать осторожностью и тоже будем наготове, чтобы в случае необходимости оказать всю возможную помощь. Я разошлю письма в Юньмэн и Ланьлин с просьбой о поддержке. Уверен, они в своем решении будут солидарны с Облачными Глубинами.       Теперь ожидание оказывается еще нестерпимее, но Лань Сичэню необходимо проконтролировать окончание сборов и проводы делегаций. Затем он отдает распоряжения воинам собственного клана: пусть Хуайсан противится его помощи, Сичэнь не собирается терять последнего, ставшего ему самым дорогим, побратима.       После отбытия гостей Облачные Глубины погружаются в прежнее спокойствие и тишину, от которых он уже, оказывается, даже отвык. Лань Сичэнь вздыхает: да, переговоры вышли непредсказуемо долгими и сложными, но сейчас он был бы рад окунуться в любые дела, которые могли бы отвлечь от тревожных мыслей и бесконечного ожидания. Он даже пытается прогуляться по любимому саду, но здесь его настигает такой острый приступ тоски, что приходится спасаться в бесстрастные стены ханьши чуть ли не бегством: за каждым деревом, в каждом дуновении ветра и трепете молодой листвы ему чудится Хуайсан. Это превращается в настоящее наваждение.       Вторая бабочка-вестница появляется уже после звона вечернего колокола, и Лань Сичэнь, едва ощутив прикосновение нежных невесомых крылышек к ладони, не удерживается от радостного возгласа: мятеж подавлен. Основные заговорщики схвачены, и Нечистой Юдоли удалось избежать крупных кровопролитий.       Он снова порывается лететь в Цинхэ, чтобы поздравить Хуайсана и разделить с ним триумф, и снова себя останавливает. Ожидание — настоящая пытка, которая измучивает Первого Нефрита до такой степени, что за обедом даже Лань Цижэнь высказывает беспокойство:       — Тебе нездоровится, А-Хуань?       — Благодарю за заботу, я вполне здоров, дядя. Видишь ли, — признается он с невеселой улыбкой, — я всегда считал, что моего терпения хватит на любые испытания. Но, кажется, уже не в первый раз переоценил в себе этот талант.       — Признание собственных несовершенств — это похвальное качество. Переоценить себя бывает так же опасно, как и недооценить, — поучает в силу многолетней привычки Лань Цижэнь главу своего клана, но Сичэнь благодарен ему и за поучение, и за мудрые слова: они звучат как поддержка и согревают его взволнованное до крайности сердце.       Лань Ванцзи, Вэй Усянь и Лань Лунцзи возвращаются через четыре дня, и Лань Сичэнь еле удерживает себя, чтобы не ждать их у самых ворот Юньшэня. Кажется, он в жизни не ставил себе столько запретов, сколько за эти дни, проведенные в тягостном ожидании.       По одному их виду: привычно невозмутимому Ванцзи, спокойному — лекаря и крайне довольному — Вэй Усяня понятно, что порядок в Нечистой Юдоли восстановлен быстро и при их живейшем участии.       Вэй Усянь, искря яркими впечатлениями, на месте отчитывается Лань Сичэню, не дожидаясь отдыха и трапезы. И его супруг, угадывая волнение брата, не мешает, лишь вставляет иногда пару слов в длинный эмоциональный рассказ. — Всю жизнь прожить под крылом семьи Не, пользоваться ее благосклонностью, получать все блага и предать в один миг, едва получили по носу — немыслимый позор, — возмущается бывший Старейшина Илина. — Разве это не их собственная вина, что они так легко поверили в маску Незнайки, которую нацепил на себя Хуайсан? Нацепил-то нацепил, но вышло не очень похоже. Он, может, бездельник и лентяй, но отсутствием ума никогда не страдал. Я вот ни разу не поверил в его «не знаю-не знаю». Хотя мало ли, как меняются люди за шестнадцать лет? Мог и ошибиться, конечно, но ведь не ошибся! Это я к тому, что неуважаемый Не Цзуин и его приспешники, видимо, переоценили собственные таланты, раз так легко поверили. И Яблочку понятно, что терять власть, которая задаром была у них в руках десяток лет, было обидно. Но опять же — куда глядели? Хорошо, что в заговоре участвовало всего несколько семей. Хочу обратить твое внимание, Лань Сичэнь — только старейшины.       — Я подтверждаю, — добавляет Ванцзи, — военачальники Цинхэ остались верны Хуайсану и помогли схватить бунтовщиков сразу по нашем прибытии. Не Хуайсан проводил аресты и допросы в нашем присутствии.       — А Не-сюн был весьма неплох, — снова влезает Вэй Усянь, — если б не рука, и не скажешь, что ранен. И выглядел вполне воинственно, не хуже покойного Не Минцзюэ…       — Благодарю за подробности, Вэй Усянь, брат, — улыбается Сичэнь безмятежно, словно не сходил с ума от тревоги эти четыре дня ожидания, — и соглашусь, что благородный Минцзюэ гордился бы Хуайсаном. Но дорога была долгой, вам стоит отдохнуть. И вам, разумеется, тоже, господин лекарь. Я в долгу перед вами за помощь, которую вы оказали моему побратиму.       — Это честь для меня, глава, — почтенно кланяется в ответ Лань Лунцзи, который все это время ожидает за спиной Ханьгуан-цзюня, пока на него изволят обратить внимание. — Господин Вэй Усянь описал все в точности. От себя добавлю, что заклинание, которым были нанесены ранения, оказывается, изобретено в Цинхэ и знакомо местным врачам, поэтому они в считаные часы изготовили заживляющее снадобье. В его действенности сомневаться не приходится. Когда мы покидали Нечистую Юдоль, глава Цинхэ Не чувствовал себя весьма удовлетворительно.       — Вы меня обрадовали, господин лекарь, — Сичэнь улыбается и ему, — сейчас отдыхайте, подробный отчет предоставите позже.       Лань Сичэнь отпускает их и возвращается к делам клана. Точнее, пытается вернуться, отвлечься, но мыслями все чаще уносится в Цинхэ. Неослабевающее беспокойство колет внутри, мучительный трепет преследует его ежеминутно, не давая в полной мере порадоваться благоприятным новостям. Чем больше он думает об этом, тем больше вопросов и сомнений роится в его голове. Кто будет судить заговорщиков? Станут ли их казнить? При Минцзюэ иного развития событий и представить было невозможно, но Хуайсан совсем другой и всегда выступал против кровопролития. Станет ли он рисковать и оставлять преступникам их недостойные жизни, и каково ему сейчас принимать подобные решения?       Немного погодя Сичэнь снова принимает у себя Лань Лунцзи и выслушивает уже подробный отчет о здоровье побратима, но и это не помогает Первому Нефриту справиться с тягостной тоской, что поселилась в его сердце. Он не может думать ни о чем другом, и то и дело поглядывает на стоящий в ножнах Шоюэ.       Он не обдумывает, не пытается взвесить пришедшую ему в голову безумную идею. Решение просто зреет где-то глубоко под ворохом приличий, запретов и здравого смысла.       Лань Сичэнь еле дожидается вечерней встречи в ханьши, на которую пригласил брата с супругом. Ванцзи, верно угадав его настроение, начинает разговор с того, что волнует Сичэня сейчас больше всего:       — Все заговорщики схвачены и дожидаются решения в темнице Нечистой Юдоли. Суд состоится завтра.       — Тянуть смысла нет, — встревает по своей привычке неугомонный Вэй Усянь. — Их вина очевидна для всех, и наказание за предательство может быть только одно.       — Хуайсан не приветствует смертную казнь, — хмурится Сичэнь, не в силах скрыть озабоченности.       — Ему придется переступить через свои убеждения. Нет, я предлагал ему, чтобы Лань Чжань встал во главе судейства, но Не-сюн отказался, сказав, что это внутренние дела клана, и он не может допустить вмешательства даже Верховного Заклинателя.       — Мгм, — соглашается Ванцзи.       Сичэнь вдруг понимает, что не выдержит этого — просто сидеть, ждать и не быть с Хуайсаном именно сейчас, когда тот, возможно, нуждается в поддержке больше всего. Он пытается обуздать это чувство, уговорить себя, что это эгоистично и попросту глупо. Но почему-то все эти разумные доводы не помогают. Сердце стонет от тоски и зовет все настойчивее, и Шоюэ уже откликается на этот зов — быстрее, чем приказ звучит вслух, быстрее, чем Сичэнь осознает, что готов его озвучить.       — Брат? — из водоворота нахлынувших мыслей и чувств его выдергивает удивленный голос Ванцзи.       — Лань Сичэнь, с тобой все в порядке? — с тревогой смотрит на него Вэй Усянь.       Но он сейчас слышит лишь этот зов глубоко внутри себя. Мысль о долге, о том, что нельзя — недостойно и низко — ставить личные желания выше интересов клана, гаснет, словно истлевшая курительная палочка. Что он может? Чего желает? Он — глава Гусу Лань, восстановивший из пепла Облачные Глубины, Первый Нефрит, прославленный заклинатель. Он — воин, музыкант и художник, с равным мастерством владеющий магией, мечом, кистью, гуцинем и сяо. Он — Цзэу-цзюнь, чей авторитет непреложен в землях Четырех Великих Кланов. Он, однажды давший клятву оберегать и беспечно нарушивший ее…       Лань Сичэнь решительно поднимается. Ванцзи и Усянь удивленно смотрят на него.       — Вэй Усянь, прошу меня простить. Ванцзи, я лечу в Цинхэ. Сейчас.       Если Второй Нефрит и обескуражен таким заявлением, то никак этого не выказывает. Лишь предлагает:       — Мы можем полететь с тобой.       — Не нужно. Ханьгуан-цзюнь, пока ты здесь, я буду уверен, что в Облачных Глубинах царит порядок.       — В этом сомневаться и в голову никому не придет, — поддакивает Вэй Усянь, и удивление в его глазах сменяется глубокой задумчивостью.       Лань Сичэнь кивает, но не столько в ответ Вэй Усяню, сколько самому себе. Тоска, мучившая его на протяжении последних дней, истаивает, словно хрупкий иней под лучами утреннего солнца. Он вдруг вновь обретает спокойствие и, вопреки ситуации, странную легкость. Осознание, что именно сейчас он поступает правильно, окрыляет, дарит чувство неуязвимости, делает… счастливым. Не колеблясь больше ни мгновенья, он тянется к Шоюэ. ***       Сичэнь понимает, насколько он торопился, в тот момент, когда Нечистая Юдоль вырастает перед ним в черноте ночи неприступными стенами и наглухо запертыми воротами, которые открывают лишь после рассвета.       Он думает, что имело смысл дождаться утра или хотя бы послать бабочку-вестницу Хуайсану, но на самом деле не испытывает досады — ничто не способно умалить предвкушение скорой встречи. Однако ждать не приходится вовсе. Он едва успевает сойти с Шоюэ и коснуться ногами земли, ощутив неприятные покалывания по затекшему от долгого полета телу, как ворота со скрипом распахиваются. И в них в свете факелов небольшой охраны он узнает Хуайсана.       — Сичэнь-гэ…       Лань Сичэнь мгновенно шагает навстречу и сокращает между ними расстояние, успевая придержать сложенные для приветственного поклона руки главы Нечистой Юдоли.       — Хуайсан, я знаю, что должен был сообщить… — после длительного полета и волнения от внезапно скорой встречи дыхание подводит Первого Нефрита, он не успевает закончить фразу.       — Вэй-сюн предупредил, — тихо отвечает тот и какое-то время просто смотрит. — Пойдем, — спохватывается Хуайсан наконец и жестом приглашает внутрь, — будь моим гостем.       Вэй-сюн… Теперь, по крайней мере, ясно, почему А-Сан не удивился и ждал его прибытия. Лань Сичэнь следует приглашению, разглядывая охрану. В том, что это именно охранники, а не просто слуги, сомневаться не приходится. Это разумно, учитывая недавние события.       — Я разбудил тебя…       — Наоборот, эргэ спас меня от бессонницы.       Сичэнь вновь всматривается в родное лицо. Вблизи становятся заметными бледность и круги под глазами. Он больше ни о чем не спрашивает и идет за Хуайсаном так невозмутимо, будто в ночном визите одного главы клана другому нет ничего особенного.       Едва они добираются до покоев, освещенных неяркими светильниками, Хуайсан жестом отпускает охрану, лично запирает двери и стремительно бросается в объятия Сичэня.       — Сичэнь-гэ, я не думал… не смел надеяться… что ты вот так все бросишь и прилетишь ко мне. Это неразумно и… как же твоя репутация… Мой А-Чэнь, — горячо шепчет он, целуя в губы, щеки, глаза… — Я так рад, что ты здесь…       Для Сичэня это — лучшее и самое желанное из признаний. Он был готов ко всему: долгим спорам, уговорам, даже недовольству, и, кажется, впервые счастлив от того, что так ошибался. Он подхватывает Хуайсана — легко и естественно, словно всю жизнь так делал. Целует в ответ, вдыхает его запах, обнимает гладит и чувствует, как этого мало, ужасно мало им обоим.       — Хуайсан, я… я не мог допустить, чтобы ты остался сейчас совсем один, после всего. С ума сходил, стоило лишь подумать об этом. Я знаю, что завтра здесь будет. Прости, я лишил тебя сна…       — Я не спал, — Хуайсан уже снимает с него дорожный плащ, следом за ним развязывает широкий пояс, тянет с плеч верхнее ханьфу — все это он ловко проделывает одной рукой, второй, все еще перевязанной, лишь немного придерживая. — Как только я получил известие, ждал тебя и не мог заснуть.       Сичэнь охотно поддается нетерпению Хуайсана: в свою очередь раздевает его, откидывает куда-то на пол серые одежды и, лишь дойдя до нижней рубашки, с трудом отстраняется: — А-Сан, подожди… Твои раны, твоя рука…       Но под рубашкой перевязок больше нет.       — Раны почти зажили, — шепчет Хуайсан ему в шею, и не думая останавливаться, — и рука тоже значительно лучше. Лекари обещают, что восстановят возможность двигать и чувствовать. Но, А-Чэнь, прямо сейчас я чувствую… Чувствую тебя, даже поврежденными пальцами.       И он тут же доказывает свои слова, гладя, лаская, доводя до неистовства, до сладких жарких волн по телу, до долгого глухого стона.       — Сними, сними, Сичэнь, пожалуйста, — просит он и стягивает небесно-голубые одежды, бесстыдно подаваясь навстречу ласковым ладоням и влажным губам.       И Сичэнь вновь упоенно играет на его податливом теле, извлекая чудеснейшую музыку, заставляя льнуть, выгибаться и кусать в изнеможении губы. Такой страстный, такой жаркий, такой… его. Он и сам едва не сходит с ума от прикосновений к любимому телу, еле находит в себе силы сдерживаться, памятуя о недавних ранах, стараясь скользить аккуратно по уже затянувшимся, но все еще чувствительным шрамам. Внутри него все живет, поет, вибрирует и дрожит в сладостном предвкушении.       Нет больше беспросветной тоски на сердце. Вместо нее — радость, такая оглушительная, что кажется самым чудесным из снов, и не хочется просыпаться. Сичэнь уже раз чуть не потерял А-Сана, и теперь мечтает держать в своих объятиях и не выпускать целую вечность.       Он пропускает момент, когда они добираются до кровати и полностью высвобождаются от одежд. Нетерпеливо перекидывает на плечо мешающие волосы и, наклонившись над А-Саном, совсем по-собственнически скользит ладонями по линии рёбер, живота, бедер. Задерживается на груди, ласкает нежные соски, ловит с губ тихие стоны, двигается, сладко соединяя их бедра, и гладит возбужденную плоть, ловя ладонью пряную влагу.       Он хочет большего, и Хуайсан дает ему это, сам приникая кожа к коже, двигаясь под ним, ластясь, почти мурча от удовольствия и даря ответные ласки.       Его губы — влажные и обжигающе смелые, скользят по коже Сичэня, прихватывают и изучают его тело: ключицы, шею, яремную впадинку, грудь. Здоровой рукой он сжимает широкое плечо, чуть заметно направляя, гладит. И в этой ласке столько нежности и уязвимости, что Сичэню кажется, будто сердце его сейчас разорвется. Он проводит пальцами по изувеченной руке, нежа, утешая, подносит к губам перевязанное запястье, оставляет невесомые поцелуи на виднеющихся из-под повязки кончиках пальцев, мечтая, чтобы эти поцелуи совершили чудо и вылечили его А-Сана немедленно.       Глаза Хуайсана — темные, шальные и такие глубокие, что Сичэнь падает в них, чувствуя необыкновенную, почти болезненную сладость, он словно захватчик и, вместе с тем, словно пленник. Он погружается в эти ощущения и любуется желанием, плещущимся в глазах Хуайсана. И хоть сам почти на пределе, не следует дальше, пока не слышит тихие слова, на выдохе:       — Сичэнь-гэ, пожалуйста, я так ждал тебя. Не могу без тебя. Я так хочу... стать еще ближе! Хочу тебя...       Только тогда, подчиняясь этому зову, он овладевает дарованным ему телом: осторожно, невыносимо медленно, и, едва начав, сначала замирает. Целует сливовые губы неспешно и долго, почти до изнеможения, прерываясь лишь на краткие вдохи, не позволяя сорваться в сладкий омут раньше времени.       Хуайсан — неистовый и нетерпеливый в его руках, вдруг начинает изгибаться и тяжело дыша, покрывать жадными, почти жестокими, поцелуями его плечи, шею, ключицы.       Сичэнь делится в ответ своим жаром, сжимает бёдра крепче, чувствуя ответную дрожь. Он начинает двигаться медленно, но даже эти осторожные толчки заставляют Хуайсана застонать и сорваться: он обхватывает Сичэня крепче, резко подается навстречу, почти вынуждая увеличить темп.       Это слишком горячо, за гранью возможного, и Сичэнь с низким стоном подчиняется, переходя на рваный и жесткий ритм. Он повторяет его имя — просто не в силах удержать в себе, и А-Сан вскрикивает в ответ — возбужденно, хрипло, почти безумно.       Это так сильно, и Сичэнь уже знает, что им не продержаться долго — не сейчас и не в этот раз, когда каждое прикосновение, каждый звук окунают в сладостное безумие.       Волосы мешают, падают на лицо и плечи и норовят прилипнуть к влажным ладоням. Сичэнь в тысячный раз откидывает их назад, на вспотевшую спину, не прерывая движений. Концы его налобной ленты случайно скользят по лицу Хуайсана. Тот бездумно ловит их губами, прикусывает, и золотое ядро внутри Сичэня гудит, его насквозь пробивает неудержимым потоком ци, смешивающимся с ци Хуайсана.       Он предчувствует, жаждет, но волна удовольствия все равно застаёт врасплох, накрывает его, смывая, всё, что до этого он знал о себе. Сичэнь вскрикивает — громко, несдержанно. Тело искрит, содрогается, а затем погружается в омут долгого удовольствия. Словно ярким лучом перед глазами сверкает его лента, зажатая в губах Хуайсана. Когда наслаждение отпускает, Сичэнь склоняется и накрывает его губы своими, одновременно развязывая на затылке узел, позволяя лобной ленте полностью соскользнуть и упасть на лицо Хуайсана. Теперь он пьет его стоны, как самую желанную сладость, ощущая гладкий шелк между губами.       Хуайсан стонет беспрерывно, не в силах сдержать дрожь. Он обхватывает его руку, прижимается как можно ближе, ведет ее вниз и, разрывая поцелуй, почти болезненно просит:       — Прикоснись ко мне прямо сейчас, Сичэнь-гэ. Я…       Его дыхание сбивается, и он захлебывается словами, когда Сичэнь делает именно это: скользит пальцами и ладонью по влажной возбужденной плоти, сразу задавая быстрый темп и жарко шепчет ему на ухо:       — Весна моя… Люблю.       Хуайсан вскрикивает, вцепляясь крепче, изгибается, рвано толкается бедрами — еще и еще — пока наконец не затихает в его объятиях. Лобная лента по-прежнему зажата в его губах и прохладной белизной струится по раскрасневшимся щекам.       Позже они лениво нежатся в горячей воде, которую Хуайсан предусмотрительно велел слугам нагреть и не давать остыть всю ночь. Он расслабленно откидывает голову на край бочки, избегая мочить поврежденную руку. На лбу у него красуется лобная лента, он выглядит в ней неожиданно строго, и Сичэнь, мягко обмывая его — больше нежа, чем натирая, — то и дело засматривается. Между ленивыми поцелуями и ласковым омовением он безуспешно пытается убедить Хуайсана поспать.       — Нет, Сичэнь-гэ, не проси. До рассвета осталось всего ничего. И я все равно уже не засну, лучше побуду с тобой. Мне кажется, твоя ци и твои ласки лечат меня быстрее любых лекарств.       — Я знаю, что у тебя завтра тяжелый день. Потому и приехал, — в неярком свете светильников видно, как мгновенно мрачнеет лицо Хуайсана стоило лишь коснуться тягостной темы. — Я окажу тебе любую поддержку, А-Сан, достаточно одного твоего слова… Что мне сделать для тебя? Назначить независимых судей? Судить мне самому ты не позволишь.       — Не позволю, — тихо соглашается Хуайсан, ловя за руку и перекрещивая их пальцы, — все уже решено, Сичэнь-гэ. Мятежники будут наказаны. И я вынесу им приговор лично. Наверное, после этого мне не избежать нового прозвища — Кровавый Незнайка, — с горечью добавляет он.       Сичэнь порывисто прижимает его к себе, утешающе гладит по затылку и плечам:       — Никто, слышишь, никто не назовет тебя так! В этот раз я не позволю никому даже взглянуть на тебя без должного почтения. А-Сан, подумай: Минцзюэ не пощадил бы того, кто попытался причинить тебе зло. И ты сам, — добавляет он чуть слышно, — не пощадил.       Хуайсан отстраняется и заглядывает ему в лицо с легким лукавством:       — А если вдруг главу Не станут называть вассалом Цзэу-цзюня?       Сичэнь не спешит: долгим движением он гладит его вдоль влажной спины — от шеи до поясницы:       — Ты хотел, чтобы я был рядом, и я примчался, позабыв про дела клана и все приличия. Я буду рядом столько, сколько ты захочешь. Я твой вассал, А-Сан, я самый счастливый из всех вассалов на земле.       Он тянет руку к ленте на лбу Хуайсана, трогает маленькое серебряное облачко и добавляет:       — Она твоя, как и я.       Хуайсан отвечает не сразу, задумчиво гладит в ответ пальцы Сичэня, касающиеся его лба и в конце концов снимает ленту.       Сичэнь замирает от неожиданности.       — Лань-сюну и Вэй-сюну повезло обрести друг друга, — негромко говорит Хуайсан в ответ на невысказанный вопрос, — им позволено совершать путь самосовершенствования рука об руку, как и полагается законным супругам. Но это не наша с тобой история, эргэ, ты знаешь. У нас есть обязанности, от которых мы не вправе отказываться. Скоро ты станешь Верховным Заклинателем, а это еще больше обязанностей и новая ответственность.       — Ты не хочешь…       — Хочу, А-Чэнь, — Хуайсан прислоняется губами к облачку и лукаво улыбается, — и буду. Я всегда буду помнить, что эта лента моя, и для этого мне не надо держать ее в руках. Я буду помнить, что ты теперь мой. У нас будет своя история, эргэ, твоя и моя. Ты будешь со мной сегодня, на суде. Ты будешь моим гостем — сколько сможешь и захочешь. Но даже после возвращения в Гусу, ты останешься и всегда будешь со мной — в моих мыслях днем, а по ночам — в мечтах. А я буду в твоих… А когда наступит Цинмин, мы снова увидимся в Облачных глубинах на Ежегодном Совете, где я вместе с другими буду чествовать тебя уже Верховным Заклинателем.       Сичэнь задумчиво улыбается в ответ, гладит широкие скулы, прикасается подушечками пальцев к любимым губам:       — Твои слова звучат исцеляющей музыкой, они дарят радость и утешение сердцу этого недостойного, А-Сан. Быть может, Ханьгуан-цзюнь принял поспешное решение, отдав пост Верховного Заклинателя мне, и лучшим претендентом стал бы глава ордена Цинхэ Не?       Хуайсан снова переплетает их пальцы — кажется, это действо доставляет ему особое удовольствие — и негромко смеется, утыкаясь лицом Сичэню в плечо:       — Можно ли придумать для твоего вассала долю скучнее, мой эргэ?