Весна для Лань Сичэня

      — Глава ордена Цинхэ Не приветствует Верховного Заклинателя Ханьгуан-цзюня и главу клана Гусу Лань, второго старшего брата, Цзэу-цзюня.       Облачные Глубины, утопающие в пышной зелени и головокружительном аромате цветущих садов, сравнимы сейчас с чертогами небожителей. Они снова гостеприимно распахивают свои ворота ежегодному Совету Четырех Великих Кланов, который традиционно собирается в сезон Цинмин.       Цзинь Лин впервые присутствует на Весеннем Совете в должности правителя Ланьлина. За прошедший год он заметно возмужал и обвыкся в новом статусе: гордо шествует в роскошных облачениях и сверкает расшитыми золотыми пионами. Прибывший одновременно с ним Цзян Ваньинь, не теряя времени, поздравляет шисюна и его супруга с вступлением в брак, признавая тем самым восстановленные братские узы. И всегда нахальный Вэй Усянь, выслушивая его резковатые, но искренние слова, неожиданно смущается. Ханьгуан-цзюнь, по своему обыкновению, больше молчит, но даже в привычно неподвижной позе и бесстрастном выражении лица Сичэнь угадывает незримую поддержку Усяню. А еще он видит, что Ванцзи по-настоящему рад: за супруга, за себя — за их наконец-то наступившее будущее.       Делегация Цинхэ прибывает в этот раз последней. Не Хуайсан в роскошных серебристо-серых шелках едва не затмевает золото Ланьлин Цзинь, и незримым шлейфом за ним тянется громкая слава последних политических побед. История с заговором старейшин Цинхэ уже успела стать притчей во языцех, и своевременное разоблачение преступников выглядит в глазах других кланов несомненным доказательством силы нынешнего главы Не.       Несмотря на то, что смертный приговор за попытку переворота был вынесен всем зачинщикам, включая и Не Цзуина, к их семьям Хуайсан отнесся со свойственным ему великодушием, не лишил жизни и имущества, не отправил в ссылку, а оставил в Нечистой Юдоли в неприкосновенности. В суровом Цинхэ такое решение вызвало немалое удивление, и, вопреки мрачным ожиданиям самого Хуайсана, ни в его родных землях, ни за их пределами никому не пришло в голову придумывать ему новые прозвища.       Лань Сичэнь замечает, что теперь на его побратима смотрят с должным уважением, и в очередной раз поражается тому, как сильно за последнее время изменились жизни почти каждого из них.       «Всё, как ты хотел, Чифэн-цзунь: Цинхэ снова гордится своим правителем. Гордится твоим братом, в которого ты верил и столько вложил. Гордится Не Хуайсаном».       Со всей теплотой своего оттаявшего сердца он улыбается Хуайсану в ответ на его обращение:       — Клан Гусу Лань счастлив снова приветствовать своего побратима и уважаемую делегацию Цинхэ Не. Добро пожаловать, сюнди, — и придерживает его руки, не позволяя совершить глубокий поклон.       Это грубейшее нарушение церемонии, и если кто и может позволить подобное, то только прославленный Цзэу-цзюнь, в полной мере вернувший себе свой авторитет и репутацию мудрейшего из правителей. Есть в этом действе и сакральный смысл: показать окружающим, что отношения побратимов теперь, как и должно, по-родственному близки. И кто осмелится подумать непристойное про столь похвальный союз?       — А-Сан, почему ты так задержался? Облачные Глубины давно ждут тебя… Я волновался, едва не послал людей тебе навстречу, — Первый Нефрит даже не пытается скрыть беспокойства, звучащего в голосе.       — Прости, Сичэнь-гэ, — Хуайсан улыбается, чуть прикасаясь в ответ к его рукам, — затянувшаяся гроза не дала выехать вовремя. Мы потеряли почти полдня, ожидая пока перестанет. Я торопился как только мог…       Сичэнь удерживает его ладони своими и позволяет себе несколько мгновений полюбоваться любимым.       Конечно, он замечает удивленные взгляды, слышит перешептывание приближенных, изумляющихся внезапной дружбе двух глав, которые до этой весны целый год всячески избегали личных встреч. Многие и вовсе считали, что легендарному триединому побратимству пришел конец. А внимательный взгляд Вэй Усяня Первый Нефрит чувствует буквально спиной. Но, к счастью, вопреки своей привычке, тот никак не комментирует теплую сцену между главами Не и Лань: для него и Ванцзи она неожиданностью не является.       Цзян Ваньинь и Цзинь Лин, тоже вышедшие встречать делегацию из Цинхэ, переглядываются, и Сичэнь слышит, как молодой глава Цзинь спрашивает дядю:       — Цзэу-цзюнь и Не Хуайсан вновь стали побратимами?       — Они всегда ими и были, — в своей привычно резкой манере отвечает Цзян Чэн и первым теряет интерес к взволновавшей всех теме.       Сичэнь еще пару мгновений удерживает руки Хуайсана в своих, гладит его уже совсем зажившие пальцы, зная, что длинные рукава церемониальных одежд скроют от любопытных глаз их секрет. Едва заметно наклонившись ближе, он шепчет:       — Я приготовил тебе подарок, А-Сан…       А после ловит ответный, полыхнувший горячим предвкушением, лисий взгляд. ***       Решение Ханьгуан-цзюня об уходе с высокой должности уже давно не новость в мире заклинателей, и именитые гости Гусу с редким единодушием одобряют его решение передать свой пост старшему брату.       Лань Сичэнь принимает и в свою очередь благодарит за уже официальные поздравления. Его цветущий и полностью здоровый вид ни у кого не оставляет сомнений, что тяжелые дни для Гусу остались наконец позади. Приподнятое настроение весь день царит в Павильоне Церемоний, да и во всех Облачных Глубинах, и даже скорая разлука с Ванцзи не в силах омрачить счастливое настроение Цзэу-цзюня.       Обязанности Верховного Заклинателя и хозяина Великого Совета не отпускают Первого Нефрита до позднего вечера, но он не чувствует усталости.       Восседая во главе торжественного зала, он благосклонно улыбается высоким гостям, ведет светские разговоры и спрашивает о делах кланов, проявляя глубокую осведомленность. Вступает в долгий разговор с Цзянь Ваньинем, в который включается и молодой глава Цзинь. Для него первый год правления выдался нелегким, и Цзэу-цзюнь внимательно выслушивает новости от племянника, раздумывая над тем, как лучше помочь неспокойному нынче Ланьлину, а после поворачивается к главе Цинхэ Не:       — Хуайсан, как идут дела с охраной Лохэ? Действуют ли регулярные посты?       Не Хуайсан в ответ любезно улыбается, роскошный шелковый веер мерно покачивается в руке:       — Всё складывается наилучшим образом, эргэ. Все кланы соблюдают договоренности, которые мы заключили. Мне докладывают, что первые отряды уже приступили к патрулированию и предотвратили несколько разбойных нападений на торговцев. Что же касается самой Лохэ, то мои люди постоянно проверяют ее русло: угрозы затопления, к счастью, нет.       Первый день Совета длится до самого вечера, пока наконец главные озвученные вопросы не находят решения. И гости, покидая торжество, хвалят справедливый и милосердный характер нового Верховного Заклинателя.       Когда же все церемонии заканчиваются, и наступает час Собаки, Сичэнь еще чуть медлит, уговаривая сердце не биться столь сильно, а затем под покровом глубоких сумерек приходит в павильон «Шепот Трав», чтобы снова, после невыносимо долгого перерыва, окунуться в свою весну.       Хуайсан уже ждет его — в том самом, подаренном ему алом платье, с прихотливо уложенными волосами и искусно подкрашенным пудрой и тушью лицом.       Красуясь, он делает несколько грациозных поворотов, медленно поднимая над собой руки, и кокетливо выгибается, но, не дождавшись звуков гуциня, удивленно замирает:       — Ты не сыграешь мне?       Лань Сичэнь не в силах отвести влюбленных глаз: Хуайсану удивительно идет выбранный цвет — он всегда это знал и мечтал увидеть на нем, в каждом сне грезил этой порочной фантазией. Но сейчас, когда наконец это происходит, Сичэнь чувствует, что вот-вот ослепнет от переполнившего его восторга. Невозможно не очаровываться соблазнительной фигурой, облаченной в давно вожделенный алый, и не сгореть в огне любимых глаз. Однажды он нарисует его таким… обязательно… А прямо сейчас он готов поддаться соблазну сливовых губ и пить с них ни с чем не сравнимую сладость тихих стонов целую ночь напролет.       Сичэня обдает нестерпимым жаром. Как он выдержал эти дни без своего А-Сана? Словно заново прожил бесконечно долгую, тоскливую зиму.       Один судорожный вздох — и он стремительно хватает Хуайсана за плечи, прижимает к себе и яростно целует, мгновенно теряя остатки самообладания, с готовностью отдаваясь неудержимой горячей волне, растекающейся по телу.       Хуайсан беззвучно ахает и в первый момент даже теряется от такого напора. Однако быстро заражается этим огнем и отвечает с не меньшей страстью. Одной рукой он зарывается в волосы, схваченные венценосным гуанем, второй хватается за плечи, будто боясь упасть. Но через несколько первых, самых отчаянно-страстных мгновений все же отстраняется и шепчет, удивленно заглядывая Сичэню в глаза:       — Эргэ, постой… Этот наряд… Разве ты не хотел увидеть его на мне?       — А-Сан, я так скучал, — шепчет Сичэнь, уже стягивая алую ткань с его плеч и почти разрывая редкий дорогой шелк подрагивающими от нетерпения пальцами, — так ждал тебя…       — Я тоже ждал, — задыхается от наслаждения Хуайсан, с готовностью сдаваясь его безудержной страсти. Он принимает жаркие ласки и сам прикасается все смелее, заставляя Сичэня стонать и терять последние остатки терпения, которое сейчас не имеет никакого смысла. Он торопится раздеть его: стаскивает праздничное голубое ханьфу, ловко развязывает широкий кушак, высвобождает из нижних одежд. Погружается в их общий жар, близость тел, бесконечно долгие, глубокие поцелуи, откровенные ласки, такие властные, что удовольствие уже граничит с болью. Но Хуайсан и не думает жаловаться, лишь чуть сдвигает брови и беспомощно выдыхает, почти не выдерживая столь яркого возбуждения. — Сичэнь-гэ, не отпускай меня, держи крепче…       Сичэнь и не думает отпускать, без сожалений срывает мешающую ткань, рвет изящную юбку и спускается ниже, покрывая влажными поцелуями чувствительную кожу, пылающую под его прикосновениями, до тонкой линии темных волос, а затем к паху.       Хуайсан вздрагивает под его поцелуями, его взгляд мутнеет, а дыхание становится тяжелым. Он следит за действиями Сичэня, чуть прикусывает припухшие и совсем темные от поцелуев губы и сладко стонет:       — Хочу тебя, Чэнь-гэ.       Сичэнь вскидывает взгляд, наслаждается открытым, таким уязвимым видом своего А-Сана и снова ведет ладонями по разгоряченному телу — вверх по животу и ребрам до нежных темно-розовых сосков, затем спускается обратно, крепко обхватывая узкие бедра. Он тянет Хуайсана на кровать, и когда тот послушно усаживается, раздвигает ему ноги и сам опускается на колени.       — Сичэнь-гэ! — Хуйсан почти захлёбывается от первого, такого интимного, прикосновения, выгибается всем телом и безуспешно пытается сдержать очередной стон.       Тот вместо ответа снова касается твердой плоти. Теперь он не спешит, желая в полной мере прочувствовать вкус своего любовника. Мягко скользит губами, изучает влажным языком и невесомо дразнит, вызывая беспомощные вздохи:       — Эргэ…       Хуайсан дрожит, выгибается, хватаясь руками за простыни, стонет, пытаясь не быть слишком громким, и без конца облизывает свои пересохшие губы. Пальцы Сичэня превращают его в напряженную струну, вибрирующую под его откровенными и смелыми ласками.       Сичэнь и вправду играет — совершенно новую мелодию на его теле: и сам незаметно для себя увлекается, меняет ритм, глубину и интенсивность, чтобы добиться прежде не слышанных им звуков — нового звучания их запретной, и от того, еще более сладкой, страсти.       Его до головокружения восхищает отзывчивость Хуайсана: откровенная реакция тела, несдерживаемое удовольствие. Словно бы Хуайсан снова танцует, только на этот раз в его объятиях, подчиняясь не мелодии, а его рукам и губам. Но ни один самый грациозный танец не сравнится с движениями, которые тот не в силах контролировать. Он подается навстречу, стонет громче и бесстыдней, вибрирует в его руках и шепчет признания, от которых голову Сичэня просто ведет. Вид Хуайсана, такого трепещущего и распаленного ласками, заставляет терять рассудок от силы собственного возбуждения и стонать в ответ.       Он не думал, не планировал этого, не загадывал ублажить Хуайсана столь непристойно и откровенно, но теперь не остановится ни за что. Тем более, что Хуайсан уже на самом краю, вцепился ему в затылок рукой и, похоже, не помнит себя от наслаждения. Еще несколько движений — верно взятых нот, дрожание струн, и мелодия страсти звучит в задохнувшемся стоне А-Сана, ей вторят резкие инстинктивные движения его бедер и горячие капли, текущие по его бедрам. Сичэнь любуется им таким — утонувшим в абсолютной неге, раскрасневшимся, уязвимым и невероятно красивым. Он видел за свою жизнь немало прекрасных картин, но не было среди них ни одной столь же великолепной, как выгибающийся под ним любовник. Прямо сейчас он держит в руках свою весну, свое обретённое счастье, и сам тонет в бездонном омуте наслаждения. Небеса, как же он этого ждал!       Хуайсан, сделав несколько глубоких вдохов и выровняв дыхание, не дает опомниться: внезапно придвигается ближе, целует горячие губы, пробуя с них свой вкус, и тянет на себя Сичэня, желая отдаться вновь, уже по-другому.       Сичэнь подчиняется мгновенно, да он и не смог бы противиться: собственная страсть почти невыносима. Все же он пытается быть нежным, и первое движение вглубь оказывается легче, чем было прежде. Расслабленное и еще не остывшее тело Хуайсана податливо и готово к его любви. Сичэнь сдерживается как может: меньше всего он хочет вновь увидеть боль на любимом лице, но Хуайсан вдруг сам подается бедрами навстречу толчку, ловит ритм, заставляя потерять остатки самообладания.       Это слишком. Это так много и так невыносимо хорошо, что Сичэнь громко стонет ему в плечо и уступает, отдавая контроль, позволяя взятому быстрому ритму захватить их разгоряченные тела.       И наконец снова чувствует сметающую все на своем пути жаркую волну. Остается лишь покориться ей полностью, позволить увлечь себя за край. Тело, напряженное и ждущее, перестает ему принадлежать: в момент нахлынувшего удовольствия оно тонет в бесконечной сладости ощущений. Его вселенная сжимается до тела Хуайсана, горячего и взмокшего, его громких стонов и пряного запаха их обоюдной страсти. ***       Тогда, в Нечистой Юдоли, Лань Сичэнь поделился с ним беспокойством о возможных последствиях их запретных отношений. Хуайсан какое-то время молчал, задумчиво поглаживая его по предплечью здоровой рукой, а потом вдруг хитровато улыбнулся:       «Разве связь побратимов не священна? — заговорил он лукаво и накрыл пальцы Сичэня своими. — Долг названых братьев — почитать и любить друг друга. Нам не грозят долгие разлуки, эргэ. Мы с тобой будем видеться так часто, как захотим. Кто посмеет осудить дружбу глав кланов и усомниться в ее чистоте? Мы братья для всех, А-Чэнь. Лучше покажем им, насколько крепки узы нашего побратимства. Для Гусу и Цинхэ наше сближение станет великим благом. И пусть мы никогда не сможем стать супругами, союз между нами столь же законен. Что же касается нашей спальни… Люди легковерны и видят лишь то, что им дают увидеть. Доверься Незнайке из Цинхэ: наш секрет не узнает никто». ***       Сичэнь вспоминает тот их разговор и сегодняшнее всеобщее изумление во время приветствия делегации Хуайсана. Нерушимые узы побратимства… Как дальновиден в очередной раз оказался его сюнди! Он улыбается и рассеянно перебирает обрывки лежащего под ними, безнадежно испорченного алого платья.       — Это был красивый подарок, эргэ, — смеется Хуайсан, сплетая их пальцы над многострадальным шелком и целуя в уголок губ.       Сичэнь обнимает его и тянет к себе:       — Я подарю тебе новое. Много других. И ты станцуешь мне снова… Станцуешь ведь?       — Да, — тихо отвечает тот, — если мой эргэ будет все так же меня хотеть…       Лань Сичэнь не спешит с ответом. Он заглядывает Хуайсану в лицо и снова, как в первый раз, очаровывается его редкостной, утонченной красотой: темными с хитринкой глазами, нежным румянцем на широких скулах, прихотливым изгибом сливовых губ.       Затем прижимает ближе, игриво ведет носом по щеке и вновь вовлекает в долгий чувственный поцелуй свою весну:       — Всегда, А-Сан, всегда.