Пусть кошмар уйдёт

Они всегда сидели друг напротив друга. Одни-одинёшеньки за невообразимо длинным столом. Брат и сестра. Никогда не ели, а просто смотрели друг на друга. Глаза пустые, как у мертвецов. Казалось, они могли просидеть так целую вечность, если бы девушка не нарушила тишину: — Ещё пудинга? Но тарелки их были пусты. — Нет, дорогая, я сыт, — ответил белёсый юноша. Они будто разыгрывали сценку. Такие разные! Девушка явно горячих кровей, с чёрными волосами и яркими, почти срастающимися у переносицы бровями. Сияющие мрачные глаза и лёгкий пушок под немаленьким, но таким славным носиком. Детская припухлость её черт была умилительна. Благородная бледность кожи изумительно оттеняла густые волосы. Контраст этот был уникален и привлекателен. Кричаще алые губы будто кровоточили, и были, пожалуй, самым прекрасным элементом юного лица. Брат — полное отсутствие растительности на лице, белые волосы. Этот удивительный, магический, лазурный свет волн дикого океана, когда на них падают первые лучи утреннего солнца — его глаза. Тонкие, хрупкие, андрогинные черты, отсутствие бровей и ресниц. Он бы если не мил, то крайне невинен на вид. Высокий и худой. Сестра же — полновата и миниатюрна. Он мог говорить громко и истерично — голос девушки был самым нежным и спокойным на свете. Он был неуклюжим, слегка даже дёрганым — сестра же его была размеренна и аккуратна, временами даже слишком. Тем не менее, каждый, кто видел их вместе, сразу понимал, что они родственники, причём близкие. Их что-то крепко связывало — горе ли, счастье ли, кровные узы ли… навеки. В комнате пахло стариной. Интерьер был дорогой, но вид его вызывал лишь неприятную дрожь: громадный деревянный стол, пыльные лампады, искусственные растения. Портреты давно умерших, несчастных людей — здесь бы покойников отпевать, а не трапезничать. В зале явно ощущалось присутствие смерти, от страха не каждый вошедший признался бы себе в этом. Однако страх далеко не единственное и даже не первое чувство, которое испытал бы гость неуютной обеденной — эта комната пробуждала ещё и сильную грусть. Ужасную, непреодолимую. Как войти в кабинет давно умершего отца, как найти платье погибшей возлюбленной, как откопать давний подарок пропавшего без вести друга. Неужели тому виной были лишь уродливые выцветшие цветы? Унылые старые картины? Древний лаковый стол или скрипучие стулья? А может, дело было в оранжеватом тусклом освещении? Или в двух крайне бледных, молчаливых лицах? Наконец, раздался звонкий звук приближающихся шагов. В зал ворвался, если не сказать влетел, румяный, широко улыбающийся юноша. Он ловко делал вид, что не замечает отвратительной атмосферы; а может и правда не замечал, настолько был толстокож и весел. — О-о-о, боже! Наконец-то! — а затем ещё громче: — Наконец-то! Толстокожий гость громко хлопнул в ладоши: — Я вас было потерял! Признаюсь, потерял! Он хихикнул и, достав бутыль вина, щедро наполнил свой бокал. Заливая белоснежную шёлковую скатерть, не переставал говорить: — Возможно, мне не стоило пить?! Но с вами так скучно! Простите… б… — чуть икнув, — б-о-о-же, но, правда, так скучно. Ну, где хотя бы еда? Поджав губы, игриво осмотрел хозяев. — Опять нет? Вы же видите, я толстенький, мне надо много еды. А не кормите совсем. Он расхохотался. Одинокий смех эхом разлетелся по гигантской обеденной. Даже румяному толстячку стало не по себе. Почувствовав это, Эсмеральда, черноволосая красавица, всё же мягко улыбнулась гостю. Это мигом воодушевило его. И весельчак продолжил: — Вот я одного не пойму, — икнув, — вот я использую пудру. Да, я мужчина, и я делаю это. Я укладываю волосы гелем. И, господи прости, иногда подкрашиваю брови, ресницы. Мажу губы бальзамом. А вот ваш братец? М, Кай? Кай же ничего не ответил, выглядел при этом крайне жутко; ведь ещё сильнее побледнел. Толстячок, однако, не унимался: — Ну, Кай, подкрасил бы ты хоть ресницы? При такой-то сестре? — щедро отхлебнув вина. — Или я не прав? Эсмеральда улыбнулась чуть шире. Глаза её пылали. — Да я просто чертовски пьян, — гость допил вино. — Просто с вами чертовски скучно. Как ответственный хозяин Кай вызвался проводить шатающегося гостя до комнаты. Они шли по длинному коридору, которому, казалось, не было конца. Одна стена, выходящая в сад, представляла собой огромные панорамные окна: высоченные и царственные. Через их стёкла просачивался, играя бликами, синий магический ночной свет. Такой волшебный, но такой неуютный. Он озарял их путь. Гость всё болтал без умолку: — Да, я хотел чего-то необычного. Да, я хотел чего-то новенького и, так сказать, с душком старины. Я специально тогда мужика в лесу спросил… э-э-э… мужика, который пас овец, я спросил — где остановиться, брат? Только не отель, я сказал, не гостиную, мне что-нибудь в духе, в духе, в настоящем древнем этой ж-у-у-у-ткой дереву-ш-ш-ш-кии… Э-х-х, он мне и сразу и выдал. Т-а-а-к жутко улыбнулся тогда. Но уж не жутче, чем у вас тут! Ха-ха! Ты не обижайся только, братец? Так я сразу и подумал, что это всё, постановка, иль вроде того? Что вы будто бы сценку разыгрываете? И домище этот? Ну не замок ли? А если не постанова, то что же это тогда? А-а-а? А-ха-ха-ха. Страшно тогда и подумать… Не съедите ль вы меня? А-ха-ха-х… братец… Они остановились у комнаты гостя. Кай так и не изменил своего лица. — Кай, ну скажи мне хоть что-нибудь, ну, Кай? — Уходи. Толстячок грустно опустил глаза: — Я тебе совсем не нравлюсь, да, Кай? А твоя сестрица подружелюбнее будет. Такая ласковая девушка. Как же вы с ней не похожи… Но ты мне тоже нравишься, Кай. Вы мне оба нравитесь. Мне почему-то вас до ужаса жалко, Кай. — Уходи, — Кай скривился, будто в судороге. Хихикнув, гость ушёл в свою комнату, надеясь сладко уснуть. Не стукнуло ещё и двух часов ночи, как раздался его первый вопль. Истеричный, с надрывом. Он начал кричать раньше, чем следовало; ведь хозяева ещё даже не начали своего представления. Эсмеральда лишь только вступила в мистический лунный коридор; а гость уже валялся в судорогах на полу, размазывая по мрамору пот и слюни. Несчастного так напугали и изумили одни только звуки, одни только предвестники истинного появления хозяев дома. Эсмеральда, прогнившая и ветхая, склонилась над несчастным; обдавая его тошнотворно-сладковатым зловонием смерти. Подняв взор, некогда ещё румяный юноша увидел молочные полузакатившиеся глаза и приоткрытую челюсть с синим, разлагающимся языком; после этого он бросился бежать. Падая и плача, он наткнулся на Кая. Казалось бы, нормального. Кай стоял перед гостем, как и прежде, со своим спокойным, восковым лицом — ни тени ухмылки, ни тени раскаяния. Тогда испуганный юноша хотел было вцепиться в плечи хозяина дома, хотел было взмолиться о помощи; но состояние тела Кая тут же изумило его. Плечи такие мягкие, влажные, как болотистая тина… Пальцы вмиг провалились, погрузились в них, соприкоснулись с костями… Гость было уже вновь начал вопить, но его ждало нечто более пугающее: пальцы, погрузившиеся в гнилую плоть Кая, вдруг наткнулись и на нечто живущее в нём, движущееся. Гладкое, суетливое, очень быстрое. Жуки. Несчастный отступил от Кая, нервно отряхивая мокрые пальцы. Рот Кая теперь уже был широко разинут, так, что кожа у бледных губ едва не надрывалась; светло-голубые глаза закатились в мучительном надрыве; а из раскрывшегося, словно разрезанного живота лезли волны жуков, чёрных, блестящих и крупных. Поток жуков этих усиливался, казалось, с каждым мгновением. Они струились уже и изо рта Кая, и из ушей, даже из ноздрей. Один жучок помельче силился отодвинуть чёрными лапками глазное яблоко, но у него всё никак не получалось прорваться наружу из прогнившего тела. Гость же, пребывая уже на грани безумия, начал хихикать сквозь слёзы и истерику. И тогда, не щадя бедного юношу, Эсмеральда быстро обхватила его тонкими, лишь на вид хрупкими руками покойницы. Своеобразно обнимая гостя со спины, Эсмеральда, как могла мутными глазами, подозвала Кая и тот, слегка, впрочем, помедлив, прижался к юноше спереди — так они сдерживали трепыхающегося посетителя минут десять, пока тот не был окончательно обглодан лишь на вид безобидными насекомыми.

***

— Ещё чаю? — Нет, дорогая. Они вновь сидели одни в огромной обеденной. И вновь их тарелки были пусты. В фарфоровых чашках, однако, был горячий чай. Эсмеральда чуть смочила губы в ароматной жидкости, затем изящным жестом поставила чашку на блюдце. Она внимательно наблюдала за братом. — Кай, дорогой, ты в порядке? — наконец, вымолвила девушка. Кожа над глазами Кая трогательно напряглась, он грустно сдвинул белёсые брови. — Иногда мне жаль, что мы не можем иначе. Эсмеральда мягко улыбнулась. И, поймав потерянный взгляд брата, пояснила: — Клопы, клещи, комары не переживают ведь, что не могут иначе. Возможно, сравнение с насекомыми не слишком приятно, но суть не в их мерзком воплощении, а в том, дорогой Кай, что существу нет смысла стыдиться своей природы. У нас никогда не было выбора, — на последних словах Эсмеральда уже не улыбалась. Кай не отводил проницательных глаз с лица сестры, которую так уважал. Лицо его уже не было восковым, казалось, юношу что-то терзало. — Но, Эсмеральда, — он слегка замялся, — что, если мы просто перестанем? Тут Кай, наверное, бы покраснел, если бы мог. Эсмеральда тоже слегка смутилась, но ненадолго. Свет её черных глаз по-прежнему был снисходителен: — Мы не умрём, Кай. Просто будем страдать, даже больше, чем сейчас. Хоть это и сложно представить. Девушка прерывисто выдохнула: — Ох, Кай, если бы мы только могли умереть… Брат быстро подошёл к сестре и крепко её обнял.