Пусть кошмар уйдёт

Алан сам не помнил, как вдруг оказался в старинном, блестящем лаком кабинете. Пахло деревом, книгами и дорогими масляными духами. Свет чуть заметно, лениво просачивался сквозь грузные плотные занавески. Медово-золотистая пыль парила в воздухе, лучи солнца подсвечивали её, словно играя. Духота и атмосфера дорогого благородства побеждали. Находиться в комнате не хотелось, становилось неловко, напряжение собственного несоответствия просачивалось в душу сразу же – вместе с древесным ароматом. Жар от камина заставлял кожу лица гореть, словно от стыда. Алан сбежал из обеденной, как только Эсмеральда сообщила об окончании приёма. То, что случилось во время танца – он даже не брался, не планировал разбираться в этом. Нечто потусторонне зловещее настолько пугало живой, радостный разум; что проще было сразу же забыть. После быстрой ходьбы по длинным, прохладно-голубоватым коридорам особняка Алан смог немного прийти в себя. Иногда его шаг невольно сменялся на бег, отчего становилось не по себе. В страхе тело будто само стремилось унести себя как можно дальше от непонятно-жуткого, и несчастное двигалось быстро и судорожно – само не зная куда. Добравшись до хоть чужого и неизвестного, но такого тёплого кабинета Алан выдохнул. Но осадок ужаса не уходил. В его одежду, пушистые волосы и элегантный костюм будто бы навеки вцепился этот запах – дух распада. Алан не мог избавиться от видения этих напряженно раскрытых страшных глаз, от ощущения прохладной тонкой кожи под его крепкими шершавыми ладонями. Он не мог избавиться и от неведомой ранее жалости к самому несчастному на свете, но такому ужасному созданию. – Уже закончилось? От звука чужого голоса Алан невольно вздрогнул, за что ему сразу же стало весьма стыдно. Он всё же из последних сил старался придерживаться образа сильного, бесстрашного мужчины. Но с прискорбием осознавал, что его выдержка плавно, но верно подходила к своему пределу. У глаз даже стали вырисовываться морщинки стресса – как подсветило утром зеркало – а руки уже подрагивали, словно у начинающего алкоголика. После же невероятного праздничного вечера, Алан не сомневался, ему предстояло столкнуться и с парой-тройкой новых седых волос. В полумраке кабинета чуть заметно вырисовывались острые очертания бледного Кая. Обстановка совершенно не соответствовала его силуэту: тёплая, даже чуть жаркая, освещённая камином и солнцем оранжеватая комната ни в коей мере не подходила его тонкой, белоснежной, ледяной, словно готовой растаять фигуре. Огромный гротескный камин занимал едва ли не четверть комнаты. Такой неуместно гигантский – как почти всё в этом Доме. Над ним возвышались, казалось, бесконечные полки одинаковых коричневых книг в толстых кожаный переплётах. Кай, задумавшись, не спеша поглаживал одну из них – аккуратно выводил замысловатые узоры утончённо длинным пальцем. Он грустно смотрел на огонь. Как несчастный снежный юноша, будто мечтал прикоснуться к пламени или хотя бы погреть руки – но не мог, ведь сразу же бы растворился, превратившись в прохладную влагу. Глаза Кая казались крупнее обычного, и оттого лицо выглядело совсем кукольным. Нос чуть заострился. Видимо, так на нём отражаются оттенки крайней грусти – подумал тогда Алан. Кукольность Кая и пугала, и умиляла одновременно. Всё зависело от пересветов огня, таких переменчивых. Когда языки пламени падали на его черты особенно явно, словно поджигая их – Кай представал откровенно пугающим, очевидно застывше неживым. Но когда огонь отступал, невозможно было удержать бешеный стук восхищённого сердца – при виде настолько возвышенной красоты печально-утончённого лица. Алан сел у огня, потирая руки. Чуть приспустил тесный пиджак. Отвечать на вопрос Кая не хотелось, тишина казалась как никогда комфортной и привычной. Именно в это мгновение по неведомой ему самому причине Алан вдруг вспомнил свою первую любовь – её длинные, густые, чёрные, спутанные волосы; кричаще огромную, широкую улыбку, смелый, наглый смех. Гибкие, тонкие, очень загорелые руки. Как они обвивали его крепко-крепко, как скользили по его неопытному телу, словно дикие лианы. Он осторожно нащупал пистолет, как и всегда, для успокоения. Оружие казалось Алану Её сердцем, временами он даже чувствовал биение крови. Алану было и приятно, и жутко неожиданно вспомнить возлюбленную. Обычно внезапные мысли о ней, словно видения, предвещали смертельную опасность. Её лик, как оберег, охватывал его разум; любимая когда-то женщина приходила то ли попрощаться, то ли предостеречь. Алан не мог знать наверняка. Но густой мрак чёрных колких волос согрел его и в эти немыслимо тяжёлые, безумные мгновения – словно горячее сено. Неожиданно сопереживающий взгляд Кая вызвал смущение, тот словно умел читать мысли. Он редко смотрел кому-либо в глаза. Но его пронзительный, хоть и несчастно-невинный взгляд, настолько прожигал любого,что хотелось скрыться. – Наверное, мне лучши уйти, – прошептал Алан чуть слышно. Он посмотрел на Кая, словно загнанный зверь – снизу-вверх, сидя на диване. Руки его были сцеплены, широкая спина устало сгорблена. Такой крупный и сильный, но уставший и напуганный, он напоминал Артура. – Понимаю вас. Здесь душно, – сразу ответил Кай. Притворство непонимания Кая было настолько очевидным, что едва ли не вызвало злобу. Алан чуть сощурил сияющие глаза, не спеша рассматривая точёные аккуратные черты хозяина дома. Встревоженный, он задумался о том, что если сильно ударить Кая кулаком, тот, наверное, расколется, подобно фарфору, и не издаст ни звука. – Совсем уйти. Я думаю покинуть вас, – раскрыл Алан свою мысль, как для умалишённого. Совершенно неожиданно Кай рассмеялся. Тихо и смущаясь, казалось, иначе он и не мог. Тоже подсел к огню. Волеизъявление гостя явно оживило его. Словно размякнув, даже встряхнул головой, живо и энергично – что было совершенно ему не свойственно. – Покинуть? Как поэтично. Зачем же использовать такие слова? Кай игриво посмотрел на Алана, как озорная и чуть развязная девушка на пьяном балу. Слегка вспотевший, он уже прерывисто дышал, как после бега; так, его заторможенная восковая неподвижность вмиг сменилась на нервное возбуждение. Алан вновь сощурился. Такая сторона Кая поразила его. Дерзость и колкость не могли быть свойственны этому хрупкому, крайне робкому юноше. На мгновенье тот словно перевоплотился в свою властную, роскошно сильную, грубоватую сестру. Алан не мог сдержать улыбки, вдруг осознав, насколько они скрытно ото всех, но всё же похожи. Он вспомнил, как один мудрый человек, встреченный им также во время скитаний, однажды, уверял его, что родственники всегда похожи. И чем внешне, поверхностно они более различны в своих проявлениях, тем внутренне, истинно ближе и подобны друг другу. – Великая сила в крови, – сказал Алан, и чуть помедлив, пояснил: – Так говорил и мой отец. Мы можем избегать схожести с родными, стесняться её, закрывать глаза. Но в крови сила великая. Он не надеялся, что будет понят. И не хотел этого, будто бы разговаривая сам с собой. Ему нравилось хаотично и невнятно излагать свои мысли, ощущая чьё-то присутствие рядом. Кай для этого подходил идеально. Вероятно, не будь никого другого в комнате, Алан бы просто разговаривал сам с собой, не испытывая при этом не малейшего неудобства. На удивление, Кай задумался, медленно поднял взор к чёрному, пугающе далёкому потолку. Он находился так высоко, что возникали сомнения, а есть ли потолок вообще. Кай ответил, явно осмыслив услышанное: – Мы с Эсмеральдой действительно очень похожи. Только вот она сильнее. Раньше было иначе, – он чуть сморщился, словно собираясь заплакать: – А сейчас я замёрз и ничего не могу поделать с этим. Алана почему-то возбуждало и трогало, когда он замечал, что Каю и Эсмеральде интересно с ним. Когда удавалось выстроить с ними некоторое подобие беседы. Ведь интуитивное, подсознательное ощущение говорило ему о том, что они всё уже пережили, перепробовали, устали. Но тогда Алан, завороженный красотой, мало чего услышал и понял. Лицо Кая, вновь ярко освещённое огнём, вдруг предстало едва ли не прозрачным в своей хрупкости и аристократичной возвышенности. Взглянув на тонкий профиль, не будучи художником, хотелось рисовать. Не имея склонности к музыке, хотелось сочинить песню. Такая победоносная красота с оттенком трагизма неизбежно пробуждает возвышенное в каждом, и Алан, уставший и грустный, захотел помочь Каю, чего бы ему это не стоило. – Замёрз? Сколько же тебе нужно огня? – только и смог выдавить он, не зная, что сказать; но решив, что это всякое лучше, чем промолчать. В ответ Кай опустил и без того полуприкрытые глаза, так, что белые ресницы коснулись кожи. Волшебное сияние голубых глаз прорывалось даже сквозь веки, словно у крохотного птенца. Его брови были расслаблены, выражая крайнюю тоску. Всё это показывало ту печаль, которая граничит со смирением и почти всегда приводит к желанию скорой смерти. К прискорбию Алана это движение мимики говорило скорее о скуке, нежелании продолжать беседу. О том, что Кай предвидел каждое его слово и уже и не надеялся на интересный разговор. – Сколько бы огня не было, мне будет недостаточно, Алан, – так, Кай, однако, впервые назвал его по имени. Алан вновь поразился сам себе – насколько его это тронуло и воодушевило. Этот потусторонний, магический Замок-Дом преподносил не только кошмары в виде ходячих мертвецов, бесконечно мрачных потолков и коридоров; но и пробуждал в Алане неожиданные для него самого стороны и проявления. Он и не понимал, о чём они с Каем говорят, не осознавал и что это за комната, какое время суток, где сейчас пришедшие на приём гости; что ему, в конце концов, делать дальше. Алан выдавал первое, что приходило в голову, не задумываясь о разумности сказанных слов. Словно пьяный или потерявший всё человек. Единственное, что могло иметь для него значение – восхищение невиданной, сперва непонятой неземной красотой. – А если сгорите, вам будет недостаточно тепло? Он представил Кая в огне и это картина показалась Алану и бесконечно красивой, и ужасающей. Так ему представились и его желания – при виде подобного зрелища он бы разрывался между тягой насладиться неземным контрастом и порывом броситься в пламя, чтобы спасти. Кай же в ответ на столь странное высказывание поднял огромные глаза и словно замер, вглядываясь в лицо собеседника. Он будто бы увидел Алана впервые. И заметил что-то важное, жизненно необходимое, рот его слегка приоткрылся, а голос задрожал. Состояние, настроение его вновь переменилось совершенно внезапно – как у безумца. – Могли бы вы меня поджечь? Так, чтобы я сгорел дотла? На такое предложение сразу же последовала ожидаемо тёплая, насмешливая улыбка. Алан чуть откинул голову на диване, испытывая явное удовольствие от их игры – он предполагал, что каждый силится победить в абсурдности и неуместности реплики. Кай же, ожидая такой реакции, уже без тени стеснения вцепился в рукава Алан и жарко, бешено зашептал: – Я умоляю вас, Алан. Не знаю, не понимаю, почему не додумался до этого раньше. Наверное, из-за сестры… Но это более не выносимо. Я, правда, никак не могу… Совсем… Мы отрезали всё: и руки, и ноги, головы, кромсали туловища.. Но ничего, ничего не могло остановить этот кошмар внутри нас… – Алан коснулся шеи Кая, стараясь его остановить, но тот продолжил, уже задыхаясь: – И небо было красным. И дождь шумел. И тело моё уже лежало в сырой земле, обещая, наконец, покой… Но нет. Снова удар. И чёрная злая гниль внутри. И жар в горле. И чужая кровь во рту… Кай, словно в припадке, медленно сполз на ковёр, по подбородку его стекала слюна, а мокрые губы тряслись, словно готовясь к бешеному воплю. Он хватался то за горло, то царапал ковёр и кожу дивана, то его руки жалостливо тянулись к Алану. Невозможно было сдержать сопереживания и некоторого отвращения, наблюдая эту сцену. Однако Кай продолжил: – Я терпел и терплю. И клялся страдать вечно. Доверил всё ей и не смею жалеть об этом. Не мы виноваты, а та, кто не дал нам спокойно уйти… И теперь, что же, а сейчас мы… – Кай вновь вцепился в рукава Алана: – Но вдруг вы? Вдруг сжечь меня до пепла это выход? Загорится ли моя кожа? Я сам не решусь. Помогите мне, Алан. Впервые Кай расплакался при ком-то, кроме сестры. Сперва его глаза засияли ярче обычно, голубой цвет стал практически ослепляющим; затем белки покраснели, а брови поднялись почти неестественно высоко; и вот, он предстал перед новым человеком – рыдающий на коленях, трясущийся, изнемогающий и воющий, как забитый зверь. – Но как же я могу… – только и смог выдавить несчастный гость. Алан всегда боялся слёз. В основном, женских. Мужских он никогда и не видел. Дамы думали, что он жесток, так как всегда уходил при виде их рыданий. Но Алан просто не мог вынести этого тянущего чувства внутри. Он попросту стыдился расплакаться сам. Алан подбежал к камину и прикрыл рот, не зная, что делать. Игривый, дурашливый на его взгляд разговор привёл к совершенно неожиданном исходу. Со страхом он вновь ощутил ледяные, почти невесомые кисти на груди. Бездонные голубые планеты напротив вновь умоляли его о чём-то, чего Алан понять не мог. – Сожгите меня, прошу, сожгите… – Но я не могу сделать ничего подобного! О чём же вы просите, послушайте же сами себя. Боже мой! В отчаянье Алан обхватил белоснежную голову руками. Его крупные ладони выглядели угрожающе. Светлые локоны Кая растрепались, как перья. Мокрое лицо и безумный взгляд – теперь Кай был совершенно похож на выпавшего из гнезда птенца; а Алан казался опасным крупным хищником. В действительности же он жаждал спасти несчастного белокурого принца. И совершенно не понимая как, горячо мучался от этого. Растроганный, Алан осторожно погладил тонкие руки и дёргающиеся плечи. Он совершенно не понимал, как ещё помочь. – Но как же, в самом деле, я могу вас сжечь? – Очень просто… – начал было Кай, но затем решил просто молча указать на пламя камина. – Вы безумны? – Алан еле сдерживал слёзы, – Хотите, чтобы я предал ваше тело огню, чтобы я по-настоящему убил вас? Услышав в этом вопросе некоторую готовность, Кай будто бы воодушевился. Он вновь опустился на колени и спокойно протянув руку в огонь, весело выдал: – Сперва проверим. Алан сразу же откинул Кая от камина – словно пушинку. И вмиг ощутил слёзы на своём лице. Горькие и постыдные, они затекали в его чуть приоткрытый, жарко и судорожно дышащий рот. Алан сжимал челюсти, как мог, но в его грудь уже закралась истошная истерика, так, расплакавшись, теперь он силился хотя бы не предаться рыданиям. – Что же вы делаете, Кай? Что же будет с вашей рукой? Такой тонкий и белый, Кай казался подверженным разрушительности огня более остальных. Ощущалось, что его кожа, словно бумага, могла сгореть от одного только соприкосновения с пламенем. Это и испугало Алана. Не сразу он заметил, что очень сильно толкнул Кая, видимо, не рассчитав того, насколько сам крупнее и сильнее хозяина дома. Аристократичная худоба Кая граничила с истощением и яростный, истеричный удар Алана в грудь отшвырнул его в совершенно противоположный конец комнаты. Там Кай ударился об стол и жалко сполз на ковёр, раскинув длинные ноги. В комнате воцарилась тяжёлая и плотная тишина, как после особенно грубого оскорбления во время яркой ссоры. Жар огня в камине воспылал чуть ярче, озаряя такие разные силуэты, столь быстро сменивших своё положение людей. Алан медленно подошел к Каю, боясь взглянуть в его лицо. Не ранил ли я его? – думал он. Но Кай быстро подскочил на ноги, словно ничего и не было. Он широко улыбался, словно заведённая игрушка. Лицо блестело от слёз, а волосы растрепались сильнее прежнего. Безумно-взъерошенный, он даже потерял часть своей аристократичности. И увидев краснеющий ожог на костлявом запястье, радостно рассмеялся. – Знаете, что это значит, Алан? – Кай подошёл к Алану чуть ближе, чем позволяют правила хорошего тона: – Это значит, что у нас всё получится. Алан совершенно не понимал, что должно получиться и просто обнял Кая. Тот отстранился. Тогда Алан сказал: – Я не стану делать ничего, что навредило бы вам. И он прикрыл глаза, тяжело дыша. Рукой привычным жестом пригладил волосы, а затем зачем-то вновь нащупал пистолет. Кай заметил это и усмехнулся: – Я не стал просить бы вас, если бы не перепробовал всё возможное. Это крайняя мера. И она ужасна, как и все крайние меры. Но этим вы спасёте меня. За это мы будем любить вас вечно. Алан усмехнулся: – Не думаю, что ваша сестра будет благодарна, если я убью самого близкого ей человека. Кай же, словно опьянённый тоской и отчаяньем, повис на Алане, как влюблённая девушка: – И не думайте. Вам не нужно много размышлять, просто делайте, что вам говорят, Алан. В ответ Кай получил толчок в грудь. И молнию рассерженного взгляда. Но и это его не остановило: – У вас же нет денег, да? Вам совершенно нечем расплатиться, и это очевидно абсолютно для всех, дорогой Алан, – и воодушевлённый смущением гостя, Кай продолжил: – Вы не уйдёте отсюда, не расплатившись. Поверьте. Выходит, единственный вариант для вас – услужить нам. Алан молча направился к выходу из кабинета, и злобно обернувшись на Кая, хотел было открыть высокую царственную дверь. Она была заперта. Тогда Алан прислонился к ней спиной и выдал истерично-дрожащим тоном: – Мудрые люди просят деньги вперёд. Хотя бы часть. А немудрые терпят некоторые убытки, умиляясь своей доброте и благородству. Разве не так? Кай сел на ручку дивана, такой расслабленный и уверенный в своей правоте. В пылу перепалки, после падения его рубашка чуть соскользнула, оголив острие худого плеча. – Милый Алан. Когда вы вдруг начнёте слушать меня, может стать уже поздно. Под изгибом молочной выпирающей ключицы вырисовывалось нечто ужасное – неестественно толстое, синеватое и пугающе волнистое. Алан пару раз зажмурился, силясь прогнать пугающее видение, но это не помогло. Тогда он, ничего не говоря, тихо приблизился к Каю. – Не стану притворяться – я вовсе не силюсь спасти вас. Но если убив меня, вы обретёте шанс… Что же, я буду только рад этому, – продолжил Кай. Алан же, как завороженный, словно в тумане сна, приближался к Каю и не мог отвести глаз он невообразимо ужасного шрама. Холодный пот покрыл всё его лицо и мерзкой струйкой уже стекал вдоль спины, проскальзывая под ткань брюк. Перламутровая полоса поражала своими размерами. Прозрачная рубашка Кая, подсвеченная огнём, позволяла увидеть, насколько далеко проходили следы ужасного ранения. Кай был разрезан, как свинья на убой. Такие шрамы бывают только на покойниках – подумал Алан. Чуть погодя он заметил, что сказал это и вслух, добавив: – На мертвецах, которых хоронят в закрытом гробу. В первую минуту Кай будто бы смутился, опустил испуганные глаза на обнажённое плечо. Но сразу же собрался, злобно улыбнулся. Подскочил, подпрыгнул, встав на ноги, прямо перед Аланом, лицо к лицу. От него пахло яростью. Обнажённые в оскале зубы ярко блестели. – Пожалуй, хватит. Алан не успел открыть рта для возгласа возмущения, как его спину, даже сквозь ткань пиджака, обдало безумной болью тысячи пламенных искр. Он в ужасе потянулся руками вперёд, силясь ухватиться за что-то. Но полумрак кабинета в болезненном ужасе предстал совершенной тьмой и несчастный Алан и не понимал даже – за что ему хвататься. Он поражался этой неведомой ранее боли, такой бешеной, оглушающей. Впервые Алан не мог сосредоточиться ни на одной мысли, не мог совершить ни одного разумного действия – все его члены были скованы ужасом и агонией; неспособные спасти себя. Алан весь стал одна лишь судорога и страдание. Лишь по счастливой случайности фигура его качнулась куда-то вбок, высвободив упавшего из ловушки камина. Вне огня он чуть пришёл в себя, вдруг осознав, что до этого был попросту ослеплён болью: теперь же комната и фигура Кая предстали достаточно явно. На огромном диване хозяин дома восседал, властно раскинув длинные ноги. Он улыбался совершенно, как сумасшедший. После зрения к Алану постепенно вернулось и здравое мышление, только в этот миг он смог осознать – что это Кай толкнул его в камин. Очевидно, взял неожиданностью. Так, Алан повалился спиной в самое пламя, голова же его просто по счастливой случайности не влезла, тем самым внушительные габариты тела уже не в первый раз спасли ему жизнь. На дрожащих руках Алан попытался подняться, но с первого раза ему это не удалось. Спина вопила бешеной болью, и он боялся вообразить, что за месиво было у него там, сзади. Ощущалось только, что ткань пиджака сгорели дотла, а поднятие с ковра сопровождалась тошнотворным мокро-отлепляющимся звуком. Напуганный неведомым ранее острым страданием и смертью Алан не мог пробудить в себе злость. Хоть и понимал, что в таких ситуациях только она и спасает. Алан только и делал – что смотрел на Кая испуганно-удивлённо, как побитый верный пёс на любимого хозяина. Уже осознавший безумие этого человека, Алан всё же был совершенно шокирован произошедшим. Кай же, при более внимательном на него взгляде, не был так самодоволен и смел, каким силился выглядеть. Очевидно, он нечасто совершал подобное без сестры. Всё же был и сам напуган содеянным. Особенно явно это отразилось в его широко раскрытых глазах – когда Алан в очередной раз попытался подняться и повернулся к нему окровавленно-обожённой спиной. От увиденного Кай сам для себя неожиданно напрягся. Губы его скривились. Словно зритель в театре сморщился от излишне кровавой, неуместно жесткой сцены. Автором которой был он сам. Алан, весь согнутый и издающий похожие на рвотные позывы звуки, наконец смог подняться и сел рядом с Каем: – От таких ожогов умирают. Мне нужна помощь. – Да, – Кай сразу же направился к двери, будто радуясь возможности убежать от содеянного. – Ты толкнул меня, – всё же выдавил Алан. – А? – обернулся Кай, невинный и растерянный, как ребёнок. – Сучий выродок, ублюдок, это ты толкнул меня, – прошипел Алан сквозь яростную пену слюны. Кай растерянно развёл руками: – Конечно же, я. Тут ведь только мы вдвоём. Не верите же вы в призраков? Алан с трудом сомкнул дёргающиеся мокрые губы, они были розовато-красные. Прокушенный язык напоминал об адских конвульсиях в камине. Но Алан понимал, что обожённая плоть приносит ужасные мучения и после огня. – Вернись, – только и смог выдавить он. Кай же, как ни в чём не бывало, покорно возвратился к гостю. И встал перед ним, как солдат по стойке смирно. Своей фигурой он заслонил огонь, погрузив Алана во тьму. – Так что же? – сказал Кай, едва ли не игриво. Но Алан уже и так был погружён во мрак. Предел был достигнут. Он наставил револьвер на Кая и нажал на курок. Раздался выстрел. Кай упал. А Алан опустил голову. Бледный юноша лежал на благородном ковре, раскинув руки в стороны. Его рот был чуть приоткрыт, а волосы откинуты назад. Они оголяли по-детски гладкий, пушистый белыми воздушными волосками лоб. Рубашка его растворилась совершенно – так, что можно было наблюдать множество жирных, уродливых шрамов, расчерчивающих худое тело. Фигура Кая была омрачена крупной суровой тенью, нависшего над ней человека. Алан, горбясь и сплёвывая густую кровью слюну, навис над хозяином дома, как маньяк над извращённо убитой жертвой. На лицо Кая закапала протухшая вода из разбитой вазы, в которую попала пуля. Он сморщился, грустно сдвинув невидимые брови. Дрожащими руками ощупал тело. – О нет, я надеялся... Но вы даже не стреляли в меня. Как досадно. Алан молча убрал оружие и упал на колени, отчаянно усмехнувшись: – Просто рука дрогнула, Кай.