Пусть кошмар уйдёт

Солнечный свет мягко, осторожно погладил лицо Алана. Словно робкие прикосновения кроткой возлюбленной. Он блаженно улыбнулся, потянулся, раскинув руки на такой широкой постели – к хорошему привыкаешь быстро. Алан усмехнулся своему наглому вопросу, который едва не задал вслух: – А чего на завтрак не разбудили? Действительно иронично, учитывая, что первые дни в замке он стеснялся даже заикнуться о том, что голоден. Теперь же невольно испытывал здоровое возмущение крепкого молодого организма, стоило Эсмеральде задержать полдник хотя бы на час. Неделя пролетела незаметно, и вот уже срок пребывания в таинственном замке-доме приближался к десяти суткам; как гость Алан успел свыкнуться со странностями хозяев и позволял себе наслаждаться благами их доверчивого гостеприимства. Разумеется, он планировал покинуть их, не заплатив. Алан расхаживал по уже привычной, почти родной комнате, лениво зевал и поглаживал крепкий торс, которым не скрывая гордился. Сам себе он в этом признаться, конечно, не мог, но в глубине души надеялся, что знойная Эсмеральда вдруг ворвётся в комнату – как всегда, без стука. И сможет сквозь пелену неловкости насладиться мускулистым, чуть загорелым телом… И тогда её божественно-белоснежная кожа покроется вишнёвыми пятнами, делая девушку и дурнее, и прекраснее одновременно. Её соблазнительные губы чуть приоткроются, якобы в возмущении, а чёрные глаза запылают ярче обычного – как свидетельство воспылавшего в ней неведомого ранее огня. Алан продолжал гладить мощный торс, представляя нежнейшие руки девушки… Присел на край кровати, откинулся назад, хотел было отдаться первобытной похоти, как вдруг – в комнату постучали. Кай. Алан еле сдержался, чтобы не выдать себя громким разочарованным вздохом. Страшно возбуждённый, он был бы рад увидеть даже мужчину, но только не такого хрупкого, тощего, словно полумёртвого. Кай же тихо улыбался, скромно потупив взор. Алан никогда раньше не видел его таким: словно маленькая девочка перед первой попыткой неловкого признания. – Доброе утро? – начал Алан. – Сейчас обед, – хихикнул Кай. Что-то новенькое – подумал Алан. Однако решил продолжить в том же дерзком тоне. Всё ещё возбуждённый, он и не мог говорить иначе: – А у меня утро. И что Вы мне сделаете? Кай так и замер. Алан давно подметил, что эти двое словно пара инопланетных существ – любая более-менее сложная, саркастическая шутка могла поставить их в абсолютный тупик. Они словно что есть силы напрягались и даже пугались в таких случаях. Так что Алан всё же пожалел несчастного: – Да я шучу. Ничего не сделаете, понятно дело, это я так… – Алан поднялся с кровати и вновь потянулся, забыв, что наготу его прикрывало лишь лёгкое полотенце, – Просто не люблю, когда мне указывают, когда есть, когда спать… Я ведь уже взрослый… Кай? Кай так и смотрел туда. Между ног Алана. Словно у него самого там ничего и не было. Был в его взгляде и испуг, и любопытство. Даже восхищение. Алан смутился: – Да ладно, оба ведь мужчины, – он судорожно прикрылся шёлковой тканью, – Чего там не видали-то, а? В комнату, как нельзя кстати, вбежала Эсмеральда. Она, в отличие от брата, уделила достоинству Алана куда меньше внимания – даже окинула презрительным взором. – Что у вас тут происходит? Я сильно помешала? – не удержалась девушка и от колкости. Алан попробовал рассмеяться, якобы самодовольно, но когда Эсмеральда подошла ближе, почти вплотную – стало совсем не до шуток. Несмотря на яркую, очевидно сексуальную в своей невинности красоту, девушка производила тяжёлое, почти пугающее впечатление. Будто бы страшное, беспощадное чудовище прикрывается оболочкой юной принцессы, – подумал Алан. Вопреки абсурдности ситуации, Эсмеральда была совершенно серьёзна и, казалось, в шаге от того, чтобы вцепиться между ног Алана – болезненно и беспощадно – в качестве наказания. Растерянный гость не нашёл ничего лучше, кроме как усесться на спасительную кровать и укутаться в одеяло. Кай же удалился. Поспешно и совершенно незаметно. – Мой брат временами слаб. Надеюсь, вы не собираетесь пользоваться его бессилием? Алан боялся и слово лишнее вымолвить. Он бы совершенно не удивился, высунь Эсмеральда из под юбки кинжал и вонзи ему прямо в горло. – Не собирался… Эсмеральда ухмыльнулась, присела рядом: – Правда? Алан якобы оскорбился. На деле он прочувствовал, как девушка плавно сменяет гнев на милось, и её близость, ешё и на кровати, начинала Алана несказанно радовать. Эсмеральда приблизила лицо вплотную, так, что можно было ощутить едва уловимый аромат её румян. Она совершенно не смущалась, и Алан мысленно уже насмехался над самим собой: вишнёвые пятна стыда, приоткрытые губы праведного возмущения… конечно. Девушка процедила сквозь зубы: – Сегодня вечером у нас приём. Придут гости. На приготовления осталось не так много времени, учитывая, во сколько вы просыпаетесь. Алан только сейчас осознал, насколько дерзкой и высокомерной может быть эта аристократичная девушка. Вся интонация и выражение лица будто бы преследовали цель поставить гостя на место. И в данной обстановке Алан предпочёл поддаться. – Приём так приём, – только и смог выдавить он. Эсмеральда не спеша поднялась, платье её успокоительно зашуршало: – Костюм преподнесём чуть позже. До вечера, Алан. Обед вы тоже уже проспали. И она элегантно вылетела из комнаты, оставив Алана наедине со своими тяжёлыми, голодными мыслями. – Дадим им полюбоваться. Почему бы и нет. – Не знаю, не кажется ли тебе, что это слегка рискованно, сестра? Смех. – Что? Думаешь, его кто-нибудь у нас заберёт? И она треплет Кая за щёку, как младенца: – Никто у нас ничего больше не заберёт, никогда.

***

Алан не без гордости ощущал, что костюм ему слегка маловат – поджимал в плечах и спине. А так, выглядел он просто превосходно: а как ещё может выглядеть крупный, крепкий полудикарь, если его умыть и одеть в благородный наряд. Алан не без удивления провёл по волосам, словно всю жизнь ходил лысым – сияющая чернота костюма подчёркивала прелесть выгоревших длинных прядей. Этот жест – когда он просто приглаживал непослушные локоны. Скольких же он сводил с ума… И даже те, кто сперва морщился от жеманности и некоторой пошлости его флирта – они все, все без исключения, влюблялись в него. Глубоко. И надолго. Алан тихо рассмеялся, вспомнив, как однажды к нему воспылала даже мать его бывшей возлюбленной – которая, ко всему прочему, была против их брака. Он всё ждал, что Кай или Эсмеральда зайдут за ним, позовут спуститься к ужину. Голода уже не осталось, лишь только тоскливая тошнота – Алан не мог думать ни о чём, кроме еды. Однако отзывались и лёгкие отголоски любопытства: что за приём, кто там будет и как ему, собственно, следует себя вести. Он совершенно ничего не знал. Но Алан не переживал. В детстве ему приходилось развлекать богатых мужчин и женщин. Ему платили просто за присутствие на ярких, масштабных праздниках. Своей белозубой, широкой, чуть глуповатой улыбкой он привносил жизни в эти заседания ходячих мертвецов. Лишь с годами Алан понял, что необразованность и некоторая примитивность могут быть очень даже привлекательны. В сочетании с роскошной внешностью, разумеется. Алан испугался внезапных звуков живой музыки, словно ученик, который заметил, ушедший в сторону школы транспорт. Ему стало стыдно за проявление тревоги в такой ситуации: и что такого страшного будет, если опоздать на поганый приём. Неприятнее всего предстало осознание, что он, похоже, обязан идти на поводу хозяев, так как проживает у них совершенно без платы. Алан шустро прошёл по длинному коридору в сторону лестницы. А по ней спустился уже демонстративно медленно, как бы вразвалочку – всем своим видом показывая, что и не думает торопиться. Он ощутил облегчение, ведь сразу понял – никого в зале ещё нет. Алан почувствовал это, хотя даже не поднял глаз. Ступая по гротескно широким ступеням, тихо улыбался сам себе – обошлось без опоздания, как хорошо. Каково же было его удивление, когда перед взором предстали внушительные ряды совершенно незнакомых людей, восседающих за предлинным столом; которой едва ли всех вмещал. Ни шороха, ни звука, ни вздоха и ни выдоха. Алан не мог сдвинуться с места, поражённый видом пугающих, таких странных манекенов. Неужели Кай с Эсмеральдой действительно безумны и сообразили такую своеобразную шутку? Он стоял бы так до самого утра, не позови его Эсмеральда. Она сидела вдалеке, во главе стола. Махала рукой, как давнему другу, и весело улыбалась: – Алан, не переживайте, о вашей царской манере опаздывать все уже предупреждены. Даже восхищены в некоторой степени. Присаживайтесь, пожалуйста. – Куда? – только и смог прохрипеть несчастный, горло его пересохло. Эсмеральда закатила глаза, словно мать, уставшая от глупости любимого сына: – К мадам Уолдер. Неужели не видно единственного свободного стула? Рядом с вами. Эсмеральда вела себя капризно неискренне. Так ведут себя некоторые родители на людях, стараясь выдать себе теми, кем на деле не являются. И усиленно-агрессивно вовлекают в подобное детей, чем вызывают в них лишь растущую злобу и отвращение. Так и Алан, словно оскорблённый ребёнок, сел, куда ему было сказано. Он практически разочаровался в Эсмеральде. Даже рассердился на неё. Пылкая и эмоциональная, какой он её видел, теперь она почти что пала в его глазах – в окружении всей этой фальши. Однако вновь – Алан совершенно не мог отвести от неё глаз. Даже в столь жуткой ситуации и при столь уничижительном обращении. Даже учитывая такое надменное поведение со стороны Эсмеральды: она несомненно была самым красивым человеком из всех, кого Алан когда-либо видел. Волшебно-возвышенная,аристократично-невинная, белоснежно-душистая. Судорожно сжав руки под столом, Алан вдруг с прискорбием осознал, что убил бы за право прикоснуться к её телу. Сперва он даже подумать не мог, чтобы взглянуть на даму, что сидела рядом. От неё ярко пахло дорогой пудрой и мелом. Словно ребёнок в парке аттракционов, Алан всё же поддался соблазнительному ужасу и поднял округлившиеся от страха глаза. Есть кое-что пострашнее бешеных монстров и зияющих бездн. Существуют явления и вещи более жуткие, чем бесконечные леса и ядовитые мерзкие насекомые. Это кошмар противоестественного. Каждый человек больше всего боится столкнуться со свирепостью непостижимого. Побелевший Алан едва ли не задохнулся. Неведомый ранее кошмар предстал в образе мадам Уодлер. Можно было предположить, что уродливый, полусгнивший труп облепили воском, краской и косметикой – чтобы он стал похож на живую женщину, но вышло только хуже. На её щеках, лбу и шее красовались плохо припудренные трещины, а из-под огромного парика прослеживались синие полосы зловонной кожи. Длинные мочки жалко свисали, словно без плоти и крови. То не были уши живого человека. Хуже всего было то, что глаза мадам Уодлер вращались энергично, словно внутри она была живее всех живых: – Здравствуйте, Алан. Для меня честь сидеть рядом с Вами. Алан заставил себя посмотреть на её руки, чтобы увериться совершенно – мадам Уодлер была мертва. Вены были не тёмно-синие, но чёрные; пальцы же были иссушены не старостью, но распадом. Он невольно вспомнил одно из своих самых страшных сновидений: в том кошмаре Алану пришлось побывать в теле покойника, обездвиженным и гниющим, но при этом мыслящим и страдающим. Это длилось достаточно долго, и, проснувшись, он не мог разобраться с чувствами – испытывать ли благодарность, что это был лишь сон, или же предаться горькому недоумению. – Здравствуйте, и для меня, – наконец, смог выдавить он. И после этих слов, словно кто-то нажал невидимую кнопку, все за столом ожили. Начались громкие разговоры, шумные просьбы передать то или иное блюдо, сахар, соль, вино. Живые покойники радостно, насколько позволяли восковые лица, посмеивались друг с другом, некоторые даже шутливо поглаживали руки соседей. Одна мадам Уодлер будто бы чувствовала себя слегка неловко. Она то и дело поворачивала в сторону Алана огромные глазные яблоки, которые, казалось вот-вот вывалятся из орбит. Чуть дрожащими руками поправляли тяжёлые складки наряда и премерзко постукивала вилочкой по пустой тарелке. От неё совершенно не пахло разлагающейся плотью. И хоть это зловоние является одним из самых мерзких на свете, его отсутствие также – лишь пугало своей противоестественностью. – Позвольте налить Вам вина? – наконец, нашёлся Алан. – Благодарю, – радостно кивнула мадам Уодлер. – Может быть, и блюдо какое передать? – Благодарю, – она вновь кивнула. Алан, растерянный, предположил, что мёртвая мадам захочет утки под пряным соусом и осторожно ухватился и за тарелку, и за вино сразу. Тяжело дыша и краснея, нелепо перегибаясь через стол, он радостно преподнёс мадам бутылку. Чуть не сбил огромную вазу с пыльными цветами, но всё же справился, смог передать и утку. Только тогда он заметил, как все смотрят на него. Вновь застывшие и немые. Усмехалась лишь Эсмеральда. Несчастный Алан никак не мог понять – что же он сделал не так. От отчаянья он повернулся к мадам, но и она замерла, словно при виде неведомого ранее существа. Кто-то будто бы прошептал – “изумительно”; что ввело Алана в ещё большую растерянность. К его счастью, вскоре вновь заиграла музыка. Вот только не было видно исполнителей. Но Алана уже мало что могло удивить. Покойники за столом начинали потихоньку приходить в себя и вновь нелепо имитировать светское, якобы оживлённое общение. В это мгновение Алан осознал, что главное украшение вечера – это Он. Почему-то его это разозлило. При всём равнодушии к приёму и гостям Алана слегка будоражило ощущение всеобщего заговора и поверхностного к нему отношения. Мужчины и женщины, аристократично одетые, надушенные и неподвижные, то и дело посматривали на него – косо, тайно; словно ожидая, что же ещё он такого выдаст. Мелодия звучала изумительная. Алан поднялся. Осознал это, лишь уже возвышаясь над всеми. Мягко улыбнулся. Он склонился к мадам Уодлер: – Могу я пригласить Вас на танец? Мадам так растерялась, словно ребёнок, которого по воле судьбы совершенно случайно занесло на приём высокопоставленных лиц. Она так и смотрела на Алана, снизу-вверх, испуганно. – Ну что же Вы, мадам Уодлер? – и он позволил себе коснуться её плеча, пугающе-деревянного. Совершенно отбросив все мысли, Алан закружил восковую даму в танце. Такую неподвижную. Такую холодную. Такую несчастную в своей проклятой оболочке. Он смотрел в её чуть мутные глаза и вспоминал, как все избегали его мать – зловонную и беззубую; когда она заболела. Он держался каменных рук мадам Уодлер и видел, как несёт хоронить своего первого котёнка – воющий пятилетний мальчик. Он готов был целовать тощие лапки, хотя все твердили об опасности подцепить смертельную заразу. Алан осторожно касался талии, туго затянутой корсетом – не нарушая при этом границ и приличий. Глаза Мадам Уодлер уже не вращались, но смотрели на него потусторонне-неподвижно. В немом ужасе, она крепко сжимала плечо Алана. – Вы не спросите, где я научился так изумительно танцевать? – прозвучала его улыбка, прямо в лицо мадам. Такая смелая, открытая и яркая, как заслуженная пощёчина. Все молча наблюдали за ними. Алану не было дела. Не дождавшись ответа, он продолжил: – На этом празднике я самый разговорчивый. Так неловко. – Вы совершенно не умеете танцевать, – прохрипела мадам Уодлер. Тогда он поднял её в воздух и закружил. Он вознёс её над своей головой, как когда-то свою возлюбленную. Тонкую и хохочущую девчушку. Мадам Уодлер же оказалась гораздо тяжелее, чем выглядела. В крепких руках Алана она издала какой-то жалкий звук, не то свист, не то хрип; и когда он опустил её – мадам Уодлер была совершенно мертва. В судорожном порыве она только и успела погладить волосы Алана. Иссушенная кисть плавно сползла по светлой голове. В распахнутых глазах застыло выражение благодарности и боли. Так смотрят на уходящего возлюбленного, который всё же подарил прощальный поцелуй. Последнее сияние жизни навсегда застыло в глазах Мадам Уодлер. Дрожащими руками Алан медленно положил тело на пол. Задыхаясь, он осмотрел всех вокруг. Немое наблюдение, без тени изумления. – Вечер окончен, – раздался громкий приказ Эсмеральды.