Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      Почему за полчаса мы с Рубеном стали друзьями? Почему за четыре дня с Кайдановским мы успели подружиться, полюбить и поссориться? Внутри меня нет дружбы, любви, обиды. В руках пакет, его содержимое — мой самый странный поступок.       Рубен подробно расписал сегодняшний день. Рубен ушёл с работы в половину восьмого. «Он нэ уйдот в восэм, газпажа профайлэр. Эдь прэдпочитай сидэт в одиночэствэ».       — Я ни на что не намекаю, — говорит водитель такси, — но тут заказик неподалёку…       Из института выходит девушка — Зина. Её смена тоже закончилась. В окне на первом этаже еле горит свет — напоминает работающий телевизор.       — Извините, что задержала Вас, — протягиваю деньги и выхожу из машины.       Охранник меня узнаёт и пропускает. Одинокий ресепшен: компьютер выключен, бумаги сложены в стопки, ручки в стаканчике. Коридор: слева кабинет «Рахманова и Эдика», справа секционные. Запах старого времени приносит приятные воспоминания. Я была в институте дважды, но почему-то «этот дом» меня тянет.       «ДМН Рахманов Р.И. и ДМН Кайдановский Э.К.» — старая табличка привлекала больше. Я не стучусь, медленно опускаю ручку. Дверь с продолжительным скрипом открывается. У шкафа с книгами сидит самый умный человек на свете. Компьютер включён, монитор горит, маленькие пальцы отрываются от клавиатуры. Пожалуйста, обрадуйся.       — Здра-а-сьте, — не прохожу, жду реакцию.       Голубые глаза, подсвеченные белым монитором, смотрят в одну точку. Извини, ты работаешь, а дурочка тебя отвлекает.       — Принесли новое дело?       Давно я не слышала твой голос. Несколько недель ты не душил меня красивым тембром. Синяя форма и белая футболка. Овальные очки в тонкой оправе, дужки приглаживают короткие волосы на висках. Ты подстригся, но бороду не сбреешь. Наверное, я скучала. Вероятно, мне не хватало нравоучений.       — Принесла, но не дело.       Кайдановский показывает жестом на стул. Меня не выгоняют — он рад видеть дурочку. Я закрываю дверь кабинета и принимаю приглашение.       — Вам нужно было заболеть в другом городе, чтобы понять, как необходимо в холодную погоду носить шапку с перчатками?       — Берите выше, — расстёгиваю воротник куртки и показываю шарф.       — Вот как… — кивает. — И раздеваться не будете?       Рот приоткрыт, губы подёргиваются в улыбке. Ты скрываешь настоящие эмоции — тебе приятно.       Раздеваюсь, кладу вещи на стул Рубена:       — Так лучше? — свитшот не сравнится с ночной футболкой.       — Уже не первый раз я думаю о Вашей причёске. Ахинея лезет в голову. У Вас выбриты виски, а у меня на висках последние волосы. Соединить — и получится идеальная шевелюра.       — Мне рановато седеть, Эдуард Карлович.       — А я никогда не носил длинных волос.       — И в молодости?       — В юности волосы были жидкими и светлыми. Я устроился в институт и начал лысеть. Коллеги считали, что «новичок» не выдерживает атмосферу смерти. Через неделю я переубедил их, продемонстрировав аутопсию.       — Странный вопрос: у Вас есть вилка?       — Вилка?       — Угу. Обыкновенная.       — Да, есть, — достаёт из ящика.       — Хорошо, — шуршу пакетом, достаю небольшой контейнер. — Надеюсь, не остыло.       Как расположить к себе мужчину? Приготовь ему поесть. Это не про меня. Было мило ехать в купе и обедать за одним столом. Был прекрасен путь туда и отвратителен обратно. Кайдановский переводит взгляд с открытого контейнера на меня. Для тебя давно не готовили.       — Что, — шевелит шеей, — это?       — Картофельное пюре с куриной грудкой. Кажется, Вам нравится такое.       — К чему подобный жест? — не доверяет.       — Уже поздно, — поджимаю губы, — рабочий день подходит к концу. Эдуард Карлович, Вам охота ужин дома готовить?       — Еда разогреется в микроволновке, пока я буду превращаться из судмедэксперта в обыкновенного человека, — он берёт вилку. — Значит, картошка с куриной грудкой.       — Угу.       Он смотрит так, словно опасается отравиться. Последний вздох перед смертью, и… съедает кусочек мяса. Мужчины не начинают с гарнира.       — М-м… вкусно… — голубые глаза резко вспыхивают, — правда вкусно.       — Вас удивляет?       — Признаться, да, — насаживает на вилку второй кусок.       — Не верили в меня, — услышь разочарование.       — Не конкретно в Вас. Всегда считал, что женщина сносно готовит после тридцати.       — Осталось подождать четыре года.       Мне — двадцать шесть. Кайдановского удивляет мой возраст — отрывается от поедания картошки.       — Что Вы положили в пюре? — показывает вилкой. — Сладкое.       — Вы любите шоколадки, а я — жареную куриную грудку.       — И в чём Вы её обжарили?       — Медово-горчичный соус.       — Странно. Я ничего подобного не ощущаю во рту, — опускает тяжёлый взгляд и продолжает есть. Старается вести себя культурно, как в купе. — Рецептиком не поделитесь?       — Как Вы стали судмедэкспертом? — откидываюсь на спинку стула. — Всегда хотели им быть?       — Кем-кем, а судебно-медицинским экспертом никогда не хотел быть, — прерывается и замирает над контейнером. — Простите, я ем внаглую и даже Вам не предложил, — накалывает кусок мяса. — Хотите?       — Нет-нет. Это для Вас.       — Может, чаю?       — Как Вы стали ДМН Кайдановским? — настаиваю на своём.       — Моя мать — гинеколог, специалист УЗИ по беременности. После второго скрининга она дарила либо розовые носочки, либо синие. Таким образом мама поздравляла будущую маму, — мило, у меня намокают глаза. Я пока не готова к детям, но с удовольствием ходила бы к такому специалисту. — Мой отец — офтальмолог. Он проверял зрение и изготавливал очки. В детстве у меня не было проблем с глазами, поэтому услугами отца я не пользовался, а когда с возрастом появились боли при чтении, почему-то в голову не прошло попросить помощи у отца. Я очень жалею.       — Вы выросли в семье врачей.       — Это не определило мою судьбу. Родители не заставляли связывать жизнь с медициной. Я захотел. Почему нет?       — Вы с рождения в Москве?       — Пятьдесят шесть лет, если быть точным, — Кайдановский улыбается и отставляет пустой контейнер. — Спасибо, ужин был восхитительным, — приглаживает маслянистую бороду.       — Каким врачом Вы хотели стать?       — А я не знал, Ева Александровна, — расслабляется в кресле. Сытый, довольный «Эдик» — таким ты мне нравишься. — Я был прилежным учеником, интересовался всеми отраслями медицины, отлично учился, но понятия не имел, в какую конкретную среду влиться. На первом курсе университета нас повели в анатомический зал, где в колбах с формалином человеческие органы. Я их не увидел, — пожимает плечами. — Переступил порог, почувствовал отвратительный запах и убежал с позором. Вот Вам и студент Кайдановский.       — Не верю, — улыбаюсь, как дурочка, которой рассказывают сказку.       — Чистая правда. Именно на первом курсе я сказал себе, что никогда в жизни не буду заниматься мёртвыми. Нет и ещё раз нет. На третьем курсе начался ад — аутопсия. Первые вскрытия. Я не хотел посещать, не мог и всё. Преподаватели и одногруппники знали, что я — серьёзный и ответственный студент, но, Ева Александровна, тогда для меня вскрыть человека было невозможным. Клянусь, хотел забрать документы из университета. После грандиозного побега из анатомического зала я плакал возле гардеробной. Ко мне подошёл профессор, который не вёл у нас пары, он спросил моё имя, поинтересовался, что произошло, и сказал: «Никогда не бойся мёртвых. Помни: будучи немыми, им есть что сказать. Нас убивают живые, но вперёд ведут мертвецы». Я запомнил это на всю жизнь, как и его последнюю фразу: «Управлять мёртвыми могут не все. Это призвание — оно достаётся единицам».       — Вы управляете мёртвыми… — отличное обозначение операции с трупами.       — Я кое-как сдавал теоретические экзамены по анатомии, списывал практику и прогуливал, прикрываясь больничными. Ситуация изменилась на шестом курсе, когда нам начали преподавать судебную медицину. Я увидел профессора, который пожалел плачущего первокурсника, он сделал вид, будто мы не знакомы — правильный жест. Пять лет назад меня успокоил судебно-медицинский эксперт. После первых трёх пар нового предмета я подошёл к профессору и сказал, что нашёл своё призвание.       — Дань уважения?       — Профессор изумительно владел материалом. Тогда он казался самым умным человеком на свете, и мне хотелось быть таким же. Потребовалось шесть лет обучения, чтобы понять, кем я хочу стать. Из всей группы я один посещал факультативы по судебной медицине, и только Эдик Кайдановский стал судмедэкспертом. Ну а потом началась практика. Профессор устроил меня на работу в этот, — показывает пальцами на стол, — институт, но о себе я заявил не сразу. Коллеги, опытные и бесстрашные, видели во мне конкретного «новичка», который так и не понял, куда попал. Я пригласил их в секционный зал и на глазах у семи взрослых судмедэкспертов провёл свою первую аутопсию в клиническом институте. Коллеги изменили мнение о новичке.       — Вау… это здорово, это красивая история.       — Не знаю, кем бы я стал, если бы не всё, что произошло со мной.       — А как родители отнеслись к выбору такой медицины?       — Почему-то с гордостью. Конечно, мама хотела, чтобы я продолжил её дело, но она ни в коем случае не расстроилась, как и отец.       — Вы — единственный ребёнок в семье?       — Да, — кивает. — У меня всегда были только мать и отец. А Вы?       — Единственная девчонка в окружении троих братьев.       — О-о, Вы под защитой мужчин.       Знал бы ты, что это не комплимент.       — Расскажите о жене.       Понимаю, тема не из приятных, но мне хочется увидеть в нём мужчину. Подтвердить догадки о Кайдановском.       — Мне было тридцать пять, — смотрит на окно, — Элине — двадцать шесть, когда мы поженились. Кажется, она не ждала от меня предложения руки и сердца. Статус отношений «встречаться с девушкой семь лет» к чему-то приведёт? Но мы поженились. Она носила свободную одежду, потому что для раскопок другое не подходит. Впервые я увидел Элину в платье на свадьбе. Блондинка, худенькая, небольшого роста, зеленоглазая. Не скажу, что потерял голову, но я её любил, — монитор давно потух, Кайдановского давно не подсвечивает белый свет. — Мы прожили официально тринадцать лет. Упад приходил постепенно, — ковыряет ногтем большого пальца стол. — Командировка раз в год, потом несколько раз, а потом дай бог Элина появлялась дома трижды в год. Мы в одиночестве праздновали наши дни рождения, Новый год и вообще…       — Она хотела признания в профессии? — немного помогу. Кайдановскому тяжело говорить о несбывшихся мечтах.       — Я хотел ребёнка, — пауза. — Я мечтал о ребёнке, — смотрит на тёмное небо за окном. — В сорок лет во мне зародилось это желание. Элина говорила о неготовности, а я напоминал, что в тридцать женщине труднее забеременеть. Она просила время, с младенцем на руках можно позабыть о карьере. Я верил ей и продолжал мечтать. «В следующем году. Нет, Эдик, в этом точно нет, в следующем обязательно», — так продолжалось пять лет. Почему-то я не терял надежду в доме без жены. В один момент, когда Элина приехала после очередной командировки, я усадил её за стол в надежде снова заговорить о ребёнке, хотел уговорить её… потому что если не сейчас, уже никогда. Ей было тридцать девять, мне — сорок восемь… Элина сказала, что наш брак останавливает карьеру археолога. Ей нужна свобода, чтобы перекопать мир, а её останавливает муж дома. Вот и поговорили в тот вечер.       Она выбрала себя, а не его. Она ничего не добилась в жизни, а он перестал мечтать о ребёнке.       — Мы в разводе восемь лет, ощущение будто и не были женаты. Я встретился с Элиной перед поездкой в Мурманск и ничего не почувствовал. Я — взрослый мужчина, но мне обидно за тринадцать пустых лет.       — Ну… люди и в шестьдесят женятся, — кое-как подбадриваю.       — А я не хочу, — резко отводит взгляд от окна и сосредотачивается на мне. — Кому нужен судебно-медицинский эксперт? Поэтому я выбрал мёртвых — они пустыми прибывают в секционный зал, они априори мне ничего не дадут. Вы говорите, да и не только Вы, а все вокруг: «Судебная медицина — ужасная профессия. Там работают не люди». Вы, Ева Александровна, когда-нибудь были в ожоговом отделении?       — Нет, — сглатываю тяжёлый ком.       — Там человек лежит полностью сожжённый: без кожи, без плоти, без глаз. Он жив: дышит, мозг работает, сердце стучит. Но это уже… — голос першит, глаза блестят в темноте. — Страшно видеть не труп, а медленно умирающего. Смерть всегда страшна, непосредственно смерть. Она никогда не бывает быстрой и безболезненной. Я видел многое, я видел всякое. Боюсь ли я чего-то в жизни? О, да. Смерти, Ева Александровна, потому что знаю, что это такое.       Интересно, говорит ли Кайдановский с Рубеном на такие темы? Какого мнения придерживается Рахманов? Судебные медики — чувствительные люди, скрывающие эмоции под масками во время аутопсии.       — Что сейчас, — продолжает Кайдановский, — что двадцать лет назад, самое сложное — это вскрытие маленьких детей. Так нельзя поступать, не с детьми. Я очень долго отхожу после аутопсии. Три дня меня лучше вообще не трогать.       Ты всегда хотел ребёнка, в тебе это желание было заложено до брака с Элиной. Видеть маленький труп на секционном столе — пытка. Никому не следует видеть твоими глазами.       — Это не моё дело, но… Ян Андреевич болен?       Ян звонил Кайдановскому или приезжал в институт? Закаржецкий мне не сообщал.       — Люда, жена Яна, больна. Весной обнаружили лейкемию. Ян делает всё возможное. Я говорила ему не браться за дополнительные дела. Люде и маленькому сыну очень тяжело дома без мужа и отца.       — Я Вас понял, — отвечает резко и снимает очки. — Поэтому именно Вы поехали со мной в Мурманск?       — Это был побег. Смотрели новости? Адвоката Вайнера признали виновным по делу убийства шестнадцати человек. Лев — мой друг. Я убежала из Москвы, чтобы забыть его.       Кайдановский не узнает, какие именно чувства я испытывала к Кругери.       — И на суде не будете присутствовать?       — Молюсь, чтобы меня не пригласили.       — Если Вы переживаете за друга, то его не посадят. Вайнер — инвалид. Короткая нога не проблема, проблема — боли, которые адвокат испытывает из-за неё: поясница, спина, грудной отдел. Тюрьма не место для такого человека. Вероятно, Лев Вайнер до конца своих дней поселится в психиатрической лечебнице. Вы же понимаете, какой скандал он устроит, если его посадят за решётку? Моментально всплывут права инвалидов — очень удобно прикрываться страшными заболеваниями.       — А как же мёртвые? Как же шестнадцать трупов за его плечами?       — Никто не думает о мёртвых, Ева Александровна.       Кайдановский отвлекается, щёлкает мышкой несколько раз и выключает компьютер.       — Я училась на психолога… — смотрю под шею Кайдановского, — мне нравилось, очень нравилось. Пришлось уйти из универа в начале второго курса, потом уже не думала об образовании.       — Что произошло? — он сразу понимает.       — Я самая маленькая в семье. Старший брат — военный, средний — инженер, младший — спортсмен. У них проблемы с башками. На меня было плевать, маме важны сыновья, только папе… — прерываюсь, в носу щекотно. — В тот день братья работали, мама и папа были дома, я — на парах в универе. Какие-то дурацкие грабители залезли в квартиру средь бела дня: украли деньги, технику, мои и мамины украшения… В четыре часа мне позвонил средний брат и сказал, что… произошло. Папа защищался до конца, но от удара ножа в сердце не увернулся. Маму избили. Мне было девятнадцать. Я стояла у открытого гроба и не узнавала папу. Надо мной смеялись братья, потому что я не простилась с папой перед погребением. С тех пор у всех мертвецов одно лицо — Александра Мелина. Не могу смотреть на фотографии, даже на снимках «за 26 километров» видела в студентах папу. Это безумие. Я ужасно боюсь мёртвых.       Кайдановский поднимается с места, пожалуйста, не замечай моих слёз, и расстёгивает на себе халат:       — Наденьте, — протягивает. — В секционном зале не холодно, но, где смерть, там всегда холодно.       — Что?.. Вы же…       Кайдановский достаёт из шкафа Рубена халат: такой же по длине, но растянутый на животе, с полки забирает шапочку.       — Вот возьмите, — передаёт шапочку. — Ничего не имею против Вашей причёски, но таковы правила.       — Эдуард Карлович, — неуверенно надеваю халат.       — Не застёгивайте, просто накиньте на плечи, но волосы уберите.       — Я… я не…       — Против экскурсии по институту?       Ладно халат, но шапку-то зачем?       — Экскурсии?.. — прячу волосы.       — Безобидная экскурсия по первому этажу от ДМН Кайдановского. Когда выпадет шанс? Только Рубику не говорите, пожалуйста.       — А почему Вы без шапочки?       — Рубику не говорите, Ева Александровна, — настаивает.       Он знает, что я общаюсь с Рахмановым. Рубен проболтался во время поездки, но дальнейшее наше общение оставил втайне. Рубен был в курсе, что со временем я приму Кайдановского таким, какой он есть — я буду выше прощения.       Коридор. Справа окно под старой батареей, слева проход к мёртвым. В этот раз я не одна, а с проводником.       — Вам очень идёт шапочка, — Кайдановский смотрит сверху вниз с умилением.       — Что смешного?       — Рубик подарил мне её на прошлый Новый год, — поправляет пальцами. — Она синяя с енотиками.       — С енотиками? — прям с «енотиками»?       — Угу, у Рубика пунктик, — вытягивает руку, указывая на дальнейший путь. — Нам в ту сторону.       Кабинет позади. Иду вперёд бок о бок с Кайдановским.       — Этаж полностью в распоряжении судебных медиков, — расправляет руки, показывая на стены и стенды. — Немного странное решение, ведь первое, что видят люди, заходя в институт, — фактически смерть. Мало кто догадывается, что в кабинетах работают «доктора».       Первая арка позади.       — Мы с Яном видели, как отсюда выходила Зина с колбами.       — Да, за дверьми проводят экспертизы мёртвых тканей, костей и органов. «Гистологи мёртвых» — так мы с Рубиком их называем.       — А есть «для живых»?       — Конечно. Они на верхних этажах.       Вторая арка позади. Паркет скрипит под тимберлендами и синими кроксами. «Дверь мёртвых».       — В институте принципиально не делают ремонт? — пытаюсь отвлечься от «чёрного хода».       — Несколько лет назад делали. Здание оборудовано первоклассной аппаратурой, за которой сидят доктора, а не кандидаты.       — А почему же тут не сделали? — кошусь на кусочки обоев.       — Мёртвые не нуждаются в новизне. Нам с Рубиком и Зиной вполне хватает.       Третья арка позади. Справа туалеты, слева секционные. Чёрт, я слева от Кайдановского.       — Эдуард Карлович, Вы же не…       — Если не сейчас, то никогда.       Он проходит у меня перед глазами в коридор секционных. Не могу ступить и шагу.       — Знайте, Вы можете убежать, но я за Вами не погонюсь.       Шаг влево: вместо паркета плитка. № 1, № 2, № 3, № 4, № 5… «Секционный зал № 9». В таком месте лежал папа.       — Пора перестать бояться, — успокаивающе шепчет Кайдановский и открывает серую дверь. Щелчок выключателя — оранжевые лампы освещают помещение.       Что холоднее холода? Бетонная коробка с каменными столами и умывальниками. Если в мире существует самое серое место, оно передо мной. Кайдановский уверенным шагом переступает порог, мне ничего не остаётся, как последовать за ним.       Зал похож на готовую к ремонту комнату: светлая и вот-вот посыплется. При продолжительном рассмотрении бетон оказывается мрамором. Кайдановский прислоняется спиной к стене, даёт мне возможность привыкнуть к атмосфере. Наши белые халаты распахнуты. В зале весьма тепло, по крайней мере, мне не холодно, но вентиляция намекает, что трупы предпочитают прохладу. Огромные каменные столы на ножках. Странное сравнение: они похожи на плоские ванны. Смеситель — врачи моют мёртвых? Я близко подхожу к столу, раскрываю широко глаза при виде поперечного разреза на камне — след от пилы.       — Мы не живодёры, Ева Александровна.       В зале огромные матовые окна. Это не нора и не преисподняя, шесть столов не выглядят удручающе. Кайдановский отрывается от мрамора и проходит мимо меня в направлении пустого дверного проёма.       — Самое страшное позади, — протягивает руку.       Я подхожу к нему вплотную, но не дотрагиваюсь, смотрю в голубые глаза без очков. Приглашает в морг. Касаюсь ладони, как в автобусе — ты тёплый — и только тогда Кайдановский делает шаг назад, притягивая меня за собой.       Яркий свет, холодный. Металл. Стена. Ряд из шести квадратов. Морг.       — Это, — обводит рукой, — один большой холодильник. Первым делом мёртвого на каталке привозят сюда и кладут на полку, только потом перевозят на каталке в секционный зал. За дверью, — показывает на неприметную дверь, — хранится экипировка судебного медика — одежда, в которой проводят аутопсию. Мы заходим с Рубиком сначала в морг, переодеваемся и вытаскиваем с полки труп, — указывает мне за спину, — везём туда и приступаем к вскрытию.       Он не отпускает мою руку. От его прикосновения внутреннее «я» говорит: «Мелина, ты в безопасности».       — Откроем вторую полку? — Кайдановский делает шаг. Я упираюсь.       — Нет… нет, Эдуард Карлович…       — Всё хорошо. Успокойтесь.       — Нет… я не готова.       Пытаюсь развернуться и уйти, но меня не пускают. Кайдановский удерживает, не давая убежать: не больно, не настойчиво.       — Вам станет легче. Поверьте.       Больше не хочу бояться смерти. Она всех заберёт, включая меня, но до неё очень далеко. Продолжительный выдох ртом и перед глазами металлическая стена. Кайдановский подводит меня ко второму квадрату.       — Нет ничего страшного. Я бы никогда в жизни не показал Вам ужасный труп. Готовы? — берётся за ручку.       — Откройте не резко.       Ассоциации с архивом: Кайдановский потянет за ручку, и появятся стопки документов. Из холодильника выезжает чёрный застёгнутый мешок. До конца. До щелчка.       — Всё хорошо? — киваю. — Я открываю, — пальцы задерживаются на молнии. Закрываю воротником халата нос и рот.       Совсем молоденький парень, меньше двадцати лет. Блондин с белой кожей и закрытыми глазами. Цвет такой красивый. Я не вижу папа. Почему нет тёмных волос и щетины?       — Что с ним случилось?       — Мы не запоминаем имена, иногда возраст, чтобы не путаться, но всегда идентифицируем трупы по причинам смерти. Он скончался от инфаркта.       — Инфаркт? Он же молодой.       — Никто не застрахован от разрыва сердечной мышцы.       Разрез от вскрытия очень тонкий и аккуратно зашит. Свежие стежки. Кайдановский требователен к себе. Эту аутопсию явно проводил не Рубен, при моём уважении к нему. Такое говорить омерзительно, но парень выглядит восхитительно. Самое удивительное: тело не пахнет.       — Какой запах у смерти? — отрываюсь от рассматривания трупа.       — Множество, нет единого. Огромный диапазон от тошнотворного до сладкого.       Мой страх ушёл, Кайдановский забрал его. Он закрывает полку и оставляет в покое умершего от инфаркта парня. Я последний раз оглядываю секционный зал. Свет выключается. Кайдановский закрывает на щеколду дверь. Сегодня ночью мне не приснится кошмар. Смерть не нужно бояться, когда с тобой рядом проводник.       — Сочтите за комплимент: для меня будет честью, если когда-нибудь Вы вскроете моё тело.       Кайдановский тихо смеётся:       — Вы не умеете делать комплименты, Ева Александровна. Я не имею права проводить над Вами аутопсию.       — Почему?       — Потому что мы знакомы, я видел Вас живой. Запрещено оперировать родственников и тех, кто встречался в жизни. Это относится и к Рубику, и к Яну Андреевичу, и к Зине, и к моей… — запинается, — ко всем. Я уверен, что не застану Вашу смерть. Мне очень не хочется.       — Вот блин, и Рубен Иванович со мной не поработает?       — А Вы, я смотрю, — подходит ближе обычного, — очень расстроены данному факту.       — Было здорово работать с Вами, Эдуард Карлович. Вы хуже энциклопедии. В книгах не пишут того, что рассказывает ДМН Кайдановский.       — Но именно из книг я почерпал много знаний.       — А я не люблю книжки, предпочитаю рассказы умного человека.       — Нет, Вы не умеете делать комплименты, — отводит в сторону улыбку.       — Поработаем ещё? — я уламываю его, будто зову на свидание.       — Каким образом сработаются судмедэксперт и профайлер?       — Замечательным. Вам не понравилось сотрудничать со мной? Кстати, как думаете, кто выиграет в «Битве экстрасенсов?»       — Вы же не смотрите! — хмурится.       — Эдуард Карлович.       — Надеюсь, не Игнатенко. Очень противная дамочка!       — Так что насчёт управления мёртвыми?       — К чему Вы клоните? — ему понравилось использование словосочетания.       — С меня дела, с Вас тайны мертвецов. Конечно, Вы не экстрасенс, но мёртвые рассказывают Вам свои секреты. Ну же, решайтесь! Дело по порядку № 1 официально закрыто, все смерти ясны. А сколько ещё нас ждёт таких расследований?       Он чувствует вину за тайну студентов из Мурманска. Есть вещи, которые не следует знать. Только что Кайдановский открыл запретную истину — суть смерти, а она, в свою очередь, грандиозная.       — При одном условии, — грозит указательным пальцем, — никогда не просите меня научить Вас управлять мёртвыми. Для этого нужно как минимум отучиться шесть лет в медицинском и выбрать судебную медицину.       Я протягиваю ему руку, не отрываясь от голубых глаз:       — С Вами был здорово работать, Эдуард Карлович.       Кайдановский опускает взгляд и жмёт ладонь:       — На чём Вы приехали в институт?       — На такси.       — Подбросить до дома?       — Знаете, было бы неплохо, — а почему нет? Он катался со мной на всех автобусах в Мурманске, могу я теперь прокатиться на его машине?       — Предлагаю собираться.       Он выводит меня из секционного коридора и по пути вспоминает:       — Мне же ещё Ваш контейнер мыть!       — Чтобы он мокрый валялся в пакете?       — Я его вытру сухими полотенцами, — привычный душнила идёт рядом.       — Держите шапочку, — передаю.       — Оставьте. Считайте подарком к Новому году.       — Это Вы так отмазались, чтобы не думать, что мне дарить?       — Совершенно верно. Теперь это Ваша забота — думать, что мне подарить.       Дядя, не перегибай палку с удушением.       Кайдановский резко останавливается у кабинета:       — Мне нужно переодеться.       — Окей. Я подожду в коридоре.       — Нет, сделаем лучше, — из кабинета забирает контейнер с вилкой. — Пока я буду переодеваться, Вы помоете свой контейнер и мою вилку заодно.       — Эдуард Карлович… — опускаю плечи и запрокидываю голову.       — Да-да, — одной рукой снимает с меня халат, — воспользуйтесь сухими полотенцами в туалете. Ева Александровна, зато не будем долго ждать друг друга, — вручает грязную посуду. — Я быстро, обещаю.       Деревянная дверь закрывается перед носом. У тебя к вечеру явно поднялось настроение. Не успеваю я дойти до следующего кабинета, как из своего выглядывает Кайдановский в белой футболке.       — Ева Александровна, Вы смотрели вчерашний выпуск «Дома 2»?       Я изо всех сил пытаюсь стереть улыбку:       — На вечернем заснула. Не подскажете, что было?       — Алёна Рапунцель рассталась с Романом Макеевым, а Оля Рапунцель поссорилась с матерью из-за Черно — она поддержала Черно, а не дочь.       — Да Вы что! — делаю ошеломлённое лицо. Я смотрела вчера шоу, но мне интересна реакция Кайдановского.       — Представляете! Ну ладно, — смущается и мило улыбается, — я пошёл переодеваться. В машине расскажу.       Странный человек скрывается в кабинете. Я сломала Кайдановского.