Воздаяние

      Штаб Фатуи погружён во тьму: время довольно позднее и солнце давно пропало за линией горизонта, уступив место взошедшему над крышами мраморно-белому месяцу. Его мягкое сияние оживляло тени на фасадах и мазало серебром по густой толще снега, собравшейся в огромные сугробы из-за непрекращающейся метели. Младшие чины несколько дней пытались расчистить территорию, однако попытки были напрасны и вскоре они бросили эту затею, занявшись уборкой единственной каменной дорожки, пролёгшей от ворот до большого здания.       С одного из окон горел яркий свет – в лаборатории Иль Дотторе не прекращалась работа.       Предвестник несколько минут нервно мельтешил и игрался со скальпелем, перекручивая сталь между оплетённых ветвями шрамов пальцев, а затем резко остановился. В тот же момент все звуки стихли, не смолкло лишь тихое потрескивание работающих резервуаров с человеческими органами, да шелест шарнир старенького клона, отходящего от большой дозы снотворного на кушетке. Минуту погодя, Дотторе невесть чему усмехнулся и резко смёл со стола всё что на нём находилось. Пузатые колбы вдребезги разбились, раскрасив пол разноцветными кляксами, инструменты и детали механизмов разлетелись по сторонам, а стеклянный цилиндр с застывшим в нём сердцем превратился в кроваво-стеклянную кашу.       Дотторе изначально сомневался в том, что именно это сердце выдержит нагрузку; ещё на этапе тестов заметил, но рискнул. В итоге человеческий орган не смог напитать искусственный прототип, который должен был стать энергетическим ядром для его механизмов. Тот активировался всего на несколько минут, а после – затих и перестал отвечать на запросы. Согнувшись в три погибели, Дотторе битый час пытался реанимировать его: кропотливо перепаивал сгоревшие мосты и старательно отлаживал механику, вот только отсутствие какой-либо реакции говорило только об одном – проект потерпел крах. Окончательно и безоговорочно.       Каждая такая неудача становилась очередным гвоздём в крышку его гроба. Ведь он и без того не был любителем общества смертных носителей человеческого ДНК, без особого интереса подходил к отношениям с ними, и такие провалившиеся проекты заставляли нервно сжимать-разжимать ладони. На скулах желваки играли тенями, а желание разнести что-нибудь невыносимо жгло под кожей. Мучительно-страстное желание разодрать, сломать, уничтожить. Выплеснуть гнев. От злости не на себя – Дотторе в себе уверен и сомнений насчёт своих навыков не имел, а вот что касалось слабых человеческих органов – открестился бы он от работы с настолько нестабильным и хрупким материалом, да только элементальной силы в них хранилось столько, что можно было запросто поднять на ноги пару-тройку механизмов.       Выброшенное на пол сердце со всех сторон обросло бронёй из осколков стекла и влажно блестело под светом ярких лабораторных ламп. Один взгляд на него – уязвимое и угаснувшее – и Дотторе смёл единственную оставшуюся на столе стопку документов и чертежей. Те разлетелись, как оторванные листья с ветви дерева, и мягко приземлились в разлитые на полу алхимические растворы. На бумагах тут же расползлись разноцветные кляксы.       – Сука, – со злостью выплюнул он и подбежал спасать испорченную документацию.       Дотторе не любил проигрывать. Не имел он привычки отступать от своего, а стремление получить желаемое не слабело под натиском махоньких, словно песчинка, неудач. В особенности это касалось профессиональной деятельности: проектирование и разработка, создание и контроль сознания, совершенствование человеческой природы – всё это пьянило и лихорадило собственное сердце, размывало ощущение времени и пространства и заставляло выпадать из реальности на долгие недели, закрывшись в стенах лаборатории. Его последний проект пусть и провалился, но шансы на успех по-прежнему были: переработает алгоритм работы внутренних соединений, пересмотрит состав реактивов, а там дело за малым – найти подходящее живое сердце и сконструировать механический каркас.       Увлечённо пробежавшись взглядом по собранным чертежам, Дотторе разложил их на столе и почти сразу услышал позади себя громкий стук. Следом ещё один.       Он схватился за скальпель и резко развернулся. Тем временем в узеньком проёме двери застряла куцая фигура, тут же пугливо склонившая голову.       – Разве я разрешил войти? – его голос слегка вибрировал от вложенной в него злости.       – П-простите, но господин Па…       – Отвечай на вопрос.       – Нет… не разрешали.       – Тогда какого, мать твою, чёрта, ты вошёл?       – Простите, я… я-я просто…       – Я. Я. Я, – передразнил его Дотторе. – Болеешь чем-то, что ли?       – Простите, я-я всего лишь…       – Ладно, заткнись, – он устало закатил глаза и перекинул хирургической нож из одной ладони в другую. – Знаешь, малыш, что я делаю с такими любопытными гостями?       – Нет, сэр.       На пороге стоял совсем мальчишка: невысокий, юный, с едва пробившимися волосками на щеках и с заалевшими ушами. Простенькая и незатейливая форма выдавала в нём обычного рядового, находящегося в ранге обучающегося, не более. И Дотторе неожиданно развеселился, заметив, как быстро взмокли его ладони и как по-прежнему ему не находилось храбрости оторвать взгляд от носков своих туфель. Тогда он подошёл к нему с видом охотника, подстерегающего свою дичь, и острозубым оскалом. Насмешливо посмотрел сверху-вниз и медленно приставил скальпель под подбородок. Хватило небольшого нажима, чтоб парень послушно поднял голову и всего несколько секунд, чтоб можно было засечь в его лице первозданный страх. Его широко раскрытые глазки тут же забегали по помещению: по резервуарам с человеческими органами и частями вскрытых, местами вывернутых тел, по висящим под потолком боевым протезам с вшитыми лезвиями, по лежавшему на кушетке обнажённому телу с открытой грудной клеткой. То тут, то там стояли кипы книг и древних пергаментов, возвышались сложные механизмы для лабораторных работ, в напольной корзине, словно в вазе с цветами, торчали кибернетические руки. Парень не стал разглядывать детали и растерянно уставился вниз. Впрочем, новая волна ужаса для неокрепшей психики подстерегала его и там: на полу чуть поодаль недвижимо лежало изувеченное сердце в клетке из стекольных осколков, а совсем рядом стоял сам Предвестник, чью обувь и медицинский халат украшали многочисленные пятна крови.       Дотторе едва ли не застонал от удовольствия, увидев, как судорожно дёрнулся чужой кадык и как в приступе страха поджались тонкие губы.       – Препарирую, – с чувством и придыханием продолжил он. – А затем использую в своих опытах.       – Не надо, п-прошу, – голос парня задрожал, резанув высокими неконтролируемыми тонами. – Господин Панталоне послал меня передать, что ждёт с вами встречи. Я… я-я не хотел вам мешать, сэр. Пожалуйста…       – Тише, тише, – остриё хирургического ножа предупреждающе впилось в его тонкую кожу, и тот тут же замолк. Ткань пиджака смялась и промокла под судорожным нажимом влажных пальцев, а глаза так и не нашли за что зацепиться. – Проваливай, пока я не растратил ежедневный лимит своей щедрости.       Дотторе едва развернулся и успел сделать несколько шагов в сторону рабочего стола, как услышал позади себя тихий шорох и щелчок закрывшейся двери. Однако снова разложив перед собой чертежи, он обнаружил, что рабочий запал поугас. Причиной тому не был не знавший об элементарном такте парень в учебной форме. Причиной было упоминание имени Девятого Предвестника.       Панталоне финансировал его проект, и он ещё не знал, что у Дотторе на руках не было ничего кроме испорченных в растворах документов, – на некоторых потекла тушь и слова перестали собираться в понятный текст, – погасшего ядра, раздробившегося и разлетевшегося по полу, и сгоревшего дедлайна, который, кажется, он оставил тлеть ещё неделю назад. Самое время чтобы успеть выпросить у Пьеро самое длительное задание, желательно как можно дальше от Снежной. Желательно – где-нибудь за пределами Тейвата.       Посмотрев на настенные часы, он понял, что времени у него и на это не осталось.

***

      Перед дверью Дотторе на мгновение остановился и быстро проиграл безмолвную дискуссию с самим собой: может, ему стоило прихватить бумаги с таблицами и чертежами, или принести испорченное ядро, или успеть взять собачью упряжку до ближайшего отправного пункта. Впрочем, Панталоне уже почувствовал его присутствие, поэтому он кивнул сам себе и уверенно постучал.       Вошёл в кабинет, не дождавшись разрешения.       Ноздри защекотал запах качественного табака и дорогостоящего парфюма; в просторной комнате царил полумрак. Горело только несколько ламп, рассеивающих мягкое жёлтое свечение и оживляющих тени на шкафах и корешках многочисленных книг. Каждый раз посещая это место, Дотторе корчил самое кислое выражение лица и жалостно вздыхал: не был он ценителем дорогих картин в золотых рамах, вручную вырезанных замысловатых узоров на ножках мебели, добротных ковров с высоким белым ворсом, сделанных по особому заказу лучшего ковровщика Сумеру. Не нравилась ему и густая, почти ощутимая аура вычурности и надменности, гнетущей правильности, где все вещи были расставлены с точностью до сантиметра, а поверхности вычищены настолько, что даже пылинки при должном упорстве не удалось бы найти. Это мудрёное окружение наводило скуку на него – учёного, способного работать в полевых условиях.       – В следующий раз тщательнее выбирай тех, кого подсылаешь ко мне в лабораторию, – Дотторе позволил себе расслабиться в мягком кожаном кресле, уложив голень одной ноги на колено другой. С ленцой взглянул на сидевшего с другой стороны стола Предвестника.       – Что такое? Ты его напугал?       – Вряд ли он сможет ближайшие недели говорить без заикания. Жестоко ты со своими птенцами.       – А он и не мой птенец, – Панталоне наконец поднял голову, и мягкий свет ламп лёг на его растянутые в лукавой полуулыбке губы. – Из отряда Одиннадцатого.       – Вот как, – Дотторе представил унылое лицо Тартальи, который и так без особой охоты брался за обучение новых солдат в отряде, а тут совсем скоро обнаружится ещё один неспособный и впечатлительный подкидыш. – Чайлд и так слишком часто отлынивает от тренировок, а ты только масло в огонь подливаешь. Неужели так нравится наблюдать за его страданиями? Пощади, он же ещё подросток.       – Ты так сильно обеспокоен его ментальным состоянием?       – Знаешь, немного. И не только ментальным. Я уже подзаебался сшивать его раны и сращивать кости после каждой одиночной вылазки невесть куда. У него же совсем тормозов нет, когда адреналиновая зависимость бьёт по мозгам. Хорошо ещё, что Сказитель начал составлять ему компанию, а то…       – Дотторе, дорогой, – прервал его Панталоне. – Это всё очень интересно, но где моя мора?       В воздухе повисла тишина, необычная и резко заложившая уши, а лицо Девятого озарилось задорным наслаждением от собственного положения. Нравилось ему втаптывать своей силой и денежной властью, обнажать слабости и скрытые эмоции, манипулировать в конце концов. Дотторе собственными глазами видел, как тот сбивал маски с напыщенных владельцев толстых кошельков и ловко втягивал их в свою игру. К Предвестникам, конечно, подход был иной, но и Доктор имел свой иммунитет.       – Дай мне ещё немного времени.       – Сколько?       – Месяц, – резко выпалил Дотторе, и, увидев удивлённый взгляд на чужом лице, опустил глаза, найдя невероятно интересными следы подсохшей крови на своей обуви. Алые мазки тянулись от носков, шли вдоль подошвы сбоку и огибали пятки, что наводило на мысль, будто он не из-за стен своей лаборатории вышел, а с неглубокого кровавого озерца.       – Кажется, ты зазнался. Срок сдачи уже прошёл, а я до сих пор не вижу результата.       – Моя работа требует времени, – он увлечённо колупнул тёмно-красную корочку, и та осыпалась грязной пылью на белоснежный ковёр. – Неужели ты не знаешь, что доктора в своей работе торопить нельзя?       Панталоне тихо усмехнулся:       – Тогда ты точно должен знать, что это я плачу мору, а значит и я решаю, что и как ты будешь для меня делать.       – Не принижай мои умственные способности. Сказал же, что всё сделаю, как и обещал.       – Конечно сделаешь, – голос фальшивил наигранной доброжелательностью, ей же фальшивила и улыбка на его губах. Панталоне часто делал вид, будто понимал сложившееся положение и будто даже безмолвно сочувствовал. На самом деле присматривал место куда бы мог с жадностью вгрызться. И Дотторе, к его сожалению, слишком хорошо знал его повадки, чтоб не быть пойманным. – Иначе я применю… другие методы.       Угрозу он успешно пропустил мимо ушей, сконцентрировав внимание на чужих волосах. Только сейчас заметил, как интересно ложилось свечение ламп: длинные чёрные локоны лоснились от мягкого света и походили на высококачественные отрезы шёлка. На вид наверняка очень мягкие и гладкие, чистые, рассыпающиеся между пальцев, и собирающиеся в плотную тугую ленту если намотать их на кулак. Длины вряд ли бы хватило на несколько оборотов, но этого точно хватило бы, чтобы чужая заносчивость дала трещину, а спокойный голос скатился до приглушённого шипения.       – Дай мне месяц, – Дотторе с небывалым усердием подавил минутное желание прикоснуться к Девятому.       – Ладно, хорошо. Но ни днём больше.       Очередное «ладно», которое Панталоне говорил ему каждый раз, спуская всё с рук. И то ли дело в его заинтересованности в исследованиях, то ли дело в личной выгоде, о которой Дотторе ещё не прознал, но тем не менее он был рад, что не успел лишиться ни ноги, ни руки, ни влететь на проценты. Остальным – не успевающим в срок – приходилось безбожно за это платить.

***

      Две недели Дотторе безвылазно сидел в лаборатории. Дорабатывал чертежи и пересматривал составы реактивов, выискивал подходящие реагенты. На рабочих столах тянулись целые вереницы пробирок, склянок с разноцветными жидкостями и разной алхимической утварью. Между ними разворачивались нагромождения бумаг и свёртков разных лет: какие-то совсем свежие, с ровным размашистым почерком, а какие-то – пожелтевшие, с линялыми чернилами и обилием печатей, явно вытащенные из недоступных библиотек. Где-то среди всего этого затесались несколько кружек с недопитым кофе, десятки инструментов разного назначения, части механизмов и кабели.       Умение погружаться в работу Дотторе считал своим непосредственным плюсом, защищающим его от внешних раздражителей вроде навязчивых и вездесущих фатуйцев. Если приходящий к нему Скарамучча молча сидел на диване и читал принесённые с собой книги, или также молча сидел на кушетке и ожидал свободного времени на модификацию оболочки, то Тарталья врывался в лабораторию стихийным бедствием, захватывающим в свой шквал всё, включая и ранее спокойного Скарамуччу.       Изредка к нему наведывалась Синьора; она всегда приносила с собой запах алых цветов и держала в тонких изящных руках коробочку с едой, которую Дотторе снова не нашёл времени забрать после завтрака. Изредка к нему приходил Панталоне, приносивший с собой запах дорогого табака и документы на подпись – взял в привычку делать часть своей работы в его лаборатории.       Время от времени потрескивание резервуаров с хранившимися в растворах органами разбавлялось звуками чирканья пера, бьющей в окно метелью и приходящим в себя клоном. Лёжа на кушетке, он натужно поскрипывал, пытаясь привести в движение конечности, однако повышенная доза снотворного и пришедшие в негодность шарниры не позволяли ему полноценно управлять своим телом. В его раскуроченной грудной клетке и вывернутых пластинах, заменяющих рёбра, мигало механическое ядро – разряженное, местами окислившееся, требующее замены. А из его рта, искажённого ехидной ухмылкой, то и дело доносились язвительные замечания: клон наблюдал за работой своего создателя и, не имея в своей программе чувства самосохранения, вслух оценивал его работу.       В комментировании своей работы Дотторе не нуждался. В оценке – тем более.       Тем не менее он поддавался на провокации самого себя – своей неудавшейся копии, которой, кажется, не стоило оставлять столько упёртости – и легко вступал с ним в совместное пререкание. Тот открыто насмехался и упрекал в абсолютном дилетантстве, а Дотторе, ненавидящий когда к нему лезут в процессе работы, заводился с каждого замечания под руку. Однако переспорить самого себя – задача сложная, почти невозможная, поэтому каждая перепалка заканчивалась тем, что он ставил клону инъекцию, отключающую сознание, или, не покидая рабочего места, метал хирургический нож прямо в мигающую сердцевину, заставляя его замолкнуть на пару дней.       Под конец третьей недели Дотторе завершил тест свежесобранного механического ядра: показатели намного лучше чем в прошлый раз. Осталось только найти подходящее сердце и можно было начинать последний этап.       Он наскоро сделал наметки в исписанной бумаге и хорошенько потянулся, разминая затёкшие мышцы. За всё время работы он так и не нашёл времени выбраться за пределы штаба. Только сейчас, когда механическое сердце было собрано и готово к синхронизации с настоящим, Дотторе почувствовал, насколько сильно ныло его тело. Усталость, казалось, сломила даже одеревенелые кости, словно они тоненькие соломинки, а напряжённые от непрерывной работы глаза ощущались тяжёлыми и болезненно сухими.       Стоило ему начать размышлять над экспериментами или взять в руки скальпель – его переставало волновать хоть что-нибудь, даже затёкшая и ноющая шея; что говорить о присутствии Панталоне, который тоже остался незамеченным.       Чужая ладонь в плотной чёрной перчатке легла поверх его напряжённого плеча.       – Что ты здесь делаешь? – или всё-таки он его заметил, просто привык, что этот скользкий уж часто проскальзывал в его лабораторию, да в ней и оставался. Тот однажды отмахнулся, мол здесь его стратегическое убежище от назойливых посетителей, и только дурак ещё не узнал об этом его «секретном убежище». Тем не менее никто из этих дураков не собирался лишний раз попадаться хозяину лаборатории на глаза.       – К тебе пришёл, – Панталоне улыбнулся своей обыденной лисьей улыбкой и потёр его плечо, принявшись разминать напряжённые мышцы. Длинные тонкие пальцы разошлись по отвердевшей коже, и Дотторе готов поклясться, что это лучшее что с ним случалось за последние полмесяца.       – Я ещё не нарушил сроки, и, как видишь, не дурака тут валяю.       – Ты хорошо постарался, – голос словно мёд – сладкий-сладкий, липкий, оставляющий терпкое послевкусие на языке и вызывающий смятенное чувство зависимости.       Дотторе лениво повернул голову через плечо, ощущая лёгкий трепет от плавных движений пальцев и томного дыхания позади. Предвестник стоял к нему так близко, что он мог ощутить жар, исходивший от его груди.       – Я ещё не закончил, – напомнил он.       – Тебе нужно отдохнуть, – повелительные интонации скользили в тембре голоса, и Дотторе стоило больших усилий не принять это во внимание. Панталоне тем временем продолжил разминать его плечи: – Ты слишком напряжён.       – Не переживай за меня. Я как раз собирался перетереть несколько кристаллов и сделать порошок, который мигом поставит меня на ноги.       – Эй-эй, заканчивай с этой практикой, – он надавил жёстче, вынудив возмущённо зашипеть. – Вообще-то я пришёл сказать, что мы едем в Сумеру.       – Зачем это? Я не получал распоряжений.       – А они тебе так нужны? Я ведь могу их достать.       Дотторе заинтересованно прищурился и, услышав слетевший с чужих губ смешок, тут же отшатнулся от Предвестника:       – Что это ты там задумал, а?       – Мне нужно уладить кое-какие дела в сумерском банке. И мне нужно сопровождение.       – Стоп-стоп-стоп, – он сложил на груди руки и внимательно присмотрелся к нахально-улыбающемуся лицу, пытаясь выглядеть в нём скрытый замысел. – Кажется, ты немного ошибся. Я доктор, а не телохранитель. Доктор, понимаешь? Людей лечу и препарирую, но не охраняю.       – А я и не нуждаюсь в твоих боевых навыках, только лишь в приятной компании.       – Отказано.       Тут же вернувшись к рабочему столу, Дотторе развернул первый попавшийся под руку чертёж.       Идея Панталоне не понравилась ему по нескольким причинам. Во-первых, он всё ещё работал над проектом, и у него совсем не было свободного времени на бессмысленные поездки за несколько морей. Во-вторых, дела Девятого его не интересовали чуть более, чем полностью. В-третьих, он не любил скучную рутину в виде проверки нескончаемых папок с документами и подсчётов моры. В-четвёртых, Сумеру; на эту недосягаемую вершину знаний, кладезь удивительных умов и обитель научных достижений у него особые планы, о которых местные жители, несомненно, узнают чуть позже – все до единого. Однако сейчас у него не было и крохи желания раньше времени видеть лица выряженных в зелёные кафтаны сумерских студентов.       – Дорогой Иль Дотторе, – Предвестник неслышно обошёл рабочий стол: провёл пальцами по гладкой деревянной поверхности, по стоящим в подставке разноцветным перьям и остановился над резервуаром с человеческой кистью. – Я знаю, что в Сумеру можно найти разные… любопытные товары.       – Всё ещё неинтересно, – пытаясь сохранить бесстрастный тон, выдохнул он.       – А ещё я знаю, что в понедельник в гавань Порт-Ормоса зайдут корабли с моими людьми на борту. Некоторые из них возвращаются из Фонтейна не с пустыми руками.       Дотторе резко поднял взгляд. Панталоне по-прежнему разглядывал застывшую в алхимическом растворе кисть, будто ожидая, подаст она признаки жизни или нет. Его заинтересованность была кратковременной, скорее от скуки, однако даже эти крупицы интереса к своей деятельности Дотторе находил очаровательными. Он всё ещё помнил, как Панталоне с интересом слушал его разговоры про вивисекцию и следил за работой, пока он перебирал внутренности в распоротой грудине. Как без колебаний перехватывал скользкие влажные лёгкие, пачкаясь в крови, и помещал их в контейнер.       – Неубедительно.       – Тогда… – Панталоне наконец выпрямился. – Что, если я скажу, что возьму на себя половину затрат на покупки разных диковинок?       Хитрец знал на что давить. Прекрасно знал, что выделяемого месячного бюджета ему не хватало на покрытие дорогостоящих проектов. Сознательно сделал его зависимым от своего финансирования и дополнительных вложений, от которых тот не имел стыда отказываться. Более того, Дотторе всегда был падок на приобретение уникальных чертежей и реагентов – об этом Панталоне тоже знал, и это знание активно использовал. Да ещё и улыбался так: всего одним уголком губ, но до того цинично и хитро, что Дотторе не надо было гадать насколько разбухла его спесивость, таившаяся под маской сдержанного и интеллигентного человека.       – Две трети или я пасую.       – А тебе не кажется, что ты слишком дорого мне обходишься? – Панталоне лукавил, смотря прямо в глаза, и действовал на нервы своим деланным притворством.       – Думаешь, не потянешь? – усмехнулся Дотторе, с вызовом глядя в ответ. Если золотой мешок собирался его использовать, то он запросит за это высокую цену.       Немного погодя, Панталоне развернулся, подцепил с подлокотника дивана свой пиджак и затем направился к двери:       – Если бы ты знал, как хорошо быть взрослым и обеспеченным человеком с внушительным счётом в банке.       Дотторе этого и правда не знал, но сей факт его не огорчал. Мора – это всего лишь один из инструментов, который двигал прогресс и помогал в исследованиях, в остальном потребности в ней особо не было. Её наличие и количество – всего лишь вопрос того, насколько хорошо он попросит.       Просить Дотторе умел.       – Так когда отправление?

***

      В Сумеру стояла невероятная жара. Знойное солнце ослепляло яркими бликами с витражных стёкол и крыш, прогревало вымощенные дороги и воздух до такой степени, что дышать становилось тяжко. Из-за влажного климата лёгкие словно свёртывались и меняли форму, одежда сырела от пота и противно липла к коже, вызывая желание поскорее избавиться от неё. Не спасала ни тень высоких пальм, ни бутылка воды. И даже местные жители – казалось бы привыкшие к такому суровому климату – не отваживались выходить на улицы во время солнцестояния.       Дотторе смиренно поправил глубокий чёрный капюшон, который только усугублял ситуацию:       – Долго нам ещё?       – Потерпи немного, – Панталоне шёл впереди, и, казалось, совсем не чувствовал воздействия высокой температуры. Тогда как Дотторе начал наращивать степень своего недовольства ещё перед самым выходом из съёмной комнаты и теперь стремительно достигал критической отметки. – Мы почти пришли.       – Твоё «почти» было десять минут назад.       – Не ворчи. Ты ведь доктор, а значит должен знать, насколько полезно постепенное пребывание на солнце.       – Да-да. Старение кожи, развитие рака, снижение иммунитета, повышенная утомляемость – очень полезны эти твои выходы на улицу. Впрочем, всего этого я могу избежать за счёт наличия модификаций в теле, вот только с возбудимостью и раздражительностью тебе придётся мне помочь. Как думаешь, справишься?       – До этого ведь как-то справлялся.       – Когда это? – жар поднимался от дороги и некстати прогревал стопы; многочисленные дети со звонкими голосами и леденцами на палочках раздражающе мельтешили под ногами. И Дотторе, держась из последних сил, тяжело выдохнул, унимая нарастающую злость и на погоду, и на горе-родителей, беспечно оставивших своих отпрысков – и не боятся же, что какому-нибудь сумасшедшему доктору понадобятся молодые доноры органов. Он обречённо сощурился, взяв во внимание выбившиеся из аккуратного пучка волосы, которые Панталоне так старательно приглаживал с самого утра.       – Например, позавчера, когда один из рядовых, кажется, принёс тебе не те бумаги. Ты разбил ему лицо и перерезал глотку, перепачкав всю приёмную кровью, отмывать которую пришлось моим людям.       – Хочешь сказать, что я сделал что-то не так?       – Сегодня утром тебе подали слишком сладкий чай, и ты едва ли не оставил ответственного за завтрак без руки.       Дотторе поморщился: ну право слово, пригвоздил кинжалом ладонь к столу. От этого же не умирают.       – Слушай, я преподал ему урок, который изрядно поможет в жизни.       Панталоне тихо усмехнулся. Он остановился у небольшого навеса, где стояли несколько человек в тёмных мантиях и масках. Увидев Предвестников, они низко поклонились и открыли массивные двери здания, пропуская внутрь.       В отделении банка было прохладно и свежо, свет – рассеян, а запах – чист, в отличие от сумерских улиц, где нос забивали ароматы медовых десертов, мясного плова и сладких персиков с цветущих деревьев. Ни тебе слепящего солнца, ни раздражающих детей, ни чересчур радостных лиц снующих прохожих.       Идиллия.       Дотторе несколько часов подряд наслаждался мягкостью кожаного дивана и прохладными потоками воздуха, нёсшихся от небольшого механизма, который он когда-то давно спроектировал. Пил фруктовый чай, опустошал вазу со свежим ореховым печеньем и лениво наблюдал за работой фатуйцев: их было немного и все были заняты документами, пересчётом моры и прочими делами, не представляющими для него ни малейшего интереса. Панталоне всё это время сидел под стопками бумаг и папок. Вокруг его стола крутились несколько девушек, то подавая документы, то записывая что-то в своих блокнотах. Выглядел он весьма довольно, будто и не работой занимался вовсе – Дотторе бы упал лбом в стол ещё в первые десять минут, а в следующие десять – принялся бы рвать на себе волосы от скуки. Панталоне же улыбался, едва-едва подняв уголки губ. И глаза его лукаво блестели, собирая в ониксовой сердцевине – насыщенно-чёрной, сплошной, что не отличить границы зрачка от радужки – блики ярких ламп.       Сидя вдалеке, ничего не говоря и не делая, он его раздражал. Хотя это и раздражением было сложно назвать – волновал и одним своим видом подначивал, заставляя Дотторе то и дело косить взгляд и нервно ёрзать на диване.       Весь из себя воспитанный, образованный, учтивый. Всё в нём выдавало человека, принадлежавшего к высшим кругам общества: прекрасные манеры, прямая осанка, идеально выбритое лицо, длинные красивые пальцы – ровные, ухоженные и наверняка очень мягкие, – даже стрелки на брюках симметрично отглаженные. И поставленный голос, и даже высокопарно-витиеватая речь, от которой у Дотторе сводило зубы, а у девушек возле его стола пропадало дыхание.       Чёртов сердцеед. Проклятый соблазнитель с толстым кошельком.       – Эй, золотой мешок, я уже устал чаи гонять. Скоро закончишь?       Панталоне даже не повернулся, продолжил переговариваться с одной из девушек, которая время от времени смущённо отводила глаза и крепче перехватывала сжатую у груди папку. Вырез её блузки был слишком открытым, а губы чересчур алыми; Дотторе уверен, что каждый день в таком виде сюда не приходят. Он быстро выстроил логическую цепочку и понял, что сделанный вывод его совсем не радует. Настолько не радует, что ещё чуть-чуть и керамические бока чаши лопнули бы в его ладони.       Дотторе быстро преодолел расстояние до письменного стола и обратил на себя внимание:       – Панталоне, я к тебе обращаюсь.       Наконец Девятый Предвестник посмотрел на него:       – Я почти закончил. Подожди меня в зале, я скоро подойду.       Дотторе, возвышаясь и над столом, и над девушками, оказавшимися совсем маленькими и хрупкими рядом с ним, укоризненно посмотрел на него. Толкнувшееся в грудь желание схватить его за накрахмаленный воротничок нарывало под рёбрами, словно гнойная рана, а вспыхнувшая ревность извернулась под кожей.       Подавив внутренний порыв, он всплеснул руками:       – Ещё час или я уйду без тебя.       В самом деле, Дотторе мог понять, что остальные находили в нём привлекательным – помимо кошелька, естественно. Но вот свой интерес трактовке не поддавался и зиждился где-то глубоко внутри, не замечаемый долгие-долгие годы. И ведь он совсем не против оставить его именно там, вот только желания его имели совсем иную окраску, порой – слишком уж неожиданную и резкую. Проявлялись они в лёгких касаниях, которые он только недавно стал замечать, в нарушенной субординации и весьма снисходительном отношении, которое тянулось уже несколько лет. Всё получалось само собой. Неумышленно.       Панталоне не заставил себя долго ждать и через несколько часов они уже петляли между торговыми лавками в Порт-Ормосе. Солнце к тому моменту сгинуло за горизонтом, температура воздуха заметно снизилась, и местные жители разбрелись по домам, оставив на верандах небольшие светильники из цветного стекла. Гул главного торгового порта постепенно стих, позволив различить биение волн о камни, шелест листвы и стрёкот оживившихся в кустах жучков.       Предвестники долго ходили по округе: Дотторе безучастно разглядывал витрины, всё ещё чувствуя некоторую озабоченность. От вспыхнувшего к Панталоне интереса ему хоть на стену лезь. И от Девятого его задумчивость не укрылась, но он не подал виду и быстро его расшевелил. Дотторе всегда выходил из мыслей, стоило отвести его в небольшое здание на одной из улиц Порт-Ормоса между парикмахерской, детским павильоном и ларьком с фруктами; именно там располагался чёрный рынок, торгующий запрещёнными реагентами, препаратами, людьми и всем прочим. Именно там Второй сразу повеселел, приободрился, и легко вернулся в своё привычное настроение.       Глубоко за полночь они вернулись в съёмную комнату в таверне и распили купленную мондштадскую диковинку – одуванчиковое вино. Говорили о том и о сём, травили байки и делились всем что приходило в голову.       – … и не жалко будет портить такую дивную красоту? – Панталоне тянул алкоголь из бокала и подпирал плечом стену у окна. Даже в опьянённом состоянии он по-прежнему сохранял ровную осанку и лёгкость в движениях, будто они не стоили ему ни единого усилия.       – Я не город с землёй ровнять собираюсь, – пожал плечами Дотторе и закинул в рот крупную виноградину.       – И правда. Но всё-таки я бы на это посмотрел.       – Если до этого дойдёт – выделю тебе место в первом ряду. Должен же я как-то отблагодарить тебя за сегодняшние дары.       Панталоне развернулся вполоборота и заинтересованно покосился на него, поймал встречный взгляд кроваво-красных глаз. Оба посмотрели друг на друга с вызовом и пьяной игривостью, расширивший зрачки до поглотивших радужку маленьких омутов.       – Я собирался взять с тебя другую благодарность.       – Вот как. Значит тебе уже не интересна моя научная работа? – голос Панталоне осел пряной терпкостью на языке и Дотторе неосознанно облизнул губы.       – Интересна, вот только на данный момент есть кое-что, что меня интересует намного больше.       – И что же ты хочешь получить?       Томно улыбнувшись, Панталоне обошёл диван и присел рядом с ним, вжал колено в чужое бедро и как-то резко оказался слишком близко. Вместе с тем каждое его движение оставалось мягким и плавным, и с виду не скажешь, что он выпил добрых три-четыре бокала, пока не заглянешь в чёрную бездну глаз.       Дотторе отчётливо видел, как ярко полыхал в этих глазах интерес. Как воспылало в них страстное вожделение.       Он вдруг ухмыльнулся и опустил голову на спинку дивана. Количество выпитого вина нагнало сладостное состояние, расслабило каждую мышцу и кость, рассеяло обилие мыслей и пересчётов, к которым он беспрерывно возвращался, даже находясь вне стен рабочего помещения. Под пальцами приятно тёрлась бархатная обивка, а перед глазами мерцала дорогая хрустальная люстра, словно россыпь тесно прижатых друг к другу созвездий, собравшихся в единую звёздную карту прямо под потолком их небольшой комнаты.       Панталоне появился на его коленях смело и по-хозяйски, выпрямившись и заслонив собой свет.       – Мне всегда казался интересным твой вкус в одежде, – он коснулся его шеи и медленно провёл холодными кончиками пальцев вдоль плотного ремешка портупеи. – И я всегда хотел узнать, куда же они ведут…       Поддев ошейник, он натянул его так, что тот слегка сдавил шею, вынудив Дотторе глубоко вдохнуть.       – И это то, что ты хотел получить от меня? – он ухмыльнулся и смело ухватил Панталоне за бёдра, притянув ближе к себе. Почти сразу поднялся ладонями выше и положил их поверх крепких, приятно-округлых ягодиц. Как же страшно захотелось впиться в них пальцами, ухватив крепче.       – Не только, дорогой Иль Дотторе. Не только.       Сердце, вопреки ожиданиям, залихорадило в костяной клетке рёбер, а скрутившая пах блаженная нега, вопреки известным законам физики, тяжестью устремилась вверх. И в этих ощущениях не было ничего позорного или неправильного – уж ему-то – доктору – не пристало приходить в недоумение от реакции собственного тела.       Резко схватившись за ремешок, шедший от ошейника вниз и скрывающийся под тканью рубашки, Панталоне рывком потянул его на себя. Лицо Дотторе остановилось в несколько сантиметрах от его собственного, дыхание смешалось в одно – горячее, наполненное запахами сладких орехов в меду, терпких нот виноградного сусла и горечи алкоголя. Не поддаться искушению испробовать их с чужого языка оказалось бы глупой ошибкой.       Дотторе не любил ошибаться.       Панталоне, впрочем, не ошибался.       Кто-то из них подался вперёд первым, и уже через короткое мгновение оба столкнулись во влажных и несдержанных поцелуях, от которых мозг превращался в серую кашу, а пальцы ходили ходуном и накрепко впивались в плоть. Дотторе трогал его везде, хватал сквозь одежду и жадно сгребал в руках, прижимая к себе, торопясь проехаться твердеющей плотью между разведённых бёдер. Панталоне же напротив – целовал медленно и глубоко, и, в попытке Дотторе перенять инициативу, железно её удерживал, не позволяя себя вести. Вид на кожаные ремешки дразнил его сознание, и он с удовольствием оттягивал их, заставляя ошейник впиваться в тонкую бледную кожу. И ах, как же соблазнительно Дотторе закатывал при этом глаза и блаженно сводил брови, что тут не нужно кривить душой – ему нравилось быть под контролем. Видя такую реакцию, Панталоне заёрзал на его коленях едва-едва, так, чтобы самому не потерять голову. Чтобы не раствориться в порыве чувств, накрывших его то ли от алкоголя, то ли по любой другой причине – не то что бы он не собирался признать сам себе, что этим запретным, но чертовски искомым желанием его влекло и раньше.       От горячих поцелуев, размазывавших по губам крупицам крови с лопнувшей кожи, и от тяжести ладоней, ненасытно исследовавших тело, становилось невыносимо жарко, будто сумерское солнце взошло раньше времени и нагло втиснулось в оконную раму. У Дотторе быстро сбилось дыхание. Для человека хладнокровного и беспристрастного, его сердце слишком неестественно заходилось. И это… любопытно. И мысль об этом отвлекла его всего на мгновение, из-за которого он пропустил момент, когда чужая рука проскользнула под рубашку. Эта рука ощупала его рёбра и сжала сбоку, словно собираясь сломать, и эта же рука дотянулась до кожаных ремней, сковавших грудь плотными оковами.       – Ох, Дотторе, – его пальцы медленно провели между рёбер, поддевая портупею, пока не заскользили по груди и не смяли сосок. Пощупали его разок, потом ещё один. Панталоне неохотно отстранился и, удивлённо поведя бровью, посмотрел в глаза напротив. – Дотторе?       – Что? – выражение его лица балансировало между самодовольством и безумной ухмылкой.       – Ты… – целый спектр эмоций пережил Панталоне за крошечные несколько секунд. Он порывисто расстегнул чужую рубашку, совершенно не заботясь о количестве сорванных и укатившихся под диван пуговиц, и распахнул её в обе стороны, уставившись на грудь. – Архонты, если бы я знал, что научные фанатики могут быть настолько соблазнительными, я бы разложил тебя раньше.       – Знаешь других научных фанатиков?       Под тусклым ночным светом кожа Дотторе казалась ещё более бледной чем она есть, словно припыленной матовым серебром. Черные ремешки на ней лежали подобно змеям, и боевые шрамы укрывали её пудровыми лентами. Однако внимание Панталоне было сосредоточено исключительно на груди: по два чёрных шарика блестели в твёрдых вздёрнутых сосках.       Панталоне планировал не терять самообладание, однако…       Он припал к груди с влажными поцелуями, перекатил на кончике языка крошечную холодную сталь. Вслепую перехватил взметнувшиеся руки, намеревающиеся подхватить его под бёдра, и прижал их по обе стороны. Пусть он и не был игроком на передовой и оружие держал в редких случаях, тем не менее его уровня физической подготовки хватало, чтобы удержать неспокойного Доктора.       Панталоне держал его крепко, и также крепко прильнул языком к его коже, лаская грудь и играясь с пирсингом, мягко оттягивая штангу. Дотторе вскинул бёдра и сдавленно застонал, провалил несколько попыток вырваться из захвата. От движений чужого языка голос совершенно его не слушался, член отвердел и болезненно упёрся в ширинку, а от одного вида на Предвестника, жадно вгрызающегося в его грудь, всё тело покрылось испариной и пальцы едва сдерживали острое желание взять его.       Панталоне отстранился и довольно посмотрел в лицо напротив: Дотторе сбито дышал и глаза его были блаженно прикрыты.       – Я отпущу твои руки, но с одним условием, – прошептал он, касаясь губами мочки уха. – Никаких прикосновений. Понял?       Дотторе усмехнулся:       – Понял, – не то что бы у него был выбор.       В тот же момент хватка на запястьях ослабла, и Дотторе почти обрадовался долгожданной свободе. Почти.       Расстегнув его ремень и оттянув брюки с бельём, Панталоне выпустил отяжелевший член наружу. Тот качнулся, ударившись влажной головкой о напряжённый живот, а затем оказался пойманным в плотное кольцо из горячих пальцев. Ладонь – влажная от пота или слюны, не разобрать, да и не важно – плавно задвигалась по всей длине, заставила Дотторе запрокинуть голову и выпустить из груди заветный стон. Он тут же попытался ухватить Панталоне за талию, но вовремя остановился, вспомнив условие.       А может к чёрту условие? Его руки уже на свободе, и Панталоне – при всей своей силе – не смог бы остановить его. Уж точно не в таком состоянии.       Нет-нет-нет. Он не мог так поступить. Не мог испортить момент. Ведь сам факт того, что Панталоне оказался способным так просто сесть на мужские бёдра и отдрочить, причём так уверенно и умело, будто прибегал к этому не раз и не два, стоил того, чтоб повязать его красной лентой и отложить в памяти.       Дотторе застонал в голос и подался вперёд, когда Панталоне нарастил темп. Самостоятельно толкнулся во влажную ладонь, едва его плоти коснулась чужая плоть – такая же возбуждённая и твёрдая. От вида на их соприкоснувшиеся члены и длинные пальцы Девятого, старающегося их удержать, у него остатки дыхания перехватило. Горло стало сухим, и томная истома так сильно сдавила снизу, что мозги отключились моментально.       Сколько времени прошло – он не смог бы сказать, но тянулось оно словно вечность. Самая, мать его, совершенная и абсолютная вечность. Восприятие пространства смазалось: ни шороха полупрозрачных штор, ни тихого скрипа дивана, ни неприятно налипшей к спине рубашки, однако отчётливо ощущалось горячее дыхание на шее, неразличимый шёпот – чей? тоже вопрос, – торопливое скольжение ладони, приблизившей его к громкому протяжному стону.       Тело напряглось в последний раз. Все предметы утратили чёткость очертаний, и сам он будто вывалился в сияющее небесное пространство. В голове – чернильная пустота, под пальцами – самая мягкая и бархатная кожа, за тонкими бледными веками, растившими тонкие ветви бордовых вен, – огромная мерцающая завеса. И только сжавшееся в комок сердце, бившееся словно пойманная в клетке дикая птица, с каждым толчком выталкивало его обратно на землю.       Дотторе лениво разлепил глаза и первым делом услышал выравнивающееся под ухом дыхание – Панталоне всё ещё сидел на его коленях и приходил в норму, упёршись лбом в спинку дивана. Липкая влага склеивала их животы и неприятно стягивала кожу, зато под ладонью нашлась упругая ягодица, за которую он всё-таки успел ухватиться в процессе.       Глубоко вдохнув, он подумал о том, что положение вообще-то странное. Что произошедшее – вообще-то! – не допускается между двумя напарниками; и между друзьями тоже. Однако его не бросило в дрожь, и он не отдёрнул руку, наоборот – перехватил ягодицу посильнее и был таков.       И надо же, чтобы один взгляд чёрных глаз, и ладонь их обладателя на его члене – и Дотторе почувствовал себя мелкой пылинкой, сгинувшей в сингулярности, откуда ни входа, ни выхода, только движение вперёд исходя из новой действительности.

***

      Бледное медовое солнце пробралось сквозь толстые оконные стёкла и легло поверх рабочего стола широкой полосой. Пробирки засверкали, стальные инструменты создали переливы, Дотторе поморщился.       Прошла неделя с его возвращения в стены родной лаборатории, в которой ничего за время его отсутствия не поменялось. Разве что клон пришёл в себя и неестественно медленно – из-за вышедшей из строя механики – растирал травы и по-своему обыкновению возмущался. Дотторе пропускал его слова мимо ушей, вновь погружённый в проект.       До какой-то поры всё складывалось как нельзя удачно, что можно было сказать, будто поездка в Сумеру открыла ему второе дыхание. И части механизмов вставали как надо, и алхимические составы давали нужную реакцию, и в тестах не было ошибок. Даже клон на какое-то время замолк, не зная к чему бы придраться. Обнажённый, он сидел в позе лотоса и дописывал отчёты, до которых у Дотторе каждый раз не доходили руки. Сидел и молча наблюдал, пока не извергнул из своего поганого рта неожиданную похвалу. Дотторе даже отвлёкся и удивлённо покосился на него.       Однако окрыление в процессе творения не могло длиться долго.       Стоило ему поднять человеческое сердце – упругое, тёплое, влажное – как мысли его вывернулись наизнанку. Несмотря на многолетний опыт и количество органов, прошедших через его руки, ощущение живого сердца в ладонях по-прежнему отзывалось лёгкой истомой, прокатывающейся по его нутру. Он отчего-то вспомнил, как ровно так же приятно ощущалось в ладонях тело Панталоне. Конечно, его нельзя было сравнить с трепетавшим куском мышечной ткани, который являлся всего лишь расходным материалом для его работы, однако трепет они вызывали схожий: эфирный, едва уловимый, на кончиках пальцев. Дотторе отчётливо помнил ту ночь: упругие мышцы, движущиеся под невероятно мягкой кожей, горячий язык, ненасытно толкавшийся в его рот, тёплый ветер, нёсший с собой запах спелых персиков и фруктов харра, и звуки ситара и табла, доносившихся с нижнего этажа. Он неожиданно помнил всё и мог бы с лёгкостью перекатить на языке вкус одуванчикового вина и сумерских сладостей, вкус Панталоне – сводящий с ума, запоминающийся. Его властные руки, жар дыхания и трепет ресниц, щекотавших щёки, когда он кончал ему на живот.       Дотторе услышал собственный тихий рык и резко открыл глаза. Клон сидел на том же месте и вопросительно на него смотрел, изредка переводя взгляд на сердце. Или то, что сердцем уже нельзя было назвать. Дотторе, под тяжестью непрошенных мыслей и не заметил, насколько усилилась его хватка, сдавившая упругую плоть. Чёрная кровь завилась змеями по его ладоням и скользнула к острым локтям, сорвавшись на пол.       Он раздражённо цыкнул и сбросил испорченный орган в корзину с отходами.       От былой концентрации не осталось следа. Не появилась она ни в остаток дня, ни в день после.       Мысли то и дело меняли курс своего движения, заставляя думать о чём-то совершенно неуместном: единожды вкусив то, что ему совершенно не полагалось и чему он – недооценённый ум Сумеру – даже крохи внимания не уделял, теперь не мог не желать этого снова. На самом деле он даже предположить не мог, что Панталоне, этот спесивый и жадный манипулятор, безвылазно сидящий в стенах своего кабинета, настолько чувственный и страстный партнёр. Что его кожа шёлковая на ощупь, и одновременно твёрдая из-за натренированных мышц. Что его бёдра могут весьма ладно раздвигаться перед ним – Вторым Предвестником Фатуи, – позволившим отдрочить себе в съёмной комнате таверны Сумеру.       Дотторе это не пугало.       Дотторе это подначивало желать новой встречи.       И разве мог он игнорировать своё желание?       Судьба благоволила ему. В какой-то степени. Ибо сам того не заметив, он выбился из графика, в очередной раз не успев закончить работу в срок. Он бы и об этом не вспомнил, продолжая поиски нового сердца и дорабатывая алгоритмы работы прототипа, вот только сам Панталоне, случайным образом оказавшийся у стен его лаборатории, попросил зайти к нему вечером с отчётом.       Естественно не было ни отчёта, ни выполненной работы. Ни-че-го.       Однако если в прошлый раз Дотторе переживал, действительно пытался свести всё к минимальным потерям и раздумывал как бы подмазаться. То сейчас он был на удивление спокоен. Даже больше спокоен, чем когда приходил сдавать выполненный отчёт.       Под чёрным сердцем приятно трепетало, а испещрённые шрамами пальцы в предвкушении дрожали, желая прикоснуться к нему. Снова почувствовать тепло его тела, оказаться под сковывающим взглядом иссиня-чёрных глаз, позволить себя прижать и обездвижить, отдать инициативу. Он мог позволить себе играть роль заарканенного зверя. До поры до времени. Пока кроваво-красные глаза не загорятся сумасшествием, а внутренний зверь не избавится от сковывающих пут.       Разобравшись с мелкими делами и накинув на плечи белый пиджак, Дотторе вышел из лаборатории многим раньше, чем планировал. Тому поспособствовал доносившийся из зала шум. И не то что бы он удивился когда нашёл там Тарталью, придавленного за шею к дивану, и сидящего на нём Скарамуччу, занёсшего кулак над его веснушчатым лицом. Электро элемент оплетал его кисть и ослепительно искрил, шипел словно гнездо змей, готовых вот-вот вырваться.       Тарталья смеялся и голос по его обыкновению был звонким и бодрым:       – Ну надо же, мой малыш всерьёз разозлился?       – Хочешь проверить? – Скарамучча хищно улыбался, сдавливая его горло и сжимая острыми коленями бока.       – Неужели ты вызываешь меня на бой? Я так долго этого ждал.       – Этот бой будет последним для тебя. Бой, в котором ты сдохнешь!       – Я не доставлю тебе такого удовольствия, – Тарталья сформировал из Гидро потоков небольшой полупрозрачный клинок и занёс его к чужой глотке. – Ведь умирать я не собираюсь. Уж точно не от рук недоросли.       – Чё сказал?!       Дотторе обвёл уставшим взглядом зал: здесь же на отдельном диване находилась Арлекино, молча читавшая увесистую на вид книгу, и Коломбина, занятая почёсыванием пушистого белого кота. Тот развалился на её коленях во всю свою толстую тушу и лениво помахивал хвостом, время от времени открывая то один глаз, то другой, будто проверяя обстановку.       Никто из них не пытался прервать потасовку – к таким стычкам привыкли все командиры.       Увидев на стойке тарелку с небольшими оладушками, Дотторе подхватил один из них и сунул в рядом стоящее блюдце с вареньем.       – Я думаю, что братец Тевкр уже перерос тебя.       – Да неужели?       – Да-да, представляешь, он уже может смотреть на тебя сверху вниз.       – Заткнись, щенок!       – Малявка!       – Может мне закончить твои мучения прямо сейчас? – у Скарамуччи глаза горели ярким фиолетовым цветом, а объявший его кулак элемент вспыхнул до того ярко, что Предвестник даже боковым зрением заметил его разгневанное искрящееся свечение.       Тем временем он схватился за второй оладушек.       – Могу предложить тебе тоже самое, – усмехнулся Тарталья. Он резко толкнул Скарамуччу и стремительно поменял положение, оказавшись сверху. Клинок в его руке заметно удлинился, впитав в себя холодные потоки Гидро элемента, и принял форму острозубого копья, разметавшего по сторонам всплески воды. Первым задело Сказителя, на шее которого тут же зажглась яркая синяя метка, вторым попал под удар Дотторе – ему прилетело со спины.       – Я отправлю Тоне координаты твоей могилы.       – Как славно что мне не придётся отправлять их Райден, ведь ей на тебя на-пле-вать.       Трескучий звук Электро усилился в разы, и прежде чем элементальная вспышка отрикошетила в стороны, Скарамучча с кулака впечатал Тарталью в спинку дивана.       Несмотря на то, что в зале горело всего несколько настольных ламп, за одно лишь мгновение в ней стало ослепительно ярко, словно из ниоткуда возник квазар. От высвобожденного элемента лопнули несколько горшков на стеллаже, опасно качнулась огромная хрустальная люстра, а тарелка из-под оладушков раскололась на месте.       – Сука, да когда вы успокоитесь? – неожиданно взвыл Дотторе.       Воздух в зале потяжелел словно перед грозой и пресытился запахом озона. И сам Дотторе в мгновение помрачнел, ощущая лёгкое раздражение, которое вызывали у него громкие дети на улицах, неудачные реакции алхимических составов, мельтешащие под рукой копии или эти двое, не научившиеся мирно существовать друг с другом. Однако ни первый, ни второй прекращать не собирались. Тарталья – из врождённой наглости и неразвитого чувства самосохранения, лезший на Шестого с необузданным запалом и абсолютно не боящийся получить за это в лицо. И Скарамучча, поддающийся на провокации от скуки и любопытства к человеческой природе.       – Эй, Арлекино, не могла бы ты их успокоить?       Девушка не сразу оторвалась от чтения книги, а как только сделала это, то подняла взгляд настолько презрительный, что Дотторе даже потерял осознание сказанного.       – Почему я? – её голос был также спокоен и холоден, как и её звание в рядах высшего эшелона. Поэтому Дотторе, любящий время от времени отпустить колкую шутку и повеселиться, откровенно не любил находиться в её обществе и контактировал исключительно по рабочим вопросам. И размышляя о том, что Тарталья не имел чувства самосохранения, он совсем упустил тот факт, что сам он мало чем от него отличался.       Слова сами собой вылетели из его рта:       – Ты же девушка, так и займись их воспитанием.       Затих монотонный стук бившихся в оконную раму снежинок, замер треск мелких электрических искр, срывавшихся с рук Сказителя.       Дотторе успел вдохнуть, прежде чем его схватили за ворот рубашки и ударили по лицу. За секунду картинка перед глазами размазалась и в ушах зазвенело. На языке чудесным образом прорезался знакомый металлический привкус и нос прожгла резкая вспышка боли, впрочем, исчезла она также быстро, как и появилась. Он пошатнулся, ухватившись за край стола позади него, а затем дотронулся до губ. Собрал с верхней вязкую алую каплю, внимательно рассмотрел её, будто видел подобное в первый раз, и заинтересованно растёр кровавый сгусток между большим и средним пальцами.       – В следующий раз не пожалею, – предупреждающе сказала Арлекино и улыбнулась наигранно взволнованно, словно не она только что разбила ему нос.       От возникшей боли поджалось нутро и едва уловимый налёт удовольствия вспыхнул под грудью так быстро и ярко, что Дотторе блаженно прикрыл глаза. Из носа потекли вязкие алые капли, они же, но в стократ большем количестве, оживились в его организме. В висках застучало, а язык машинально дотянулся до губ, размазывая кровоподтёк.       В зале снова всё оживилось. Послышался заливистый смех Тартальи. Скарамучча, кажется, даже отсел от него, не удержавшись от того, чтобы прыснуть в кулак. Вот только обстановка быстро потеряла хоть какое-то значение, и Дотторе, отсалютовав присутствующим и растянув губы в острозубой улыбке, направился прочь.       Произошедшее его не огорчило. Он сам виноват, сам нарвался и справедливо получил за это. И как он не посмеивался над Тартальей, бездумно калечащим своё тело в ожесточённых сражениях со Скарамуччей, он всё-таки прекрасно понимал как тяжело держать рот закрытым, когда грубоватая шутка так и норовила вылезти из головы.       Время позднее, коридоры пустовали. И Дотторе на самом деле никак не ожидал натолкнуться хоть на кого-нибудь кроме Предвестников. Однако натолкнулся, и не где-нибудь.       В кабинете горело несколько ламп, придававших помещению полумрак и некую неформальную атмосферу. За большим резным столом сидел Панталоне: его торс был обтянут плотной чёрной тканью, напоминавшей водолазку без рукавов, на кистях сидели короткие кожаные перчатки, доходившие до половины ладоней и крепившиеся ремешками вокруг запястий, на молочной шее в свете желтоватых ламп блестели украшенные крохотными камнями цепи, крепившиеся к тонким очкам. Несмотря на вполне обычный для Панталоне вид, выглядел он всё равно по-особенному… красиво? Словно искусственный свет особенно любовно подсвечивал его кожу. Словно улыбка его была ещё привлекательнее, и пальцы особенно тонки, легко удерживающие бокал вина.       Дотторе не вышел бы из пелены забытия если бы не чужой голос, не принадлежавший ни ему, ни Девятому. В кабинете находился ещё один человек, не вызвавший в его душе интерес, но зажёгший ледяное презрение.       – … даже подумать не мог, что вы дадите своё разрешение.       – Всегда рад сотрудничеству.       Парень с короткострижеными тёмными волосами, одетый в обычную чёрную форму – наверняка кто-то из командиров отрядов, занимающихся мелкими поручениями, – стоял к Панталоне непростительно близко и не сводил с него глаз. Его чересчур благоговейный тон резал по ушам, и Дотторе он не понравился с первого слова, заставив поморщиться и даже оскалить рот, тем не менее он не дернулся с места, оставшись у двери. Плотный запах дешёвого мыла прорезался даже сквозь залитый кровью нос, а в словах своих он тошнотворно повторялся, чередуя: «покорнейше благодарю», «с величайшей честью исполню вашу волю», «полон радости разделить с вами», создавая впечатление будто он – человек, хранивший под матрасом журналы порнографического содержания и сборники скудных статей о военном ремесле, за десять минут до открытия двери этого кабинета наспех проштудировал художественную книгу и теперь пытался впечатлить Панталоне своим «богатым» словарным запасом. Вот только дело было в том, что он понятия не имел в какие моменты использовать те или иные фразы, потому речь его пестрила нелепостью. Дотторе нашёл это смешным, впрочем, было это одной из многих причин, по которой он едва сдержал неистовый порыв ухватить парня за грудки и вышвырнуть за дверь. Этот мерзавец не имел права на такие панибратские разговоры, и не имел он права так близко стоять к Панталоне, что-то рассказывать о своей «превеликой лояльности» и просить новой встречи. Да кто он вообще такой? Мелкая сошка. Ничтожный червь, не добившийся за свою жалкую жизнь ничего. Что он вообще о себе возомнил? Ещё и с такой дурацкой причёской?       Сукин сын.       Последней каплей стало то, что он, провожаемый Панталоне до двери, – ну надо же, он ещё и ниже ростом, и глазёнки у него мутные, словно залитые, – неожиданно приобнял Девятого за плечи. По лицу Дотторе тут же пронёсся целый ураган быстросменяемых эмоций: от удивления до оплётшей грудь ярости.       Лукавство в глазах Панталоне блестело, пожалуй, ярче, чем отражались в них, словно в ровной глади ночного водоёма, огоньки настольных ламп. Лицо его – по-лисьи хитрое, тянущее уголки губ в полуулыбке – выдавало в нём человека, намеренно спровоцировавшего и позволившего флиртовать с собой именно в тот момент, когда в кабинет вошёл Дотторе. Вот только у Второго так сильно пульсировала злость под кожей, что он мог только неконтролируемо сжимать челюсть, приводя мускулы в движение.       – Проходи, садись, – мягко сказал Панталоне, и, закрыв дверь кабинета, остановился всего на мгновение, беззастенчиво заглянув в чужое лицо, а затем направился к рабочему столу.       Постояв ещё с несколько секунд, Дотторе всё-таки оживился и медленно прошёл к дивану. Всё это время крупные тяжёлые капли чертили алые дорожки с его носа к губам, и несколько из них сорвались вниз, очернив недавно вычищенный белоснежный ковёр с толстым ворсом. Дотторе этого совершенно не заметил, зато заметил кое-что другое: когда Панталоне прошёл мимо, то взору открылась его спина. Облепившая грудь чёрная ткань, казавшаяся раньше обычной водолазкой без рукавов, сзади оказалась завязана шнуровкой на манер дамского корсета. Шнуровка шла от верхних позвонков до самого копчика и скрепляла ткань не полностью, оставляя видимой узкую линию кожи. Как только Дотторе как следует разглядел это, у него сразу же пересохло в горле, а ярость принялась ненасытно обгладывать кости.       Неужели тот червяк видел его… таким?       – Вино или сразу к делу? – Панталоне подцепил свой бокал и сел на краешек стола перед лицом Предвестника.       Мягкая кожаная обивка скрипнула под пальцами. Дотторе мог понять свои чувства, но не мог понять реакцию: в мозгу что-то щёлкнуло едва он увидел постороннего вблизи Панталоне, и это же что-то щёлкало на каждом флиртующем жесте. Зажгло в нём сиюминутную ярость, что не будь он в этих стенах, то точно размозжил бы череп того заносчивого придурка, смевшего заявиться сюда в такое позднее время, сшил бы его тонкие губы нитью, чтобы не смел больше произнести всё то, что ненароком выпало с его бескостного языка.       Дотторе уже совсем не юный мальчик и прекрасно понимал отчего его мысли возвращались сюда: в сети иссиня-чёрных глаз, в капкан длинных хватких пальцев, схлопывающихся вокруг его шеи и не дающих спокойно дышать, жить. И он хотел бы почувствовать их снова. Тем не менее зарождающаяся ревность казалось дикой, в частности та, что заставляла ревновать ему не принадлежавшее. Ведь у них с Панталоне отношения оставались прежними, и Дотторе не питал ничего кроме интереса и жажды вновь ощутить над собой или под – не так важно – тело Девятого. Обычный животный инстинкт. Ни крупицы возвышенных чувств. Так ведь?       – Что-то лицо у тебя больно задумчивое. Точно не хочешь выпить?       Скривив губы, Дотторе посмотрел на Панталоне, чей силуэт обрамлял мягкий лучистый свет. Ну точно из-за кромки пушистых облаков сошёл к нему, не иначе.       – Не хочу. Давай к делу.       Кровь в носу густела и жгла порванные ткани. Он щедро размазал её по губам и подбородку. Вместе с тем изнутри жёг оставшийся осадок злости, который хоть и был развеян обращённым на него вниманием, но всё равно неприятно шевелился в груди. Ему бы услышать цифру штрафа и свалить отсюда, закрыться в стенах лаборатории: развалиться посреди бумаг и сброшенного в спешке рабочего халата, и заснуть прямо там – на полу, с бьющей из носа кровью и некой печалью.       Надо же было тому червю испортить ожидание их встречи.       – Ты ведь знаешь, чего я от тебя хочу. Даже не попытаешься оправдаться?       – А зачем? Я знаю, что провалился.       – Не просто провалился, а провалился во второй раз. Ведь я дал тебе столько времени, сколько ты хотел. Выделил тебе крупную сумму, помог достать необходимые реагенты. Чего же тебе не хватило?       Дотторе открыл было рот чтоб сказать, что мысли его последнюю неделю были не на своём месте и воображение подкидывало совсем не те образы. И что причиной тому был сам Панталоне, засевший в голове после поездки. И что у самого руки чесались снова к нему прикоснуться. И что…       – Избавь от нотаций. Лучше вычти расходы из моей зарплаты. А проект я почти закончил, придётся ещё немного подождать.       – Дорогой, твоей зарплаты не хватит чтобы со мной рассчитаться, – усмехнулся Панталоне. Он закружил между пальцев бокал с вином, в один глоток осушил его и отставил в сторону.       – Тогда чего же ты хочешь?       – Я ведь предупреждал, что в случае провала – применю к тебе особые меры.       – Ты серьёзно? Как будто я провалил проект по своей прихоти!       – А кто тебе виноват, а?       – Вообще-то меня изрядно отвлёк… – Дотторе вдруг прервался и уставился в пол. Он, похоже, всё-таки понял к чему были особые условия их сотрудничества, к чему была поездка в Сумеру, отнявшая у него много рабочего времени, к чему были провокации, намеренно зажёгшие в нём интерес, к чему был тот вечер в таверне, воспоминания о котором преследовали его почти каждую ночь. Панталоне сам отнял его время и сделал так, чтобы он не мог сосредоточиться на работе; чтобы гарантированно не успел в срок. – Ты… это же ты всё подстроил. – он истерично усмехнулся и поднял глаза на Панталоне. Тот улыбался – хитро, жадно, довольно, словно сорвавший только что крупный куш.       – Что, я?       – Ты подвёл к этому.       – Что бы я? Да не может такого быть, – сарказм сочился из его рта, будто яд из пасти змеи.       По телу пронеслось, словно комета, ощущение предвкушения, от которого задрожали стенки рёбер. Дотторе за несколько шагов сократил расстояние. В рассеянном мерцании искусственного света его глаза приобрели медово-алый оттенок. Панталоне нравились его глаза; когда они подсвечивались звериной яростью, такой, что наёмники не выдерживали долгого зрительного контакта, а то и вовсе предпочитали с ним не сталкиваться. В этом состоял неподдельный шарм и особенность, которые Второй предпочитал прятать за форменной маской одного из Одиннадцати Предвестников.       Дотторе машинально потянулся к чужой пояснице и притянул Панталоне так близко, что их тела разделила только ткань. Поцеловал настойчиво, с не присущей ему подростковой жадностью. Поцеловал так, как мечтал об этом долгие недели. Разделявший его нарастающее возбуждение, Панталоне вгрызся в его губы, оттягивая и болезненно кусая, размазывая тёкшую из разбитого носа кровь. Руки блуждали по телу, сминали ягодицы и спину, цеплялись за предплечья и второпях стягивали одежду; на стол опустились мешавшиеся очки.       С каждым новым поцелуем становилось нестерпимо жарко, а в брюках – тесно.       Не отрываясь от чужих губ, Дотторе подхватил Панталоне под бёдра и попытался быстро сориентироваться. Вот только голова его кружилась то ли от потерянной крови, то ли от нестерпимого желания, и его повело в сторону. Благо он вслепую натолкнулся на диван, на который и упал вместе со своей ношей. Оказавшийся под ним Панталоне глухо выдохнул и толкнул его в плечо:       – Нарываешься на грубость?       – Я готов принять от тебя всё, – сказав это, Дотторе отстранился от него и любовно посмотрел в глаза. Он искренне надеялся, что Панталоне не собирался усмирять свой неожиданно повелительный нрав – ничего странного, что у такого внешне спокойного и улыбчивого человека водилось пристрастие к подчинению; что в работе, что в близости. Впрочем, действуй он мягче – это не изменило бы желания увидеть как выгибается его нагое тело и ломается бархатистый голос.       Панталоне быстро расправился с его ремнём и залез прохладной ладонью под бельё. Контраст кожи и обхватившие член пальцы растоптали остатки самообладания, заставив Дотторе тихо рыкнуть и проглотить ругательства, напрашивающиеся соскочить с языка. Проклятый искуситель знал как свести его с ума и делал это нежно и медленно. Чересчур медленно. Ладонь двигалась от головки до основания предательски дразняще пока в какой-то момент не перебралась на напряжённый живот и не потянулась вверх – по груди, задевая проколотые соски.       Остановившись на левой части груди, Панталоне блаженно выдохнул и с силой толкнул Дотторе, роняя его с дивана на ворсистый ковёр. Он перевернулся вместе с ним и разом оседлал крепкие бёдра, потянул чужую заляпанную кровью рубашку вниз, не снимая её до конца, но проводя какие-то манипуляции сзади. Какие именно – Дотторе понял позже, когда не смог вытащить руки из-за спины; запутался в спущенной до локтей ткани и в рукавах, дёрнул их раз-другой и бессильно упал обратно на ковёр. Собрался было что-то сказать, но горячий мокрый язык, перекативший на кончике шарик пирсинга, выбил все известные слова из головы.       Так страстно и жарко забилось сердце в груди.       Длинные пальцы обвились вокруг его шеи, мягко потёрли тонкую кожу. Сначала продавили на пробу, словно выпрашивая одобрение, – Панталоне тогда оторвался от сосков и внимательно посмотрел в его лицо, ожидаемо увидел там острозубый оскал и невообразимое желание во взгляде, – а затем они крепко сжали шею. Дотторе глубоко вдохнул, инстинктивно попытавшись схватить воздух, и подался назад. В лёгких потяжелело, словно из всех элементов в них водился только жидкий металл, а взгляд помутился до разноцветных кругов. Он успел высчитать несколько секунд, прежде чем юркий мокрый язык снова закружил у соска, тогда-то ощущения обострились, и он вдруг понял, что готов кончить прямо так. Вот так легко и без рук, но с чужой хваткой на шее и языком на груди – готов был разложиться на атомы, протоны, электроны и дальше по списку. Готов был умереть, или как минимум кончить.       Вот сейчас. Ещё немного…       Мелькавшие перед глазами круги насытились яркими красками, а огонёк настольной лампы замаячил, словно маленький светлячок в густом кустарнике. В паху сладко потянуло и тело напряглось, застыв в пике наслаждения. Дотторе собирался продлить это блаженное чувство, как вдруг резкий отголосок боли вернул его в пространство, вытянул подобно собаке, которую потянули за поводок. Хватка на шее медленно ослабла, и Дотторе сразу же сделал крупный тяжёлый вдох, насыщая лёгкие и приводя в движение мелкие механизмы в мозгу. Панталоне тем временем принялся трепетно растирать покрасневшую кожу, на которой непременно останутся небольшие отпечатки пальцев; другой рукой он выпустил передавленное основание его члена.       Архонты, да он издевается.       – Не так быстро, дорогой, – улыбнулся он, и, оставив на скуле смазанный поцелуй, поднялся с колен.       Дотторе скользнул жадным взглядом по его длинным ровным ногам, по круглым ягодицам, скрывавшимся за тонкой тканью нижнего белья, по сильным предплечьям и хватким пальцам, потянувшимся было к шнуровке на спине. В тот же момент в нём вспыхнула какая-то собственническая жажда: он сам хотел снять эту часть одежды, соблазнительно манившую его весь вечер.       Дёрнув руками в безуспешной попытке выбраться из собственной рубашки, запутавшейся в локтях, он поднял корпус и с тяжёлым дыханием разорвал ткань по швам, а затем поднялся сам. Панталоне едва успел обернуться, прежде чем его грубо подтолкнули к столу. Вечернюю тишину и тихое завывание метели за окном разрезал резкий звук упавшей на пол металлической подставки с ручками, там же оказались сброшенная стопка с листами, небольшая резная статуэтка и какие-то мелкие предметы, раскатившиеся по углам.       – Эй-эй, полегче.       – Ты знал на что шёл, – Дотторе опалил его ухо горячим дыханием и куснул край хряща. Схватился за шнуровку и с неожиданным трепетом, словно прикасался к чему-то тонкому и хрупкому, пропустил шнурок сквозь петли.       Панталоне прогнулся, уперевшись ладонями в лакированный стол. И Архонты, этот его вид чертовски заводил: в рассеянном полумраке, с растрепавшимися волнистыми волосами, с отставленными бёдрами, упиравшимися Дотторе в пах. И эта корсетная застёжка, расходившаяся под негнущимися пальцами и мало-помалу открывающая вид на ровную спину с оттенёнными линиями позвонков и рельефом мышц. У Второго сводило дыхание на каждой петле, через которую выскальзывала чёрная шнуровка, а как только дело с ней было покончено, он тут же уткнулся между бескрылых лопаток и лизнул островок кожи с мелкой бледной родинкой.       У Панталоне сладко задрожал голос, и также сладко свело грудь, лёгшую на поверхность стола. Пальцы бездумно зашкрябали короткими ноготками о лакированное дерево, и Дотторе тут же поймал их своими, накрыв сверху кисть. Между рёбер штормило, грудная клетка шла ходуном, изнемогая от рвавшегося наружу возбуждения.       – Надеюсь, ты был хорошим мальчиком и успел себя подготовить, а то я не отличаюсь терпением, – потянув бельё вниз, он жадно ухватился за бедро, ощупывая, а затем оставил несколько резких шлепков и плавно скользнул между ягодиц.       В поведении Панталоне всегда отчётливо виднелись педантичность и стремление к совершенству, так что то, что он следил за собой – не было открытием. В какое время его не встреть – одежда всегда подобрана со вкусом и идеально сидит, волосы гладкие и мягкие, словно шёлк, а доносившийся от кожи запах – лёгкий и чистый, приятно наполняющий лёгкие. Дотторе это одновременно восхищало и злило; ну как высший член военной группировки мог позволить себе выглядеть настолько опрятно и аккуратно, будто его руки не марались в крови, а на душе не лежал груз бесчисленных убийств, прибавлявших лицу серые пятна под глазами и пару тройку морщин. Такое волшебство было под силу только Скарамучче, тело и душа которого не старели и не впитывали в себя последствия получения жизненного опыта. Панталоне же вылизан от макушки до стоп.       Вылизан. Да.       Чёрт, да Дотторе сам готов его вылизать.       Он снова огладил нежную кожу, подмечая необыкновенную мягкость и отсутствие растительности. Панталоне тем временем, пошарив по столу, повернулся вполоборота и бросил ему в руки небольшую коробочку. Дотторе ловко её поймал и раскрыл: внутри оказалось нечто кремовое, приятно пахнущее мятой и жжённым сахаром. Тот факт, что Девятый хранил подобное прямо на рабочем столе – немного раззадорило его, и он, щедро смазав пальцы, вернулся к ложбинке между ягодиц.       – Интересно, – протянул он. – За этим столом ты принимаешь других Предвестников и их подчинённых, крупных владельцев предприятий и торговцев из регионов, жадных чиновников и привратников церквей, важных шишек и Адептов. Правильно говорю?       – Что? – Панталоне прерывисто выдохнул, почувствовав в себе движение холодных пальцев. – Да…       – За этим столом ты подписываешь кипы бумаг, заполняешь отчёты, проверяешь мандаты, расписываешь счета и читаешь много серьёзных книг. Кажется, это запретные книги из даршана Спантамад об опытах над живыми существами? Я изучал их во времена своей учёбы в Академии, однако должен сказать, что не смотря на их сумасшедшую рыночную цену, это неполные публикации, да и истинной ценности в них не так уж и много. А вот это, – Дотторе потянулся вперёд, указывая на лежавшие с краю скреплённые пергаменты. Вместе с тем его пальцы погрузились глубже, заставив Панталоне вымученно вдохнуть. – Это ведь документы, украденные из хранилища сёгуна? Судя по печатям и подписям, здесь права на землевладение, родовые дома и прочие юридические штуковины. Хорошо же ты подготовился, чтобы выиграть в экономической войне и погрузить в долговую яму каждого работягу.       – Я играю… по правилам… и не нарушаю законов.       – Конечно не нарушаешь, – тихое хлюпанье скользящих туда-сюда пальцев приятно ласкало слух. Ещё приятнее делалось от томных вдохов, которые Панталоне отчаянно пытался подавить, украдкой кусая ребро ладони. Ведь именно в этот момент можно было видеть, как маска воспитанного и сдержанного молодого человека трескалась, осыпалась крошевом прямо к ногам Дотторе, который с большим удовольствием собирался пройтись по ним голыми стопами. – Сидишь целыми днями за этим столом, принимаешь гостей, пьёшь чай, подписываешь серьёзные бумаги, читаешь серьёзные книги, хранишь сладко пахнущую смазку. Интересно, что ещё помимо бумаг и чеков можно найти в твоих ящичках?       – Хочешь проверить? Или может уже трахнешь меня?       Дотторе весело усмехнулся, и, немного погодя, заменил пальцы своим членом. Он вошёл медленно, сантиметр за сантиметром, крепко удерживая бёдра в руках и не позволяя Панталоне самостоятельно двигаться. Чужая несдержанность приводила в восторг, и именно ей он собирался насытиться, спокойно и не торопясь. С чувством, со вкусом. Воздать за все искушения, которым его подвергли.       Внутри было тепло и туго, шелковистые стенки обнимали со всех сторон, и чёрт возьми, он этого ждал. Так долго. И это того стоило – каждый тихий всхлип, каждый томный взгляд из-под длинных чёрных ресниц, каждый нажим на его запястье, в которое Панталоне слепо вцепился и пытался то ли оттолкнуть, то ли ускорить, то ли о чём-то попросить. Однако ни одного слова из его рта не вырывалось – только тихое сбитое дыхание и растянутые гласные, казавшиеся слаще тягучего цветочного мёда.       Дотторе на мгновение остановился, наслаждаясь видом сверху и ощущением упругих ягодиц, плотно уперевшихся в его пах. Слегка двинулся, – вперёд-назад, – а затем набрал темп.       Если раньше Дотторе мог сказать, что зависимым от секса он не был – чистая правда, да и в целом к плотским утехам сильного влечения не испытывал – и это тоже чистейшая правда, потому как он – человек науки и острого скальпеля – получал намного больше удовольствия от своей работы. Всё это было правдой ровно до сегодняшнего вечера. Потому что внезапно оказалось, что секс с тем, к которому ты неравнодушен, намного удивительнее одноразовой связи. Потому что сердце сильнее заходилось и мысли в голове были не только о том, как бы разрядиться самому, но и как доставить удовольствие другому. Потому что пальцы дрожали и не гнулись от нестерпимого желания огладить каждый сантиметр бархатной кожи, слиться с телом и разделить содрогание рёбер. Услышать каждый вдох, впитать каждый стон, оттянуть за волосы и повернуть к себе. Увидеть все эмоции, скрываемые до этого дня. Сделать по-настоящему безоружным и зависимым, нагим телом и душой.       И это было так хорошо. Так сладко.       И сладко-солёная кожа, которую он прикусил на плече, оставив след от нечеловечески-острых зубов. И сладкий запах волос, в которые он зарывался носом, когда трахал Панталоне так быстро и глубоко, что тот не мог приглушить свой голос.       Спустя десяток минут его голос действительно сорвался, а спустя ещё десяток – охрип.       Дотторе смёл вещи со стола и перевернул Панталоне на спину. Губы его дрожали, опухшие и покрасневшие, а ресницы слиплись в мокрые стрелки. На шее краснели пятна засосов и редкие следы от зубов, которые он завтра, естественно, легко скроет одной из своих водолазок.       Немного выровняв дыхание, Панталоне вдруг потянулся к его лицу и растерянно прощупал щёку, едва по ней попав. Ну конечно, у него же зрение ни к чёрту. И вспомнив об этом, Дотторе неожиданно повеселел и в тот же момент возбудился сильнее прежнего, с новой силой возобновив толчки. Ничего не мог поделать со своей бесстыдной слабостью к чужим слабостям: Панталоне без очков и линз был именно таким – разоруженным, застигнутым врасплох, нуждающимся в его помощи. И как такому откажешь?       Девятый цеплялся длинными руками, притягивал к себе и целовал умопомрачительно жарко; подвиливал бёдрами, не попадая в темп. Второй вбивался размашистыми толчками, собирал с налитых кровью губ протяжные стоны и что-то бормотал – бессвязно, неосознанно, вкладывая слова прямо в ушную раковину и зализывая языком. В груди неистово толкалось сердце, заставляя кровь кочевать по телу. Он понимал, что не продержится долго.       Когда в паху стало ощутимо тяжело, а следы от пальцев на спине начали прожигать кожу, Дотторе остановился, зачем-то смёл остатки вещей на столе – давно хотел разрушить этот порядок! – и поднял Панталоне, удерживая под бёдра. Тяжелый вес, сосредоточенный на руках, немного отрезвил его и дал достаточно времени: он понёс его к окну, снеся на ходу торшер, перевернув тяжёлую напольную вазу с цветами, столкнувшись плечом со шкафом, свернув и оттуда несколько книг. Едва не порвал красивую тканную штору, усаживая Панталоне на подоконник.       – Ты всё перевернул вверх дном, – не смотря на замечание, не было в нём ни упрёка, ни недовольства. Только тепло и удовлетворение, засевшие в корне его слов.       – Не представляешь, как сильно я этого хотел, – Дотторе сыто ухмыльнулся и, рассмотрев крепёж карниза, с силой рванул ткань шторы, сорвав её с петель. – Всё перевернул. Как животное.       – Ты и есть животное, – усмехнувшись, Панталоне ласково взял его за челюсть и жадно поцеловал. Обхватил ногами и притянул к себе, чтоб самостоятельно направить член и ввести его внутрь.       За окном билась суровая метель, вновь настигшая регион и укрывшая его толстым слоем снега. Она лепила к окну крупные хлопья снега; это же окно с другой стороны подпирал спиной Панталоне, елозивший по нему на каждом резком толчке, изнемогающий от движений толстого и твёрдого члена в себе.       У Дотторе снесло голову в последний раз – когда он увидел просящий, жалобный взгляд. И, не смея ему противиться, продолжил трахать размашисто и глубоко, вжимаясь пальцами в податливую кожу и прижимаясь лбом к стыку плеча и шеи. Мыслей не было – только чувства; трепетные и дикие, быстро ускользающие, словно мачты кораблей, и жёгшие совсем рядом, прямо под сердцем.       Он не вспомнил бы как долго ещё продержался, сколько новых засосов успел поставить, и сколько раз обновил старые. Сколько раз слышал своё имя с чужих губ, и сколько раз они сталкивались языками. Помнил только, что Панталоне дошёл до пика быстрее, излившись на живот и крепко сжав его плечи, то ли стоная, то ли крича. Минутами позже сил уже не осталось, ноги подкашивались, лёгкие горели от недостатка кислорода, глаза сияли неистовой страстью, и в висках оглушительно стучало. И сам он, натянувшись как тетива, долго и с гортанным рыком кончил; судя по ленивому копошению под ним – кончил внутрь.       Каким-то чудом или вторым дыханием он донёс и себя и Панталоне до двери в углу кабинета, открыл её резким ударом ноги и уложил их обоих на кровать в небольшой комнатушке, служившей экстренным вариантом на случай поздней работы. Панталоне выглядел обессиленно и помято, однако Дотторе нравился такой его вид до глупой улыбки на лице, и перед тем, как накрыть их тонким пледом, он ещё поглазел на его расцветшую засосами кожу, на бледные отпечатки пальцев на бёдрах, на искусанные и кровоточащие губы. Панталоне тыкнул его в бок и схватил за руку, утянув под мягкую ворсистую ткань.       До того как провалиться в сладкий сон, Дотторе подумал о том, что такой секс ему более чем нравился. Возможно даже, что удовольствие от секса с Панталоне весьма близко к удовольствию от работы. Однако в этом деле нужно провести определённые исследования, которыми он и займётся в ближайшем будущем.