Forever Yours

Ремус был опустошен, когда Сириус умер. Он уже потерял его однажды, когда целых двенадцать лет считал его предателем, но сейчас... сейчас это было навсегда. Ремус знал, что из-за занавеса уже не вернуться, и, когда он в последний раз встретился взглядом с глазами Сириуса, падающего назад сквозь трепещущий саван, он почувствовал, как что-то внутри него ломается. Ему потребовались все его силы, чтобы удержать Гарри и не броситься за Сириусом самому. Беззвучный крик вырвался из его горла, когда он увидел, как любовь всей его жизни исчезает за мерцающим занавесом, и он вцепился в Гарри мертвой хваткой как для того, чтобы удержать его от глупого поступка, так и для того, чтобы самому не рухнуть в отчаянии на пол. Он никогда не забудет последний взгляд его серых глаз, затуманенных бурей эмоций, сожаление и любовь, которые он там увидел, навсегда останутся в его памяти. Казалось, остаток битвы и помощь раненым прошли мимо него, и Ремус пришел в себя только уже на площади Гриммо, не имея ни малейшего представления о том, как он туда попал. Он стоял у входа в гостевую комнату, которую они делили с Сириусом, не в силах зайти внутрь. Он взглянул на неубранную постель и тут же отвел глаза в сторону: футболка, в которой Сириус спал накануне ночью, небрежно лежала на его подушке. Он заставил себя шагнуть через порог, и его грудь сдавило тисками, когда он увидел пачку сигарет Сириуса на прикроватной тумбочке рядом с расческой, которой обычно расчесывал его волосы. Сириуса успокаивало, когда Ремус медленно проводил расческой по его волосам по ночам, а сам Ремус был только рад перебирать его мягкие эбеновые локоны, по которым сходил с ума сколько себя помнил. Ремус сделал дрожащий вдох, поняв, что не дышал с тех пор, как переступил порог комнаты, и почувствовал, как дыра в его груди стала больше, а ее края начали трескаться. Его колени подкосились, и Ремус рухнул на матрас и с болью втянул в себя воздух. Ему хватило ума взмахнуть палочкой, зажатой в руке, в сторону двери, чтобы закрыть ее, и наложить заглушающее заклинание, и после он отбросил ее, впервые не заботясь о том, куда она упадет. Его зрение поплыло, когда слезы, стоявшие в уголках его глаз с момента, как он стал свидетелем... исчезновения Сириуса, полились неудержимым потоком. Он вцепился пальцами в простыни под собой, пытаясь сдержать прилив эмоций, бурлящих внутри него, но не смог справиться с отчаянием и злостью. Громкий крик, вырвавшийся из его горла, удивил даже его самого; он поднялся из самых глубин его души, боль полосовала своими когтями его внутренности, и он не заметил, как в слепой ярости разорвал простыни на лоскуты. Как Сириус мог уйти, ведь прошло всего два года с тех пор, как он его вернул! Ремус держал его в своих объятиях накануне вечером, успокаивал после очередного кошмара, которые часто снились ему после двенадцати лет, проведенных в аду, занимался с ним любовью до самого рассвета и пытался вернуть его в настоящее. Он целовал кожу Сириуса, все еще самую сладкую для него, несмотря на то, что теперь она обтягивала слишком тонкое и худое измученное тело мужчины, а не мускулистое, пышущее здоровьем тело молодого парня. Он шептал Сириусу на ухо слова любви и слышал те же чувства, звучащие в ответ в его глубоком, хрипловатом голосе, который он так любил. Они прижимались друг к другу прошлой ночью, обмениваясь долгими поцелуями, нежными ласками, которые превратились в отчаянные, когда они вновь соединились в одно целое. Они жаждали хотя бы на время близости забыть о войне вокруг них и о годах вынужденной разлуки, которые все еще мучили их обоих. И Сириус, и Ремус оба с болью осознавали, в какое неспокойное время они снова попали, и они оба пережили слишком много сражений, потерь и предательств, чтобы снова воспринимать какие-то моменты их совместной жизни как должное. Однако Ремус и представить себе не мог, что прошедшая ночь станет для них последней. Гнев, наполнивший его из-за несправедливости всего этого, был таким сильным, какого он никогда не испытывал. Его крики грозили пробить даже самые сильные заглушающие чары, которыми он оградил комнату. Ему хотелось бросать вещи, ломать их, смотреть, как они разбиваются на бесконечные осколки о старую штукатурку дома, в котором его возлюбленный провел слишком большую часть своей короткой жизни. Он поднял расческу для волос и, не глядя, швырнул ее, и какая-то часть его души обрадовалась, когда он услышал звон разбитого стекла. Он подошел к комоду и с воплем смахнул все на пол. Образ тела Сириуса, падающего назад в Арку, его глаза, молящие Ремуса о прощении за то, что он снова покинул его, горели в его сознании, и его ярость усилилась. Он резко выдвинул ящики и вырвал их из комода. Громкий стук, с которым они упали на пол, а их содержимое разлетелось повсюду, ничуть не уменьшил разрывающую его грудь боль. Потребность разрушить весь мир вокруг себя, кусать, царапать, уничтожать все, пока горе поглощает его, пылала в его венах... Он никогда до этого не чувствовал свою волчью сущность так остро вне полнолуния. Он тяжело вздохнул и посмотрел вниз в поисках чего-нибудь еще, что можно было бы уничтожить, уподобляя эти вещи его расколотому сердцу, и тут его глаза заметили движение на уголке какой-то бумаги, выглядывающем из-под разбросанной у его ног одежды. Любопытство заставило его наклониться и поднять бумагу, и он тут же пожалел об этом – это оказалась фотография. Он попытался проглотить ком в горле, глядя на снимок, сделанный так давно: четверо мальчиков, одетых в лучшие гриффиндорские наряды, обхватив друг друга руками, ухмылялись в камеру.  Ремус рухнул обратно на кровать, сжимая фотографию в своих дрожащих руках, слезы снова покатились по его лицу. Там был Джеймс – его темные волосы, которые и так вечно были в беспорядке, еще больше взъерошены ветром, играющим их шарфами, его очки немного сдвинуты, а его улыбка, когда он смотрит на своих друзей, а затем на фотографа, яркая, широкая и заразительная. Питер, стоящий справа от Джеймса, немного ниже ростом и пухлый, но по-юношески красивый и полный жизненной силы, пытается еще больше запутать волосы Джеймса, и Ремус почти слышит, как его смех отдается эхом на фотографии. Ремус увидел и себя слева от Джеймса – молодой Ремус Люпин, одной рукой обнимающий Сохатого за плечо, а другой притягивающий Сириуса к себе и улыбающийся еще шире, когда Сириус прижимается поцелуем к его щеке, а затем подмигивает в камеру.  У него перехватило дыхание, когда он вспомнил день, когда была сделана эта фотография. Он вспомнил, как они праздновали последний день экзаменов на седьмом курсе, и Лили по другую сторону объектива говорила мальчикам улыбаться, когда фотографировала их. Он вспомнил, что это был очень жарким день, но тепло солнечных лучей было несравнимо с теплом в его груди от того, что его окружали люди, которых он любил больше всего на свете. То, что стало с той маленькой счастливой семьей, частью которой он был, разрывало его сердце. Трое мертвы, один предал их всех, а он, Ремус, единственный, кто еще остался. Он не смог остановить рыдания, и почти благоговейно отложил фотографию, чтобы не разрушить это доказательство того, что он и все они когда-то были так счастливы. Он повернулся, чтобы зарыться лицом в подушку, но вместо наволочки наткнулся на футболку, которую Сириус снял этим утром, и запах любимого пропитал все внутренности Ремуса, угрожая поглотить его. Он зарылся носом в изношенную ткань, вдыхая смесь кожи, табака и цитрусовых, присущую только Сириусу. Его сердце снова разбилось, когда он осознал, что скоро у него не останется даже этого пленительного запаха. Он исчезнет так же, как и Сириус. Ремус не знал, сколько времени он пролежал, сжимая футболку Сириуса, и то крича от разрывающей боли, умоляя объяснить ему, почему нечто настолько ужасное снова произошло, то шепча имя Сириуса, но в конце концов он провалился в сон. Когда он вновь обрел сознание, нежная рука гладила его по спине, и он, ошеломленно моргая, вгляделся в лицо человека, сидящего рядом с ним. Обеспокоенные серые глаза, смотревшие на него, заставили его замереть на мгновение, затаив дыхание, пока он не разглядел фиолетовые волосы и пирсинг в носу.   — Дора… — О, Ремус... Ее мягкая улыбка, полная сострадания и заботы, не смогла пробиться сквозь его горе, но он сел, все еще сжимая в руках футболку Сириуса, и его глаза метнулись к двери. — Как ты сюда попала? Она пожала плечами и устроилась рядом с ним, ее рука все еще выводила успокаивающие круги на его плече.   — Я аврор, запертая дверь не может удержать меня, если я хочу войти внутрь. Он кивнул, не зная, что сказать. — Никто не видел и не слышал о тебе с... со вчерашнего дня, и я решила, что найду тебя здесь. — Ты ранена? — спросил он. Она покачала головой.  — Неприятная шишка на голове, после того, как я увернулась от заклинания, спасибо тетушке Белле, но в остальном все в порядке, меня осмотрели в больнице Святого Мунго. Так что я решила проведать тебя.  При упоминании имени Беллатрисы Ремус зарычал и бессознательно прижал футболку ближе к груди, и Тонкс поспешно извинилась.  — Прости, Ремус, я не подумала, — она сделала паузу и сжала его плечо. — Я не буду спрашивать, как у тебя дела, потому что не могу даже представить, какую боль ты испытываешь... Хотя кое-что я могу заметить, — она обвела взглядом комнату, в которой они находились, и глаза Ремуса расширились, когда он увидел, насколько все в ней разрушено: сломанная мебель и одежда, частично порванная, валялись в беспорядке среди битого стекла и сорванных со стен картин. — Вот черт... прости... Ее рука крепче сжала его плечо.  — Ремус, остановись, все в порядке, милый. Он был моим кузеном, я люблю его и уже скучаю по нему, но ты и он... вы были родственными душами. Я так часто видела вас вместе, и как бы вы ни пытались скрыть свои отношения от других, я знаю, что вы значили друг для друга. Вы никогда не скрывали их от меня, и я знаю, как сильно вы любили друг друга. — Он был... был... всем. Просто всем, — слова с трудом прорвались сквозь комок, поднявшийся в горле. Тонкс обхватила его за плечи и притянула к себе, и Ремус благодарно прильнул к ее утешительному теплу.  — Он так сильно любил тебя, Ремус. Я знаю, ты думаешь, что ты сейчас один, но это не так. Нам всем не все равно, и я здесь, я твой друг, и я хочу помочь тебе, чем могу. Я не могу избавить тебя от боли, но я могу быть рядом с тобой и могу попытаться помочь тебе пройти через это.  Ремус кивнул, прижавшись к ее худенькому плечу, не в силах облечь в слова ни боль утраты, ни благодарность за ее присутствие. За последний год Сириус сблизился со своей кузиной, и они втроем провели много ночей на площади Гриммо, занимаясь исследованиями для Ордена и просто наслаждаясь обществом друг друга, когда позволяло время. У него завязалась крепкая дружба с молодой девушкой-аврором, которая, казалось, оживляла своим присутствием любое, даже самое мрачное место, и умудрялась развеселить Сириуса даже в его самые плохие дни. Очень часто она приходила к ним вечерами, когда они просматривали исследования, и приносила им немного радости, разбавляя их мрачное настроение, в котором они чаще всего пребывали из-за надвигающейся войны. И это было правдой: хотя они с Сириусом никогда не отрицали своих отношений, они также никогда не выставляли их напоказ, ни один из них не считал, что их возрожденные после 12 лет разлуки отношения касаются кого-то, кроме их самих. Однако они никогда не пытались ничего скрыть от Доры. Однажды она даже случайно увидела, как они обжимаются в библиотеке, к ужасу Римуса и забаве Сириуса. Она отчитала их обоих и сказала, чтобы они убирались в свою комнату, на что Сириус, конечно же, ответил, что вообще-то и эта комната, и все остальные в доме, его. Промелькнувшее воспоминание снова вызвало у него слезы, и он сосредоточился на мысли о том, что Дора предложила ему утешение и дружбу, и подумал о том, что не хочет оставаться в одиночестве, как это было долгие годы после смерти Поттеров и заключения Сириуса.  — Спасибо, — прошептал он. Он почувствовал, как она улыбнулась ему в макушку и поцеловала его кудри.   — Друзья? Ремус сглотнул и кивнул, его глаза были закрыты, но образ Сириуса, падающего в Арку, снова возник за его веками.   — Друзья, — тихо сказал он. Хотя его сердце постоянно болело от потери любви всей его жизни, в последующие месяцы Ремус с головой ушел в работу на Орден. Он не пытался игнорировать боль, как раньше, но он старался полагаться на своих друзей в Ордене, и особенно на Дору, которые помогли ему пережить самые трудные времена, а работа помогала отвлечься. Он обнаружил, что стал еще ближе, чем прежде, с молодой женщиной, которая, верная своему слову, была рядом с ним, когда он оказался на самом дне своего горя. Они были напарниками на многих заданиях Ордена, так как хорошо работали вместе, и именно на одном из заданий для Ремуса все начало меняться. Орден получил наводку, и они прятались в узком переулке, следя за тем, кто входит и выходит из соседнего здания, когда улучшенный слух Ремуса – одно из немногих преимуществ его сущности, уловил звук шагов, направляющихся  в их сторону. Они быстро поняли, что бежать им некуда, и Дора повернулась к нему. Черты ее лица слегка изменились, волосы удлинились и потемнели.  — Доверяешь мне? Он кивнул, не понимая, в чем состоит ее план, и едва успел осознать происходящее, как ее стройная фигура прижала его к стене, а ее губы накрыли его рот в яростном поцелуе. Он поднял руки, собираясь аккуратно отодвинуть ее, и она пробормотала ему в губы:  — Это прикрытие, придурок! Ремус быстро оправился от шока и, поняв, что она делает, обхватил ее руками, делая вид, что они просто случайная парочка, жарко целующаяся в темном переулке. Он ответил на поцелуй и постарался не думать о том, что последним человеком, которого он целовал, был Сириус. Любая мысль о нем до сих пор причиняла острую боль. Он слышал, как шаги становятся все ближе, и крепче сжал талию Доры, углубляя поцелуй, чтобы у возможного Пожирателя смерти не осталось сомнений – перед ним просто пара, недотерпевшая до квартиры. Когда шаги сначала стали неуверенными, а потом совсем стихли, удаляясь, Дора выдохнула в его губы. В мозгу Ремуса словно произошло короткое замыкание, и он вдруг отчетливо осознал, что в его объятиях находится прекрасная молодая женщина, а, когда ее мягкие губы вновь прильнули к его губам, он и вовсе перестал думать. Он прижался чуть ближе, приоткрыл губы и почувствовал, как язык Доры неуверенно скользит по его губам. На несколько мгновений он полностью погрузился в поцелуй, ощущая тепло ее тела и нетерпеливо исследуя ее рот. Она сильнее прижалась к нему всем телом, ее пальцы запутались в его кудрях, и он почувствовал, как его член начал твердеть у ее бедра. Осознание внезапно ударило его, и он тут же оттолкнул ее от себя и уставился на нее широко открытыми глазами, ужасаясь тому, что он только что сделал. Дора смотрела на него ошеломленно, ее губы покраснели и слегка припухли от поцелуев, и она слегка задыхалась. Она собралась с мыслями гораздо быстрее, чем Ремус, огляделась вокруг и, чтобы убедиться, что они одни, быстро прошептала заклинание Гоменум Ревелио. Убедившись, она схватила его за руку и потащила к более безопасному для аппарации месту, бормоча: — Не сейчас, подожди, держись… Ремус почувствовал привычные для аппарации неприятные ощущения и оказался в маленькой гостиной квартиры Доры.  — Что мы здесь делаем? Дора закатила глаза.   — Ну, я знала, что ты вот-вот выйдешь из себя, поэтому, убедившись, что наши цели уже ушли, я привела тебя в самое безопасное место, которое только могла придумать, для твоего срыва. Так что давай. Дерзай, — она села на диван, скрестив ноги, и выжидающе посмотрела на него. На мгновение он потрясенно уставился на нее, удивляясь тому, как профессионально она действует в любых ситуациях, а также тому, как хорошо она его знает, но затем его мысли вернулись к тому, что только что произошло.  Он начал нервно прохаживаться туда-сюда по небольшому помещению.  — Это просто... это было... что, черт возьми, это было, Дора? — Я думаю, это называется поцелуй, Ремус, — она усмехнулась, совершенно не волнуясь под его мрачным взглядом. — И, надо сказать, чертовски хороший. — Это было просто прикрытие, верно? — спросил Ремус, проводя рукой по волосам. — Чтобы никто не подумал, что мы шпионим. Она слегка покачала головой, черты ее лица и волосы снова стали нормальными, и она улыбнулась.  — Ну, началось все именно так, да. — Дора, я... Она прервала его.   — Ремус, не говори мне ерунды, потому что, возможно, все началось как прикрытие, но мы оба почувствовали, что все изменилось. Ты хотел этого поцелуя так же сильно, как и я, так что, пожалуйста, не отрицай этого. — Это была ошибка, мне жаль. Дора встала и подошла к нему, ее тон был мягким, когда она спросила: — Почему ты так уверен, что это была ошибка? Он сделал шаг назад, чтобы увеличить расстояние между ними.   — Между нами никогда ничего не может быть. — Из-за Сириуса? Услышав его имя, Ремус на мгновение замер, а затем кивнул и тихо произнес. — Я все еще люблю его, Дора, больше всего на свете. — Ты думаешь, я этого не знаю? — спросила она, выражение ее лица оставалось мягким. — Я бы никогда не попыталась заменить его, это невозможно. Но ты не можешь вечно отказывать себе в счастье из-за того, что его больше нет. — Прошло всего шесть месяцев, — Ремус прикусил губу и покачал головой. — И ты понимаешь, насколько это ужасно? Ты его кузина. Ты кузина моего мертвого любимого, и я только что обжимался с тобой в темном переулке! Дора пожала плечами.  — Идет война, если ты забыл, Ремус. Любой из нас может умереть в любой момент. Разве мы не должны хотеть урвать счастье, пока есть возможность? Скажи мне, ты действительно не можешь думать обо мне иначе? Не как о кузине Сириуса? — Нет, конечно, нет, но… слушай, я не знаю, что там произошло, но это не должно повториться. Прости, я увлекся. Она ухмыльнулась.   — Я почувствовала, как ты увлекся, я не думаю, что это была ошибка. — Дора! — Ремус ощутил, как его лицо стало горячим, а Дора лишь мило улыбнулась. Он сделал глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Я лучше других знаю, что мы находимся в середине войны, но я не собираюсь из-за этого заводить с тобой интрижку. Она грустно улыбнулась ему.  — Ремус, пожалуйста, расслабься, я не собираюсь навязываться тебе, но я собираюсь быть честной с тобой. Ремус тяжело сглотнул, но кивнул. — Ты мне нравишься, Ремус, и нравишься уже давно. Я знаю, что мы друзья, и что ты все еще любишь и всегда будешь любить Сириуса, но я думаю, что нам может быть хорошо вместе, если ты дашь нам шанс, — тихо призналась она. Он стоял, совершенно ошеломленный ее признанием, пытаясь переварить ее слова. Конечно, он знал, что она красива, он был бы слеп, если бы не видел этого, но он никогда не думал о ней в таком ключе до того момента, как она поцеловала его в переулке. Даже спустя шесть месяцев его сердце по-прежнему принадлежало Сириусу, и он не мог представить, что может полюбить кого-то так, как любил Сириуса большую часть своей жизни. Хотя, если он хотел быть честным с самим собой, он должен был признать, что несколько раз украдкой поглядывал на нее, когда думал, что она не смотрит, а иногда наслаждался тем, как она смеялась над его шутками, возможно, больше, чем следовало. Но это не означало, что она нравилась ему больше, чем просто друг, ведь так? Этого просто не могло быть. Конечно, поцелуй был приятным, он все еще был полноценным мужчиной, даже при том, что его сердце было разбито в клочья из-за Сириуса, но он не мог испытывать к Доре никаких чувств, кроме дружеских, ведь так? — Я так польщен, Дора, правда, —  начал Ремус, его руки нервно теребили нитку на джемпере. — Ты прекрасная, очень милая женщина, но я просто не могу. — Это потому, что я женщина? — прямо спросила она. — Нет! — быстро сказал Ремус. — Нет, конечно, нет, я вообще-то бисексуал, так что нет, это не имеет к этому никакого отношения. — Тогда в чем же дело? — Я действительно нахожу тебя привлекательной, но мое сердце... Я не могу отпустить Сириуса, хотя знаю, что его больше нет. Я всегда буду любить его, а ты заслуживаешь того, чтобы быть на первом месте в чьем-то сердце и жизни, Дора. Я слишком стар, слишком сломлен для тебя, — тихо признался он. — О, Ремус, мы все немного сломлены, но ты далеко не стар, — заверила она его с нежной улыбкой. — Я не прошу тебя жениться на мне, ты, нелепый человек, и я знаю, что ты всегда будешь любить Сириуса. Я бы никогда не хотела менять это, но ты, конечно же, заслуживаешь того, чтобы кто-то заботился и о тебе. — Дора.. — Просто подумай об этом, хорошо? — попросила она, подойдя ближе и накрыв его руки своими. — Не отказывай себе в счастье, потому что ты думаешь, что предаешь память Сириуса. Он хотел бы, чтобы ты был счастлив, и ты это знаешь. Ее слова испугали его, и он посмотрел в ее серые глаза, такие похожие на глаза Сириуса, но в то же время так от них отличающиеся.  — Я подумаю об этом, — пообещал он. Она улыбнулась и встала на цыпочки, чтобы прижаться к его губам коротким поцелуем, а затем отодвинулась назад и расправила плечи.  — Так ты хочешь отправить отчет об этом бесполезном задании или это сделать мне? Следующие несколько дней Ремус не мог думать ни о чем другом, кроме признания Доры и неожиданного осознания того, что его самого влечет к этой остроумной женщине. Ему казалось, что он уже сходит с ума от всех этих мыслей, доходило даже до того, что он мысленно вел разговоры с Сириусом, пытаясь понять, как бы тот отреагировал на то, что он рассматривает возможность отношений с его младшей кузиной. Он вспомнил их с Сириусом разговор за несколько месяцев до его смерти: они говорили о том, что будет, если один из них умрет, так что он знал, что Сириус хотел бы, чтобы он жил дальше, он сам так говорил, но от этого легче не становилось. Он вспомнил, как Сириус затронул эту тему, и как его разозлила сама мысль о том, что он может снова потерять его, когда они только вновь обрели друг друга. Но Сириус упорствовал и сказал ему, что не хочет, чтобы он снова был один. Он признался Сириусу, как он провел все эти двенадцать лет, и что у него были лишь короткие интрижки, так как он никогда не позволял никому сблизиться с ним. В глубине души он знал, что, судя по заверениям Сириуса, его возлюбленный хотел бы, чтобы он был счастлив. Даже если это будет с кем-то другим. Но как бы Сириус отреагировал, если бы узнал, что это он думает о его младшей кузине, он не знал. Он думал и о том, что, возможно, она привлекает его только потому, что в чем-то похожа на Сириуса. Но, на самом деле, хоть в чем-то они и были похожи, во многом они отличались друг от друга. Разница в возрасте и его ликантропия были еще двумя проблемами, которые его волновали, хотя Дора заверила его, что ни то, ни другое не имеет для нее значения. Он знал, что был сломленным, бедным оборотнем, которому нечего было предложить, но по какой-то причине Дора видела в нем гораздо больше. Впервые за много лет это дало ему надежду. Он согласился на свидание, чтобы убедиться, что она права в том, что им будет хорошо вместе, и, хотя его сердце колотилось и болело даже при мысли о свидании с кем-то, кроме Сириуса, он все же пошел и очень быстро расслабился в ее присутствии. Не успел он оглянуться, как у них уже прошло несколько свиданий, и маленькая проказница оказалась права: они хорошо дополняли друг друга, и он впервые за долгие месяцы почувствовал себя счастливым. Они все еще жили в тяжелое время, вокруг все еще шла война, и, да, при других обстоятельствах их отношения развивались бы медленнее, но он лучше других знал, насколько внезапно любовь и радость могут быть отняты у них, поэтому он старался наслаждаться каждой их совместной минутой. И, даже если их отношения развивались слишком быстро, влюблялся он в нее медленно. Он даже не понимал, что это чувство зреет в нем, пока однажды во время собрания Ордена не увидел, как она откинула голову назад, смеясь над его язвительным замечанием, и неожиданно для него самого в его голове не пронеслась мысль: «Я люблю эту женщину». От осознания этого у него помутилось в голове, сердце защемило, и его охватило чувство вины из-за того, что он предал Сириуса. В тот же вечер он порвал с ней отношения. Ей не нужно было говорить, как она обижена и разочарована, он видел все эти чувства на ее лице. Он пытался избегать ее некоторое время, уверенный, что ей лучше без него, и, хотя он практически слышал, как Сириус кричит ему, чтобы он перестал быть полным ничтожеством и просто был счастлив, он не мог заставить себя признаться, что любит ее, когда чувствовал, что все его сердце все еще принадлежит Сириусу. Только после смерти Дамблдора и нападения Грейбэка на Билла он признался самому себе, что, возможно, в его жизни и в его сердце есть место для них обоих. Попытки Молли подтолкнуть их друг к другу злили его, но она не была посвящена в суть его отношений с Сириусом, поэтому он изо всех сил старался не обращать на нее внимания и вместо этого сосредоточился на Доре, которая по-прежнему хотела быть с ним, несмотря на то, что он избегал ее все это время. В тот вечер они с Дорой проговорили несколько часов, и он признался ей не только в своих чувствах, но и в своих сомнениях. Она заверила его, что понимает его опасения, и в конце концов они решили попробовать еще раз. На этот раз он решил наконец выложиться по полной. Он знал, что будет любить Сириуса вечно, но в конце концов признал, что в его сердце еще есть место, и он может любить их обоих, не предавая одного и не причиняя боль другой. Решение пожениться было спонтанным, но, тем не менее, в глубине души он чувствовал, что оно правильное. Он знал, что только благодаря Доре он стал хотя бы подобием того человека, которым когда-то был. Ее энергичность, ее любовь и забота, которыми она окружала его, заставляли его чувствовать себя таким живым, каким он не чувствовал себя со времен своей юности, и он хотел провести остаток жизни рядом с ней, делая ее счастливой. Конечно, его сомнения и комплексы, укоренившиеся в нем с детства из-за его ликантропии, не исчезли чудесным образом, и, когда Дора призналась, что беременна, его восторг быстро сменился ужасом и всепоглощающим чувством вины. Он пытался радоваться вместе с ней, но видел, что она понимает – это лишь маска, и, когда после ужина он сказал ей, что собирается прогуляться, она бросила на него понимающий взгляд и поцеловала его, предупредив, чтобы он был осторожен. Последовавший за этим спор с Гарри только усилил чувство вины, и, оставив Гарри, Рона и Гермиону, он оказался в парке возле Гриммо 12, где он несколько раз помогал Сириусу в виде Бродяги сбежать из дома. Он опустился на скамейку и попытался очистить свои мысли, но обнаружил, что его мучают не только мысли о том, каким отцом он будет и передаст ли он свою ликантропию малышу. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как его снова терзают угрызения совести из-за того, что у него сейчас есть все то, чего у них с Сириусом никогда не было, и никогда и не могло бы быть.    «Мерлин, Бродяга», – подумал он. – «Я стану отцом. Я, буду папой, и я знаю, что ты всегда этого хотел. Я помню, в каком восторге ты был, когда родился Гарри. Ты так любил его и так заботился о нем, как будто он был твоим ребенком. Помнишь, как ты сказал, что хочешь завести со мной маленьких щенков? Твои слова, не мои, придурок», – Ремус сглотнул комок в горле. – «Годрик, ты хотел, чтобы после войны у нас были дети, и ты был бы таким замечательным папой, но теперь я здесь, собираюсь стать отцом, и это не с тобой. Я люблю ее, Бродяга, черт меня побери за это, но я люблю. Как я могу сделать это без тебя? Это должны были быть мы». Он почувствовал, как слезы катятся по его щекам.   «Смогу ли я когда-нибудь избавиться от чувства вины за то, что делаю все это без тебя? Мы никогда не могли бы пожениться, но вот я женат на твоей кузине, не меньше, и живу жизнью, которую ты хотел для нас. Я знаю, что ты, наверное, называешь меня глупым дураком, где бы ты ни был, и я знаю, что ты хотел бы, чтобы я был счастлив, но, ох, Сириус... ты был моим счастьем так долго, что иногда кажется неправильным быть счастливым без тебя. Я просто... черт, я скучаю по тебе. Я люблю тебя, я всегда буду любить тебя, но... я думаю, мне нужно немного отпустить тебя. Это нечестно по отношению к Доре, нечестно по отношению к нашему ребенку... нашему ребенку...» Ремус снова тяжело сглотнул. «И по отношению ко мне это тоже нечестно. Ты всегда будешь частью меня, но сейчас я должен быть рядом со своей семьей, и я не смогу этого сделать, если не избавлюсь от чувства вины. Я люблю тебя, Сириус, очень сильно». Он вытер слезы с лица и аппарировал домой к жене, которая терпеливо дожидалась его в постели, читая книгу.  Она подняла бровь, когда он вошел, и улыбнулась ему.  — Чувствуешь себя лучше? Он вложил всю любовь, которую чувствовал к ней, в поцелуй, а затем лег рядом с ней, обхватив ее за талию и прижавшись поцелуем к ее пока еще плоскому животу.   — Я люблю вас обоих. Она улыбнулась и запуталась пальцами в его кудрях. — Мы оба это знаем, смешной ты человек. День, когда родился Тедди, был самым счастливым в жизни Ремуса. Он едва сдерживал радость, и, впервые взглянув на своего сына, такого маленького и довольного, уютно устроившегося в его объятиях, понял, что сделает все, чтобы защитить и уберечь его. Его сердце было переполнено любовью, и он знал, что у его сына будут не только родители, которые будут любить и лелеять его, но и собственный ангел-хранитель, присматривающий за ним. Он никогда не чувствовал присутствия Сириуса так сильно, как в тот день. Ему не хотелось оставлять Тедди в ту ночь, когда его вызвали в Хогвартс, но он знал, что Дора будет оберегать его. Перед уходом он обнял жену и сына и поцеловал их в макушки.  — Я вернусь к вам обоим, но, что бы ни случилось, помните – я люблю вас, вас обоих, очень сильно.  Когда Ремус увидел Дору в битве, это чуть не сломало его, но все же он прекрасно понимал ее желание сражаться. Они оба не могли оставаться в стороне, они оба хотели сделать мир более безопасным для их сына. За свою жизнь Ремус участвовал во многих дуэлях и сражениях, но никогда он не сражался так неистово, как в ту ночь. Ярость, которую он испытал при виде Грейбэка, не шла ни в какое сравнение с той, что охватила его, когда он заметил Беллатрису на другом конце двора. Его рука с палочкой болела от той невероятной скорости, с которой он сыпал проклятиями, когда, рыча, сражался с теми, кто стоял на его пути до нее. Периферийным зрением он заметил Долохова и, одним взмахом палочки уничтожив Пожирателя смерти, с которым сражался, повернулся и блокировал заклинание, брошенное Долоховым в него. — Мерзкий полукровка! — усмехнулся Долохов, посылая в его сторону еще одно проклятие. Ремус легко отразил его и, ухмыляясь, быстро выпустил три заклинания в Пожирателя смерти, но тут услышал слева от себя безошибочно узнаваемый гогот и насмешливые слова Беллатрисы о ее кузене. О Сириусе. Он отвлекся всего на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы зеленый луч попал в цель. Последним, что увидел Ремус, падая, была кривая самодовольная ухмылка Долохова. Яркий свет ослеплял даже при том, что его глаза были закрыты… Но Ремус не помнил, чтобы он закрывал глаза… Он почувствовал себя дезориентированным и, медленно открыв их, увидел над собой белые колонны. Он медленно сел и, пытаясь сориентироваться, осмотрел место, в котором находился. Последним, что он помнил, была дуэль с Долоховым, так что он понятия не имел, где находится сейчас. Он осторожно встал, ожидая почувствовать боль от травм, которые наверняка получил, но только через мгновение понял, что чувствует себя нормально. Даже лучше, чем просто нормально – он не мог вспомнить, когда в последний раз вставал без скрипа костей и боли в копчике. Он приподнял рубашку, чтобы осмотреть свой бок, куда, как он знал, попало проклятие, и его глаза расширились – где его шрамы? Ремус удивлено вздохнул, сканируя глазами каждый дюйм открытой кожи – вся она была гладкой. Шрамы, которыми было усеяно его тело из-за многих лет ежемесячных превращений, просто исчезли. — Думаю, мне будет их не хватать. Ремус замер. Он знал этот голос. Но этого же не могло быть... Он опустил подол рубашки, стиснул челюсти, обернулся, и его дыхание перехватило от того, что он увидел. Кого он увидел.   — Сириус? Перед ним определенно был Сириус, но более здоровый и красивый, чем он был в последние годы. Больше не было истощенной фигуры и нездорово бледного цвета лица. Он стоял перед ним, живой и здоровый, высокий и стройный, каким он был, когда им только исполнилось двадцать. Его фарфоровая кожа сияла, длинные эбеновые волосы, по которым Ремус так любил проводить пальцами, роскошно ниспадали на плечи. Он был одет в свою любимую кожаную куртку и узкие джинсы. От нежного взгляда его серых глаз и мягкой улыбки у Ремуса на глаза навернулись слезы.  — Сириус, это действительно ты? Сириус в два шага преодолел небольшое расстояние между ними и, притянув Ремуса в свои объятия, уткнулся лицом в его шею. — Лунатик, о Боже, я скучал по тебе, — приглушенно прозвучал его голос. Аромат кожи, табака и цитрусовых окутал Ремуса, и, поняв, что это реальность, что Сириус настоящий, здесь, в его объятиях, он крепче прижал его к себе. Он не мог сдержать слез, и Сириус слегка отстранился, чтобы нежно вытереть их с его щек.   — Никаких слез, любимый, я здесь, я настоящий, и ты тоже. Ремус мог только смотреть на него, благоговейно обводя глазами любимые черты любимого лица, впитывая все мельчайшие детали человека, которого он так сильно любил. Он поднял дрожащую руку, провел ею по скуле Сириуса вниз к челюсти и коснулся большим пальцем пухлой нижней губы.  — Бродяга... это правда ты. Сириус мягко улыбнулся.  — Это я, любимый, это правда я. Он прижался ртом к губам Ремуса в мягком поцелуе, и Ремус почувствовал, как все его тело расслабилось, одна рука запуталась в волосах Сириуса, другая обхватила его талию, а в голове была только одна мысль: он наконец-то дома, здесь, в объятиях любимого. Сириус отстранился от затянувшегося поцелуя и прижался лбом ко лбу Ремуса.  — У нас не так много времени до прихода остальных, любимый, поэтому нам нужно поговорить, хорошо? У нас есть целая вечность для этого, для нас.  Слегка смущенный, Ремус кивнул и позволил Сириусу взять себя за руку и подвести к скамейке. Они сели очень близко друг к другу, оба желая, чтобы между ними было как можно меньше расстояния. — Какие остальные, Бродяга? Сириус грустно улыбнулся ему и спросил.   — Что ты помнишь, любимый? Ремус порылся в памяти, и вспомнил мысль, которая пришла ему в голову, когда он очнулся в этом месте.  — Долохов убил меня, не так ли? Сириус кивнул, прикусив губу.   — Мне так жаль, Ре. У тебя было столько всего, ради чего стоило жить. Глаза Ремуса расширились, ужас охватил его, когда он понял, о чем забыл от радости при виде Сириуса.   — Тедди! Дора... о Мерлин... Сириус, я должен... — Шшш, все в порядке, Лунс, ты ничего не можешь сделать, — Сириус обнял его за плечи. — С Тедди все будет хорошо. Он будет расти счастливым и в безопасности в мире без Волдеморта, в окружении людей, которые его любят. — То есть... мы победили? — недоверчиво спросил он. Сириус кивнул.   — Мы победили. Конечно, благодаря Гарри, но об этом позже. — Тогда Дора, она... — Она скоро придет, Лунатик. Сириус подтвердил худшие опасения Ремуса. Он закрыл глаза и сделал успокаивающий вдох.   — Она тоже мертва… Тогда Тедди... у него не будет ни одного из нас. — Мне жаль, Ре, ты заслужил, чтобы твой сын рос с матерью и отцом, но, я обещаю тебе, Тедди не будет один, у него будет много людей, которые расскажут ему все о вас обоих. С ним все будет хорошо. Ремус кивнул, проглатывая сомнения. По какой-то причине в глубине души он знал, что слова Сириуса о том, что его сын будет в порядке, счастлив и любим, верны. — Сириус... — Прежде чем ты скажешь то, что, я знаю, ты собираешься сказать, я хочу попросить тебя остановиться, хорошо? Ремус прикусил губу и покачал головой:  — Ты не знаешь, что я хотел сказать. Сириус ухмыльнулся.   — Так это не была какая-то ерунда о том, что ты чувствуешь вину за то, что женился на Тонкс и забыл меня? Потому что, уверяю тебя, Лунный Лучик, я знаю, что ты меня не забыл. Он застенчиво улыбнулся Сириусу, и тот закатил глаза. — Послушай, Ре, я всегда хотел, чтобы ты был счастлив. Хотел бы я, чтобы у нас была возможность создать семью и пожениться, пока мы были живы? Конечно, хотел бы, но я наблюдал за тобой, понимаешь? Мы можем сделать это здесь, если захотим. И, Мерлин, я видел, как ты проходил через ад. Тонкс вернула тебя к жизни, Ре, и я так благодарен ей. Она сделала тебя счастливым, и ты любишь ее, а она любит тебя. Как я могу не хотеть, чтобы человек, которого я люблю, был счастлив? — О, Сириус… Ремус прижался поцелуем к мягким губам, его сердце разрывалось. Сириус улыбнулся ему и мягко коснулся его щеки рукой.  — Она сделала тебя счастливым, Лунатик, и я рад этому. Она подарила тебе Тедди, и он просто прекрасен, и я так горжусь тобой. Твой сын просто замечательный, любимый. Это все, чего я когда-либо хотел для тебя, и, да, я жалею, что сам не смог создать с тобой семью, но тот факт, что у тебя был шанс с ней, и ты им воспользовался, значит для меня все. — Я ощущал твое присутствие в день его рождения, ты действительно был там? — Конечно, был, — Сириус засиял. — На самом деле, мы все там были. Я стоял за твоим плечом и корчил рожицы Тедди, не то чтобы малыш мог их видеть, конечно. — Все? Сириус наклонил голову, его улыбка была мягкой.   — Тед был там, конечно. Должен был увидеть своего внука, знаешь ли. Джеймс и Лили тоже. Ремус сглотнул, его глаза снова наполнились слезами.   — Джеймс и Лили? — Родился новый Мародер, неужели ты думаешь, что Сохатый пропустил бы такое? — хмыкнул Сириус, поглаживая щеку Ремуса большим пальцем. — Лили все время ворковала над ним и говорила, как он похож на тебя, прекрасный ребенок. Ты скоро увидишь их обоих, милый, обещаю. Мы просто решили, что будет лучше, если я встречусь с тобой первым. Ремус кивнул и ненадолго закрыл глаза, его сердце забилось еще быстрее от мысли, что он снова увидит своих друзей. Он прильнул к Сириусу, наслаждаясь ощущением тепла, потираясь щекой о его колючую щеку. Его переполняли умиротворение и удовлетворение. Но, как бы он ни был счастлив в этот момент, был еще один вопрос, который он не мог не задать.  — Что теперь будет, Бродяга? Брови Сириуса сошлись в недоумении.  — Что ты имеешь в виду, Лунс? — Дора.  Как только она приедет... я женат, Сириус. — Это зависит только от тебя, любимый, — Сириус нежно улыбнулся, его бездонные серые глаза спокойно смотрели на Ремуса. — Я имел в виду это, когда говорил, что хочу, чтобы ты был счастлив. Я все равно буду рядом, я всегда буду рядом с тобой, независимо от того, в какой роли ты хочешь меня видеть. Если ты хочешь быть со своей женой, тогда я буду рядом с тобой как твой лучший друг. — Что ж, думаю, смерть заставила тебя повзрослеть, кузен. Они оба подняли глаза на новый голос, и Ремус увидел Дору, которая стояла там, такая красивая и счастливая, рука об руку со своим отцом, Тедом. Он встал и сразу же направился к ней, крепко обхватив ее руками.  — О, Дора... — Тише, милый, все в порядке. Тедди в безопасности, — прошептала она, поглаживая его по спине успокаивающими кругами. Он отстранился и посмотрел на нее, кивнув.   — Но без нас. — Энди позаботится о том, чтобы он вырос в любви. Он будет знать все о вас обоих. Ремус улыбнулся своему тестю, счастливый видеть этого прекрасного человека.  — Здравствуй, Тед. Я знаю, что так и будет. Тед улыбнулся, обнял его и похлопал по плечу.  — Спасибо, что подарил мне прекрасного внука. — Эй, а со мной не надо здороваться, маленькая кузина? — поддразнил Дору Сириус, стоявший позади Ремуса. Тонкс закатила глаза, но тут же прыгнула в протянутые руки Сириуса.  — Бескорыстный и самоотверженный, но все еще такой же болван, как я погляжу. Она засмеялась, когда он легко приподнял ее и закружил. Спустя пару секунд он аккуратно поставил ее на землю и подмигнул.  — Невозможно научить старую собаку многим новым трюкам. Тонкс снова рассмеялась и повернулась к Ремусу, протягивая руку. Он взял ее за руку, и она улыбнулась.  — Я не могла не подслушать ваш разговор, когда очутилась здесь, милый. — Дора... Она успокаивающе погладила его по руке и приподняла бровь.  — Ремус, мы обещали друг другу – пока смерть не разлучит нас, ты помнишь это? — когда Ремус кивнул, она продолжила. — Мы мертвы, любимый. Я знаю, что ты любил меня и любишь и сейчас, я ни на секунду не сомневалась в этом. Ты любил меня, нам было хорошо вместе, и ты подарил мне лучший подарок, о котором только можно мечтать, нашего прекрасного сына. Но, Ремус, твое место с Сириусом. Он – твоя вечность. Ремус мог только молча смотреть на нее, удивляясь ее способности любить так сильно.  — Я не знаю, что сказать. Я люблю тебя, Дора, как... Она легонько шлепнула его по руке:  — Ах, ты, смешной человек, перестань так много думать. Не думай, что я куда-то ухожу! Ты можешь быть с Сириусом, как ты того заслуживаешь, но вы оба застряли со мной, и у меня еще целая вечность, чтобы раздражать тебя. — Как будто ты когда-нибудь сможешь меня раздражать, — она снова вскинула бровь, и Ремус рассмеялся. — Ладно, может быть, твое пение… — он поцеловал ее в щеку. — Спасибо, Дора, ты самая удивительная женщина, которую я когда-либо знал. Она лучезарно улыбнулась и снова взяла отца под руку. — Ну, раз уж мы выяснили, что у нас здесь вечность, может быть, нам стоит поторопиться и отправиться в наш конечный пункт назначения? — спросил Сириус, встав рядом с Ремусом. Ремус снова огляделся вокруг, все еще пытаясь понять, где они находятся. — Что это вообще за место? Сириус усмехнулся и наклонил голову:  — А на что оно похоже? — Я бы сказала, что оно похоже на Кингс-Кросс, но я никогда в жизни не видела его таким чистым, — пожала плечами Тонкс. Теперь, когда она это сказала, Ремус понял, что это на самом деле Кингс-Кросс. Все было абсолютно белым и безлюдным, но теперь он мог видеть это отчетливо, и, пока он думал об этом, на ближайшем к ним пути появился поезд. Сириус переплел свои пальцы с пальцами Ремуса, поднял руку и поцеловал тыльную сторону его ладони. — Ты готов, любимый? Ремус кивнул, и в этот же момент услышал голос, раздавшийся со стороны поезда.   — Ты закончил обхаживать Лунатика, или мне придется ждать еще несколько лет? Ремус повернулся и увидел Джеймса и Лили, стоящих в дверях поезда, молодых и красивых, с широкими улыбками на лице. Он рванулся к ним, слезы снова потекли ручьем, когда Лили подбежала к нему и бросилась в его объятия. — О, Ремус! — она плакала, крепко обнимая его за шею. — Я так по тебе скучала. Ремус крепко обнял ее, с трудом веря, что это Лили, его Лили, сейчас в его объятиях.  — Ты даже не представляешь, Лилс, не представляешь… Она отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо, ее зеленые глаза блестели от слез. Она нежно погладила его по щеке:  — Спасибо, что заботился о Гарри, как мог. Ремус кивнул, его нижняя губа дрожала.   — Он замечательный, Лилс. Как и ты. — И теперь мне снова приходится ждать, из-за собственной жены, — простонал Джеймс. Ремус рассмеялся, отпустил Лили, вытер с лица слезы и повернулся к Джеймсу.   — Сохатый, ты никогда не меняешься, да? Джеймс усмехнулся, взъерошил волосы и пожал плечами.   — А ты бы хотел, чтобы я изменился? Ремус покачал головой и притянул Джеймса к себе, чтобы крепко обнять.   — Никогда. В этот момент раздался свисток, и Сириус похлопал обоих по спине.   — Ладно, мальчики, пора идти. Вы сможете продолжить ласкаться в поезде, хорошо? Джеймс отпустил Ремуса и, вытерев глаза, поправил очки.  — Я скучал по тебе, Лунатик, ты не представляешь, каково это – пытаться управиться с ним, — он кивнул на Сириуса, — без тебя.  Ремус рассмеялся и последовал за ними в поезд, снова крепко сжимая в руке руку Сириуса.   — Могу только представить, Сохатый. Они удобно устроились в купе, и на сердце Ремуса было легче, чем он когда-либо помнил. Сириус толкнул Ремуса в плечо и кивнул на Джеймса и Лили, сидящих на сиденье перед ними рядом с Дорой и Тедом.   — Лунатик, Бродяга и Сохатый снова вместе. Джеймс наклонил голову и широко улыбнулся.  — До самого конца. Поезд пришел в движение, и Ремус прислонился к Сириусу, положив голову на плечо любимого. Он понятия не имел, куда они направляются, но пока они были вместе, все было хорошо.