Зимние каникулы 2009

Вот-вот прошёл их финальный день в этом доме. Адам занимался своими делами. Их было приличное количество: решение вопросов «насущных» (насчёт работы, жилья и пропитания), проверка камер, снова ничего не запечатлевших, очередное самокопание, разборка с интернет-друзьями и готовка. Последнее было очень важным, ведь нужно было всё делать самому, не позволяя напарнику пользоваться кухней, дабы не спалить ни чужое имущество, ни человека. На запрет элементарного использования микроволновки Маршалл ворчал пуще всего; «ну хоть чайник пока поставить могу, и на том спасибо.» А вот всеми задачами Джоны были подробнейшая прослушка/просмотр аппаратуры и заметание следов использования ребятами хозяйских вещей, с чем он справился на удивление отлично. Кроме как валять дурака и мешать занято́му другу ему просто ничего не оставалось, что было и агрументом и оправданием дониманию. Взъерошив свои пепельные волосы, парень скучающе зевнул и потянулся на диване, как кот растопырив пальчики на ногах. Программа по телевизору была откровенно идиотской да годилась в пищу для проеденного тв-вещанием мозга «стариков за 35», о чём он и сообщил угукнувшему в ответ русо-кучерявому. Нет, так не пойдёт, кое-кому хочется внимания. — Аааадаам~, — зевает, вставая и подходя к столу за которым сидел друг. — Хьюстон вызывает Адамаа, как меня слышно?.. Маршалл машет рукой в расстоянии между сосредоточенными голубенькими глазами и ярким экраном телефона. Хитренько, как лисёнок, улыбнувшись, он закрывает ладошками глаза Адама: — Ох уж эти технологии.Может лучше с живым, реальным другом пообщаешься? — У меня дело есть. И чем быстрее я его закончу, тем быстрее мы поговорим. Надеюсь, намёк понят? — жмёт на кнопку выключения, погашая экран, слишком светлым для полумрака дома в котором погасили свет, чтобы не палить «безумно важную» переписку Джоне. Бледные ложатся на переплетение смуглых пальцев, возмущённо давя на них, стараясь не задевать пластыри. — Сгинь.- произнёс занято́й в раздражённо-агрессивном, но при этом полушутливом, тоне, что было его 'фишечкой'. — Ну и ладно, ну и пожалуйста. — вот это уже маршалльская причуда говорить что-то такое, что звучит одновременно актуально, при этом будучи совершенно не в тему, и даже смешняво-обиженно. (иногда на шутки друзей он мог ответить «сам дурак», что ещё больше забавляло) — Значит вот как. Понятно. Попробуй только позвать обниматься — не приду. — Эти хернинужны только тебе. Мне вообще похуй так-то. Адам снова уставился в телефон, что окончательно расстроило крашенного. Обиднее было ещё от правоты друга: тактилен был только Джона, что и так очевидно из-за его постоянного приставания и мурлыканья в стиле мартовского кота. Взгрустнувший юноша вернулся на своё место, каковым являлся сложенный в обычное состояние диван, и плюхнулся на подушки лицом. Промычав, он убавляет звук, идущий из ещё одного чуда техники — нудящего телевизора, оставляя голову в том же положении и поднимая лишь руку с пультом, чтобы слышать действия друга. Под мирный голос актёров начавшегося, на удивление адекватного шоу, Джона начинает дремать. Не смог дождаться прихода друга и вскоре заснул, тихо дыша в пространство меж подушек и пачки чипсов, извечной спутницы жизни, на которых лежал. Закончив нудный диалог с коллегой, бесяче сопроваждавшей его жизнь в свою очередь, Адам встаёт из-за стола и потягивается. — Ухх. ну где ты там? — рот открывается в беззвучном зевке. Мюрр подходит к пленнику Морфея и хочет уже безжалостно пощекотать ему ступни-пяточки, но, заметив мерно вдымающуюся грудь, решает ~всего лишь~ провести по ножной икре Джоны. Это беспокоит сон, и тело крашеного реагирует по привычке: он переворачивается на бок и поджимает колени, пытаясь свернуться в защитный клубочек. Умильнувшись, в который раз проклиная себя за это, этому смешнявскому виду спящего напарника, Адам накрыл его ещё не убранным куда подальше пледом и аккуратно, насколько это было возможно, извлёк пачку чипсов из-под щеки друга. Сам же уселся на пол около дивана, прислонившися к предмету мебели, и разглядывает щербато-зелёные да сероватые картинки с камер. Чтобы слышать неинтересный сквозняк и создаваемые им скрипы, хорошо передающие звук наушники не нужны, поэтому они обходятся без них. Устав так втыкать в быстро наскучавшее оборудование, Адам откинул голову назад, чтобы оказаться прямиком перед сопящим личиком. Перевёрнуто, 'вверх-ногами' глядя на серьёзно нахмуренное и такое миленькое из-за этого лицо, он кое-как изворачивает руку, чтобы поправить тому спадающие на глаза прядки, при этом не меняя своего положения. — Эхх…какая же ты прелесть, когда так вот спишь да молчишь.- в шутку, конечно, сказано, а ведь Мюррею нравилось слушать его болтовню, — тц, да иди ты к чёрту! *А всё же… такой милый. Сплюшка Джона=милый котик Джона*: такой вердикт вынес ругнувшийся сам на себя мозг. Встрепенувшись и вмиг сев ровно, русый отгоняет подобные мысли. Не очень это хорошо — считать симпатичным друга, — может даже и по-гейски, что не одобрялось принципами Мюррея. Он сидел в задумчивости, когда почувствовал на своей шее нечто тёплое и похожее на руку, начавшее обвивать его горло подобно змее, но обнимая (а не душа́, как ему показалось). Голубо-серые радужки скосили взгляд, чтобы успокоить их обладателя тем, что рука-то знакомая. Позже эта конечность безвольно спадает на грудь чёрной толстовки, не сумев зацепиться пальцами за плечо Адама чтобы пообнимать подольше. Зато укутанный в шерстяной клетчатый плед Джона, активно ворочаясь, перекатывается и грохается с дивана на друга, предварительно стукнувшись крашенной под пепел головой о кучеряшки русой. Упавший довольно крепко спит и поэтому почти не ворчит, удобнее устраиваясь на офигевшем от неожиданности Мюррее. Вечно тёплая, будто питаемая солнцем, к слову, нечасто светящего над их головами, кожа кареглазого греет даже через плотную фирменную бпс-овскую толстовку. Было уютно, но неудобно наблюдать за начавшим дрожать, и вскоре погасшим, изображением одной из камер. Чтож, Адаму придётся смириться: как напарника не толкай — не разбудишь, разве только промычит из-за соприкосновения с похожим на пирожок плечом, порезы на котором перестали болеть уже через два дня после появления. Голубоглазый беспомощно вздыхает от невозможности как-либо повлиять на друга, но ему ничего не остаётся кроме как смиренно натянуть плед на обоих парней и вскоре уснуть. В изображении погасшей камеры появляется странная, с широко открытым ртом в виде вытянутой буквы 'о', пародия на силуэт с картины «Крик». Эта самая пародия будто сверлит взглядом мирно спящих ребят, через минуту пропав вовсе, помехами прошептав какую-то тайну на искажённом языке.