История маленького человека

Дорога домой затейливо изгибалась змейкой, что было сущим испытанием для человека, не привыкшего жаловаться на здоровье. Мозоль стала совсем невыносимой, и Тошики остановился перевести дух у старого магазина около их дома. Боль перерастала в раздражение, а потом в отчаяние. Хотелось ничего не чувствовать, хотя бы пару часов. Позабыть обо всем – и о войне, и о родных, и о своей ущербности. Единственное, в чем он мог забыться сейчас, это в бокале холодного белого вина, что они брали с друзьями после миссий чтобы расслабиться. Это не заняло много времени. Он вошел в магазин, тихо прошелестевший в ответ на вторжение робким фурином, и взял пару бутылок. В районе Тошики знал многих продавцов, но этого видел впервые. Безразличный, деловой, он быстро принял оплату и пошел выполнять дальше свою работу. В глубине души шиноби малодушно порадовался, что сотрудник его не знает, и не будет жалостливо смотреть на него, произносить слова соболезнования, и понятливо коситься на вино. Одиночество было как никогда необходимо. В прихожей было темно от завешанных плотно портьер, не пропускавших ни фотона света. На ощупь он избавился от сандалий и вошел в такую же завешанную гостиную, в которой около большой картины стояла мать, сложившая обе руки на груди накрест. Тонкий луч, пробившийся сквозь щелочку, освещал блестящую раму и часть картины. Она, казалось, не обращала никакого внимания на шаги позади себя, так и стояла словно статуя – неподвижная и как будто неживая в своей скорби. Тошики встал рядом. Картина кисти Гэна. Семейный портрет, на котором была даже их покойная кошка. Двух членов семьи уже не было в живых, отстраненно подумал он, но где то внутри кольнуло. Тонко и болезненно. На картине они все сидели на их веранде под белым навесом, и улыбались. В руках мамы был небрежно скрученный букетик анютиных глазок, а в руках Тошики их кошка, с бронзово переливающейся на солнце шерстью и лениво прищуренными глазами. Сам Гэн расположился под боком у мамы, все так же застенчиво улыбаясь. Наверно ему было немного неловко себя рисовать. Возможно, кто-то сказал бы, что картина непрофессиональна и несовершенна. Но тогда он бы ушел от него гораздо менее здоровым, чем был до этого. Все, что рисовал Гэн, в глазах его старшего брата было шедевром – и семейный портрет, и пейзажи деревни и тех мест, где он бывал, и редкие портреты знакомых и родных, не считая уже огромного количества набросков. С такой страстью к живописи, Гэн стал, однако, шиноби, чего мама долго не могла принять и понять. Как она плакала, когда узнала о том, что он, не сказав ей и слова, сдал все экзамены и прошел в Академию! Потом кричала, умоляла хоть его остаться, не разбивать ей сердце, не мучать его ожиданием и страхом. Брат пропустил все мимо ушей и сделал как хотел. И вот он мертв. За него она боялась больше, чем за Тошики, ведь он был ее младшим сыном, ее отдушиной после смерти отца, ее любимцем, но страсть богов к жестоким играм с людскими судьбами, видимо, неиссякаема. - Знаешь, я вспомнила, как купила ему первые акварельные краски. Он был так рад – заговорила тихо мама, обнимая себя руками, но, по-прежнему, не отрывая взгляда от полотна – его радость можно было чуть ли не руками потрогать. Зацеловал меня. А потом пошел рисовать. Она замолкла на секунду. - Знаешь, кого он нарисовал? – спросила мама, повернувшись к нему. Глаза ее с невыносимой грустью заблестели в полумраке гостиной. Конечно, он знал. Они оба знали это. В словах не было нужды. - Гэн нас обоих любил, но я всегда чувствовала, что для меня нет столько места в его сердце, сколько занимал ты. И я понимаю это. Вечно занятая мать, не могущая порой и пары ласковых слов сказать, не то, что приголубить и выслушать. Только ты и мог позаботиться о нем так, как следовало. Мне так жаль… - всхлипнула мама и тотчас спрятала лицо в белых руках. Лишь плечи в хлопковой блузке горестно задрожали. Ему стало тошно. Тошно видеть страдание матери, тошно чувствовать бессилие и горечь от прошлого. Но еще больнее осознавать, что прошлое никогда не изменить, не сделать так, как надо, с тем, с кем надо. Теперь уже нельзя ни долюбить, ни извиниться за принесенные обиды, ни повеселиться впрок.  Все прошло, растаяло как лепестки яблонь по весне. Тошики привлек к себе мать. От нее пахло совсем как в детстве. Рубашка промокла от слез.  Как все меняется. Раньше ее одежда промокала от его горьких детских слез, теперь же настал его черед утешать родительницу. Скоро она затихла и замерла в его объятиях. - Я всегда боялась, что ты закончишь как отец. – глухо призналась мама. - Я и сам боялся. – ответил Тошики. – и до сих пор боюсь, что его слабость перешла и мне по наследству. Сегодня я купил вино, хотел залить  все. Но чувствую, что не смогу и рюмку выпить. Тошно мне. Мама молчала. Лишь через некоторое время, освободившись из кольца рук, заметила: - То, что ты со мной честен, уже делает тебя лучше отца. Он, что ни день, мне врал и не краснел. Потом повернулась спиной, направляясь в кухню. Казалось, она стала еще меньше и тоньше, чем до войны. Плечи сгорбились, а шаг стал медленным и нетвердым. Постарела, с горечью подумал он. Впрочем, все они постарели. Постарели и подурнели. Кто бы мог подумать, что ноша разорванных уз так гибельно тяжела. -  Ками, и почему вы все выбираете становиться шиноби. – в  отчаянии прошептала она про себя, но Тошики услышал. Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Возможно, от максималистского желания быть сильным, а возможно, для того, чтобы таким образом стать ближе к покойному отцу. А может и все вместе. У человека не бывает простых желаний – часто они имеют двойное и тройное дно, которое он и сам не до конца осознает. Тошики лишь надеялся, что не сломается, не сопьется к чертям. Бутылки остались лежать на подоконнике. Как знак того, что судьба может повернуться любым боком. Если у него хватит сил и выдержки, если его имя* не станет отзвуком дальнего эха прошлой счастливой жизни, бутылки исчезнут. Он понимал, что поступает трусливо и подло, оставляя себе путь отступления в более легкое, затуманенное алкогольными парами, будущее, но ничего с собой не мог поделать. После Цукуёми прошло не так много времени, чтобы он смирился с реальностью, рвущей сердце в острых когтях. Веселый желтый луч пересек его лицо, но Тошики не пошевелился. Страстно ему хотелось в тот момент лишь одного - победы Мадары и вечной счастливой иллюзии под широким шатром небес.