История маленького человека

В кабинете Цучикаге было прохладно и немного сумрачно. У старика появлялось все больше проблем со здоровьем – в последнее время его глаза плохо переносили яркий свет. Пора бы на покой, но привыкший к этой ноше и статусу, он крайне неохотно говорил о преемнике с советниками и ненавидел, когда у него спрашивали о здоровье. Не умирать же мне, в самом деле, из-за того, что глаза болят, проворчал старик в разговоре с советником, который привел Тошики. Последний тоскливо вздохнул про себя, удивляясь жизнерадостности руководителя деревни, и перехватил поудобнее костыль. Присесть ему не предложили. Советник  Када, закончив шушукаться с Цучикаге, отошел за его спину, натягивая торжественное выражение на лицо. Ооноки сложил перед собой руки и заговорил: - Тошики, мы весьма высоко оценили твою смелость в бою против Мадары. Ты первый, кто сразился с ним, для нашей деревни это важно. И хотя ты не выстоял против такого могущественного врага, да что там, никто не выстоял, однако ж, деревню нашу ты не посрамил. Сделал все, что возможно. И самое главное, выжил… На словах Цучикаге  о том, что он сделал все, что возможно, Тошики мрачно подумал, что так называть позорный бой может только политик, коим и являлся Ооноки. Строгость ко всем, но в первую очередь к себе, была той его чертой, которая не позволяла ему жить в иллюзиях. Скорее всего, из него сделают бесстрашного героя, а над историей поединка немного потрудятся, сделав ее чуть более героичной – не соврав, но и не сказав всей правды, а потом будут об этом рассказывать детям в Академии. Ему ли не знать об этом, он сам делал подобные вещи, работая в штабе. Каждая более или менее необычная и значительная миссия была взята в оборот и приукрашена, иногда под корень переписана и напечатана в еженедельнике «Будни ниндзя Ивы», который пользовался большой популярностью. Потом все эти полудостоверные истории собирали в книжное собрание сочинений и развозили всюду по стране. Но эти истории были рассчитаны по большей части именно на молодое поколение, взрослые были куда критичнее, безусловно, тем более что многие узнавали в историях себя и друзей. Но грамотная информационная обработка молодняка была важна. Учителя это понимали, шиноби это понимали, Цучикаге это понимал. Теперь его самого сделают историей. Знали, плаваем. Но Ооноки продолжал: - Однако я вижу, что твое состояние далеко от хорошего. Ирьенины сказали, что тебе лучше всего будет покинуть службу. – метко перевел стрелки с себя на медиков старик, даже не моргнув глазом – поэтому ты будешь снят с активной работы. Деревня о тебе позаботится, можешь не волноваться, Тошики. Ежемесячно ты будешь получать двадцать тысяч рё. Тошики чуть издевательски не рассмеялся Цучикаге в лицо. Сумма была ни о чем. На такие деньги максимум можно было снять халупу на окраине и питаться в дешевой раменной. Да уж, года идут, а отношение к шиноби в отставке не меняется. Так же никому не нужны. Даже будь этот человек трижды герой. Руководитель деревни мог через секретариат отдела кадров известить его об отставке, приложив бланк с информацией о том, что из бумаг нужно занести в резиденцию. Но нет. Цучикаге хотел соблюсти все формальности с будущим героем, однако платить повышенную пенсию, причитающуюся герою, не хотел. Не то что бы Тошики был в претензии. Он не герой, безусловно. Высшее руководство же считало по-другому. Привели его сюда, поблагодарили, объявили об отставке, а затем пафосно даровали пенсию в размере двадцати тысяч рё. Да матушка его получает больше от государства, чем он. А она к профессии шиноби отношения никакого не имеет. Позор, да и только. Но эмоции молодой шиноби оставил при себе и наклонил голову в благодарности. - Благодарю, господин Цучикаге, советник Када. – кивнул он и развернулся, чтобы уйти. Все же, до войны, начальство казалось ему куда более приятным. Теперь же, видя их полное безразличие к судьбам шиноби младшего круга, Тошики преисполнялся только черной ненавистью. После приема он прохромал в отдел кадров, и начал собирать документы для отставки. Костыль сильно натер подмышки. Больно. Неудобно. Но этого и добивался Тошики. Страдание заставит  немного прийти в себя, хоть что-то почувствовать кроме бесконечной серой тоски. Иногда ему казалось, что у него на шее холодные тонкие пальцы, медленно оглаживающие кожу, и день ото дня все сильнее сжимающиеся. В эти моменты он сам хватался за шею, пытался отбросить призрачные руки, но не выходило - он мог только бессильно таращиться в глубь комнаты, залитой лунным светом. К рассвету все заканчивалось. Но легче все равно не становилось. Закончив все дела, он собирался было идти домой. Час был послеобеденный, когда солнце не в зените уже, но еще и не село за желтые холмы на западе. Легкий теплый ветерок развевал одежды идущих по делам прохожих, даруя небольшую прохладу от послеполуденного зноя, притаившегося на грязных узких  улочках каменного города, лишенного малейшей растительности. Только на площади около резиденции тонко шумела полуиссохшими от  жары листьями маленькая осина. Ее посадили давно, в честь окончания третьей мировой войны шиноби, но с тех пор деревце выросло едва ли на два метра. Деревенские шептались о несчастиях, якобы приносимых осиной ежегодно в день окончания войны, но Тошики устраивал и другой вариант – дерево не прижилось из-за тощей почвы, богатой камнями. Куда там деревцу вырасти, если даже сорняки росли в деревне неохотно, как из под палки. Тень давали только плотная застройка, да полосатые навесы, повешенные перед каждым магазином и рестораном. Отдельными живописными местами деревни были три городских рынка, расположенных на мощеных узорчатой красной плиткой, площадях. Всевозможные прилавки под пестрыми навесами бойко вели торговлю в отдалении от центра площади, где находился колодец с артезианской водой, рядом с которым стояли белые каменные скамейки для ожидающих. Многие до сих пор предпочитали холодную до ломоты в зубах колодезную воду той, что текла из водопровода. Поэтому очередь за водой была всегда длинной. Тем более, что вода была бесплатной. Любители халявы были везде. Их деревня не была исключением. Домой идти не хотелось. Никуда идти не хотелось, поэтому Тошики ходил по улицам кругами, пока не вышел к Северному рынку. Было ожидаемо людно. Рядом продавала зелень тощая молоденькая сельчанка, загоревшая просто до черноты, ей вторил бородатый мужчина, зазывавший попробовать сочные оранжевые персики с аппетитными розовыми боками. Такие они с Гэном покупали каждый день в детстве, когда бегали набрать водичку на рынок. Сидели на скамейке и с энтузиазмом ели теплые, вкусные от солнца и воды, плоды. Потом мыли липкие от сока руки, и весело спешили домой, точно зная, что мама будет злиться от того, что они заместо получаса потратили на рынке целый час, шлясь от прилавка к прилавку, заглядывая в каждую булочную по пути и гоняя редких голубей на улицах. Так было до пятнадцатилетия Тошики, когда он получил свое звание чунина и был допущен к работе за пределами Ивы. Работы был непочатый край, то караван сопроводить, то охраной у важных лиц, то пару месяцев на границе стоять. Он был везде, где только можно, кроме совсем секретных подразделений, и усвоил знания из многих областей. Можно сказать, универсал, но сослуживцы со смехом звали его дилетантиком. Последним местом работы стал штаб, откуда прямиком до фронта он и отправился. Он страстно желал бы не возвратиться, но все сложилось иначе. Порой Тошики все же вспоминал, что у него есть мать, и его святой долг о ней позаботиться, но такие мысли надолго не задерживались, вытесняемые тревогой, безнадежностью существования в виде калеки, стыдом за профессионализм на войне. Ему стал ненавистен красный цвет. Цвет родной деревни ассоциировался теперь лишь с киноварным доспехом Мадары, отметелившего его, джонина, как беззащитного котенка. Да, смог порычать и обнажить в кровожадном оскале зубки, да коготки слабые оказались - пообломались об броню Учиха. При воспоминаниях о позоре, руки сами собой сжались в кулаки. Он продолжал каждый день думать о том, как бы прошел бой, если бы он сделал то-то и то-то, пытался предугадать его действия на свои атаки, но все в конечном итоге сводилось к тому, что Тошики с ним никогда бы не сравнился. Совсем другой уровень. Даже пара десятков уровней. Но что мешает неудачнику строить фантазии о победе над Богом шиноби? Ничто, с горькой иронией признавал Тошики, и шел дальше возводить воздушные замки. Прогулявшись и приценившись к продуктам, которые ему предстояло купить на первую пенсию, он таки вернулся к прилавку с персиками. Купил килограмм и уселся на скамейку. Сердце защемило от тоски. Не так давно они сидели здесь вместе, а теперь только он один – сломленный, совершенно не знающий как жить. Брат во многом разгонял его всегдашнюю меланхолию, веселил и заставлял каждодневно с ним тренироваться. Тошики уже взрослым понял, что интерес представляли не сами тренировки и бои, проходившие часто со смехом, а сам факт внимания. Гэн после школы оставался один дома до самого вечера, пока мама была на работе, а старший брат на миссиях. Тошики вздохнул и потер лицо руками, отчаянно отгоняя свежий совсем образ умирающего Гэна. Он не хотел бы помнить его таким, но помнил. И помнил, словно в насмешку, до мельчайших деталей и белое, с кровоподтеками, тело, и сеть морщин в уголках глаз от частых улыбок, и синюшные губы, и светлое золото растрепанных волос. В покое он казался очень юным, несмотря на двадцать два года. По гражданским меркам совсем ребенок. Но по меркам шиноби уже зрелый мужчина. Тошики встал – ему казалось, что прийти сюда было верным решением, но теперь он понял, что нет. Слишком тяжко оказалось бывать в местах их детства. Бывший шиноби с трудом зашагал домой. На скамейке остались сиротливо лежать душистые оранжевые персики.