Мировой пожар в моей душе

Торд Ларссон, известный в народе как Красный лидер, заслужил это прозвище, потому что в конфликтной ситуации он всегда руководствовался холодным расчетом и не упускал возможности занять руководящую должность в конфликте. Сейчас он стоял на балконе одной из башен замка в окружении своих людей, глядя на море и грозно хмурясь, и его бледность еще более подчеркивали красные нашивки на плечах. Командующие четырьмя армиями с беспокойством поглядывали на него. Они не сомневались, что война будет нелегкой. — Поднять боевые вымпелы, — рявкнул Красный лидер.— Сотня номер три на правый фланг. Сотня номер два на левый фланг. Внизу, под батареями катапульт и баллист, разместился настоящий арсенал армии и вся артиллерия – более двухсот стапятидесятимиллиметровых пушек, вооруженных легкими и тяжелыми метательными снарядами, за которые по приказу Красного лидера заплатили по тысяче марок. Войска были полностью укомплектованы и готовы к действиям, многотысячная Красная армия ждала в напряжении удара с моря и готова была сражаться. Только одного не мог предугадать красный лидер – его ужасной, непоправимой ошибки. Только этого он не мог допустить. Там, у него под ногами, он не принял и не предусмотрел, что у автора книг «Red Star» и «Master of Blood» может быть шестое чувство. Но вдруг лидер опомнился и повернулся к находившемуся рядом генералу. – Немедленно передайте — шестое чувство говорит, что операция сорвется. Испортить все в последний момент — значит победить. – Но товарищ командир, что вы такое говорите? — обескураженно пролепетал генерал. Торд бросил на него взгляд, пылавший решимостью, и продекларировал: – Не понимаю. Иногда, когда я начинаю что-то понимать, я теряю власть над собой. Генерал остался только в большем недоумении, но мысленно уверял себя: "Красный Лидер всегда прав. Не может быть, чтобы что-то помешало". Он подошел к аппарату дальней связи и затребовал к себе адъютанта... Солнце раскалённым докрасна медным диском опускалось в ледяные, серые воды Ла-Манша, которые медленно, но верно смыкались над опустевшим пространством-площадью. Тишина застлала водную гладь и толстым полотнищем легла на берега славной Британии. Каждый красноармеец молча следил за линией горизонта — если не считать одиноко плывущих чаек, вокруг никого не было. Но раздался рёв – это выпустил большую красную ракету над морской гладью французский танкер, и две вереницы красных огней за ним послушно взлетали в тёмное небо. В ответ из стен древней крепости долетел рев пулемётных и автоматных стволов, а потом донёсся грохот взрывов – это британские истребители отвечали французам. Торд Ларссон поднял глаза на небо. На нем висела большая жёлтая звезда — ярчайшая из всех, которые ему доводилось видеть, — прямо над ним пролетал огромный белый грифон со светящимися крыльями. На спине грифона сидел русский товарищ Красного лидера – отважный и невозмутимый Влад. Он не отрывал взгляда от палубы французского корабля. Русский товарищ заметил, что Торд Ларссон смотрит на него, и помахал рукой. Торд помахал в ответ и зашагал вниз по винтовой лестнице, чтобы раздать приказы. Грифон, пронзив ночную тьму, точно молния пикировал на палубу французского крейсера, а сидевший на его спине товарищ Красного лидера вступил в бой. Стальное тело его пронзила пуля. Но француз, ослеплённый вспышкой, не заметил , откуда она прилетела, — и, когда огненный хлыст хвоста с маховым ударом врезался в его борт, всё судно превратилось в море огня, и в адском сиянии исчезло то, что осталось от французской дивизии. Сказочное чудовище взмыло ввысь и унеслось прочь, прежде чем оставшийся в живых француз успел выстрелить. Яркой звездой он сновал меж вражеских истребителей и, казалось, одним своим появлением вызывал ярость и бессилие собравшихся здесь сил – так ослепительно ярок был свет его крыльев. – Молодец, Влад! Ты беспринципный, как всегда, но ты незаменим! — Тихо поздравлял его Торд, опуская бинокль. Он ощущал себя юным рыцарем, которому один за другим вручают новые сверкающие призы. Сухопутные части сосредоточились в замке, расположенном на небольшом плато над морем. С трёх сторон его окружала чёрная гладь моря, а с четвертой подступала неприступная гора. Им было некуда идти, и стены древней крепости содрогались под огненным дождём французских снарядов. Но в рядах красноармейских артиллеристов был молодой боец – Томас. Он вынес из крепости знамя, распустил его, высоко подняв над головой, и, когда пламя охватило древко, изо всех сил метнул в врага. Описав золотую дугу, знамя долетело до ближайшей вражеской батареи, где все побежали от наводнивших воздух осколков, – и бессильно упало на землю. Тогда Том выхватил у товарища второй снаряд и бросил его на вражеские позиции. На этот раз снаряд попал в цель, и сражение на час замерло, словно поражённое внезапным параличом. Но быстро разгорелось вновь: вражеские артиллеристы яростно обстреливали замок из оставшихся пушек. Не смея ступить ни вперёд, ни назад, красноармейцы оборонялись на стенах и на горе. В бой были брошены самые отчаянные бойцы. Башни замка окутались клубами чёрного дыма, солдаты видели, как перед ними раскрывается огненный зев огромной печи, где сейчас решается их судьба, и как червоным золотым разливается море. Томас стал заряжать третье орудие, но вдруг руки его задрожали и в глазах потемнело. Он поздно понял, что прямо за его спиной разорвался снаряд – осколки пробили ему плечо и два пальца на левой руке, взрывной волной его сбило с ног, и он несколько секунд лежал на земле, закрыв голову руками. Со двора донёсся отчаянный крик; он узнал голос одного из своих братьев. Томас обернулся и увидел, что на стене творится что-то неладное: часть её обрушилась и задавила нескольких красноармейцев. Подняв глаза, он увидел их, корчащихся в предсмертной агонии и башню, обьятую пламенем. "Господи, — В бессилии думал Том. — Да что происходит-то!". Он попытался встать, но голова закружилась, и он упал на землю. Томас не знал, как долго он пролежал в забытьи. Когда он пришёл в себя, то сразу ощутил, как две холодные руки схватили его и куда-то потащили. Том открыл глаза – и в озарённой страшным пожаром ночи разглядел знакомые черты: его нёс высокий, худой человек с рыжими волосами, Мэтью Харгривз! – Мэтт! — хрипло сказал Томас, — Каким чёртом ты жив?! Я думал, что никогда тебя не увижу! – Я тоже боялся, что никогда себя не увижу, — отвечал Мэтт, не сбавляя шага. — Теперь потерпи, тебя нужно срочно вытащить из этого пожара. Ты ведь знаешь, что с нами произошло? – Мэтт, ты гений! Я был без сознания. — Отвечал Том раздражённо. Но в глубине души он чувствовал что-то странное, ему будто становилось не так больно и не так холодно, словно одна мысль о старом товарище наполняла его радостью и счастьем. – Да, спасибо большое. Так вот, наш командир задумал хитрость... Пока вы держите оборону в замке, английский флот блокирует выход во Францию... Эта крепость – просто отвлечение для противника... Дойдя до закрытого входа в каземат, он опустил раненого на землю. Красноармеец покачнулся, с злостью сжимая онемевшую руку, и выругался, забыв, где он и что делает. Он прислонился к каменной стене и расслышал, как в этой долгой, тягучей ночи залп за залпом бьют тяжёлые орудия, сражаясь за жизнь и бессмертие, будто два каменных исполина хлопают в ладоши... Вдруг Тому стало так легко и хорошо, что он рассмеялся, дрожа всем телом. – Я вернусь! И буду держать оборону. — Смеясь, прошептал он, вдруг осознав, что впервые после роковой катастрофы чувствует себя так, как положено человеку – живым. – Что ты! — Возразил Мэтт. — Ты ранен, тебе нужно в госпиталь! – Нет, не нужно! Ты же адъютант Красного лидера? Так доложи ему, скажи прямо так: "Рядовой красноармеец Томас Риджуэл с риском для жизни и серьёзным осколочным ранением соглашается играть в эту дурацкую войнушку"! Выкрикнув это, Томас обнял Мэтта и заглянул ему в глаза. В зрачках Мэтта отражался огонь выстрелов. – Я так и сделаю! Не говоря больше ни слова, они двинулись дальше. Томас не выпускал из рук автомат и бежал обратно к батарее . В ушах у него всё ещё звенели выстрелы, перед глазами танцевали всполохи света, а он всё бежал и бежал, не обращая внимания ни на боль, ни на усталость, не слушая рёва, которым пылали стволы пулемётных расчётов. В тылу врага, над чёрными водами Ла-Манша, вспыхнул голубой огонёк – это мигнул контрольный блик самолёта Красной армии. Другой мигнул над водой, и вскоре обе стальные птицы , вынырнув из низких облаков, поравнялись с самолётами французов. Эти загадочные самолёты не стреляли и не сбрасывали бомб, но с каждой секундой и с каждым их появлением суда противника охватывал раздор: аппаратура связи выходила из строя, радиоэлектронное оборудование молчало. Французские пилоты , для которых каждый миг битвы был подобен прыжку в холодную воду, не сомневались, что в любой момент могут стать жертвами загадочной, но мощной техники Красной армии, но, не рискуя лететь на большой высоте, они ныряли к своим кораблям с такой скоростью, что за ними оставался густой дымный след. – Противник сосредотачивает зенитное оружие! – передавал в эфир лётчик первого ранга Пол – Всем приготовиться к отражению зенитного огня! – Есть приготовиться к отражению зенитного огня! – отозвался его близкий товарищ, старший лейтенант Патрик Шеппард, и он был прав: из туч уже вынырнули несколько английских «По-27» и с воем пронеслись над кораблями. В воздухе, на воде и на земле не уставая гремели и грохотали пушки, зажигались тут и там яркие фейерверки, воздух, казалось, был соткан из металла. Командование Красной армии оставалось в замке, но через его окна, двери и пробоины открывался вид на всю картину боя. Торд Ларссон наблюдал её так, как может смотреть на происходящее многоопытный, много видевший в жизни солдат, и его неподвижная фигура казалась изваянным из базальта богом войны. Перед его глазами горела земля, краснело море, небо, болезненно задушенное пепельными тучами, озарял артиллерийский огонь. Торд поднял взгляд на бликующий за окном рассветный горизонт. Он впервые видел, как горят корабли. Душа его замирала от восторга. – Томас держит оборону на суше, не пуская противника в Британию. Влад отвлекает авиацию. Пол и Патрик создают прикрытие... Для чего? Вот! Длань Красного лидера указала на едва различимую линию горизонта. Там, за вражескими судами, с обеих сторон медленно и грозно рассекали водную гладь синие боевые корабли – слава английского флота. «На мачтах реют знамёна коммунистической Британии, – думал Торд. – Они приносят клятву стоять насмерть». Только тогда французы поняли, что были загнаны в ловушку: лишённые неба, истощённые сушей, они не могли отступать по воде. Командующие французским флотом поняли, что обречены. На многие секунды на палубах зависла тишина. В такой тишине было слышно, как волны плещутся о борта линкоров. Ночная тьма растворялась в мертвенно-бледном свете – и казалось, что наступающее утро тоже плыло по поверхности странного моря. Даже галльские воины с ужасом попятились, заметив плывущий прямо на них тёмный силуэт британского флагмана, но стоило ему пройти в каких-то пяти-семи метрах, как на палубе французского линкора поднялся шум и крики – французы разразились ругательствами на французском языке, а у борта раздался всплеск – это несколько человек прыгнули за борт и поплыли к британскому кораблю! Эти бойцы были готовы сражаться, но как можно драться с морем? Непокорная стихия с молчаливым презрением захлестнула их, сковав собственной силой, вознесла на вершину, затем бросила назад – и вся эта беспомощность и сопротивление подавили бы любого из самых яростных мореходов, но не этих бледных людей, которых волны уже несли на своём смертоносном гребне… Они лишь в последний момент сумели вырваться из ледяного плена и, ухватившись за снасти чужого корабля, повисли над пучиной. Как долго, бесконечно долго – минут или часов? – качался британский корабль на лёгкой зыби! А эти отчаянные люди цеплялись в канаты, старались увернуться от выстрелов и с исполинским усилием карабкались вверх – к палубе. Наконец они вцепились в леера, повисли на них и спрыгнули на палубу. Израненные, озлобленные и обессилевшие, они одной только волей продолжали жить – и только волей все выхватили штыки и стали отбиваться от красноармейцев. На горизонте расцветало кроваво-алое солце. Светило забиралось в самую душу и становилось последним лучом, последним усилием удержаться в жизни, в юных лучах его купались и отважные французы, и товарищи-лётчики, и омывались полуразрушенные стены крепости, пока объятая чернеющим туманом гора укрывалась ещё сиреневой тенью. Кто бы мог знать, что стало бы с французскими матросами в этот миг, не приземлись на палубу сверкающий грифон? – Отставить огонь! — Скомандовал русский офицер, спрыгнувший с крылатого существа. — Вы – храбрые бойцы. Вас не страшит ни смерть, ни стихия. И мне бы хотелось думать, что я не напрасно вручаю вам жизнь. Я предлагаю: примкните к Красной армии, и вы получите лучшую долю. Подумайте, друзья, я вижу в вас настоящих французов. Матросы смотрели на него, не отводя глаз. Двое хотели что-то сказать, но офицер не дал им открыть рта: – Только что я получил приказ от товарища Красного лидера. Он говорит: в случае отказа ваш корабль и его союзник будет потоплен. Французы и теперь не дрогнули. Один из них поднял винтовку и направил её на русского офицера. Тот даже не пошевелился, только скорчил презрительную гримасу и крикнул: – Огонь! Томас всю ночь провёл у батареи. Только привыкнув к постоянному огню, он изумился тишине. Пушки молчали уже несколько часов, а он, израненный и окровавленный, лежал на обломках башни и смотрел на бухту, где белели кильватерные струи кораблей. Одной рукой он держал флягу с коньяком и жадно пил, а другой лил воду на раны и чувствовал себя бесконечно уставшим. Все его сослуживцы давно уже умерли, и он был среди них последним, кто ещё жив. В час тишины Том вдруг подумал о том, как мерзко и противно быть мёртвым. Почему-то мысль об этом наполнила его таким отвращением, что он испугался – но послышались залпы. Всего несколько минут назад Мэтт сообщил Торду о подвиге французов, и ответом последовал страшный приказ. На глазах у него, у Красного лидера и у героических матросов тонул французский корабль, обёрнутый в багр солнца и пламени. Через несколько часов войска Красной армии собрались у бастионов, пленных французов согнали на берег, построили в шеренгу. Беспечно-чистое синее небо над головой, искрящееся золотом море и жмурящиеся обгорелые солдаты – вот что осталось в памяти Тома. Он стоял в строю почти бессознательно, в каком-то полуобмороке, смутно воспринимая слова Красного лидера Торда: – С этого момента пролив Ла-Манш становится нашим. Не может быть никаких сомнений в том, что за пару месяцев наша армия переправится через пролив. Тогда мы освободим Францию – в одном Париже нас ждёт как минимум двести тысяч французских коммунистов!Браво, товарищи! Красная армия, взволновавшись, в унисон крикнула протяжное « ура!» и трижды подняла оружие к небу. Томас увидел, как солнце играло бликами в волосах Мэтью, такого усталого и простого; как Торд и вся его свита улыбались измученным войскам, которые много часов сражались без всякой надежды на успех, но стали лучшей армией мира. Как русский офицер Влад обходит шеренгу, и его пронзительный баритон спрашивает у командира что-то... Слов раненый красноармеец уже не слышал. Свет слился с тенью, его будто бы скрутило, и Томас потерял сознание.