Мировой пожар в моей душе

Томас очнулся уже в госпитале. Он видел неясный сон, но так и не запомнил его, за исключением странного ощущения, что стояла ночь и он лежит в постели под большим красным пологом. Какое-то непонятное возбуждение овладело им, и все время, пока он лежал и глядел в потолок, в его уме не переставал кружить один и тот же вопрос: «Что?». Он сделал усилие, чтобы приподняться и получше рассмотреть помещение: в нем были хрустальная люстра и украшенный цветочными лепками кувшин с водой, стоявший на краю ночной тумбочки. Других раненых в палате было еще три человека, и медицинские сестры о чем-то шептались с ними. Пожилой врач со звездой медслужбы, подпоясанный широким алым кушаком, устало глядел в окно. Заметив, что Том пришёл в себя, он сказал: — Вам повезло, рядовой. Отделались легкой контузией, то есть почти ничего не заметили. Однако требуется серьезнейшая операция. В вас очень много железа, впрочем, и в других тоже, но обычно бывает немного проще. Я попрошу хирурга сделать анестезию. – Чепуха, — Отвечал Том. — Я совершенно здоров, дайте мне два стакана портвейна — и через пять минут я буду на ногах! – Нет, — твердо сказал доктор, — такие просьбы в подобных случаях не принимаются. Разочарованный красноармеец отвернулся к стене, но быстро лёг на спину – недавно раненая рука всё ещё ныла, и было видно, что он засыпает. Через минуту он уже тихо посапывал... Всего после битвы за Ла-Манш раненых осталось около тридцати человек, но все быстро поправлялись. Мрачное небо на востоке постепенно начало светлеть, стены военного госпиталя вновь стали белыми, словно накрахмаленные, а ветер за окном стих. В палату зашёл хирург, осмотрел руки Тома и вынул из них осколки. Больше с самого утра с ним ничего не произошло. Часы шли невыносимо медленно и нудно, временами по палате проходили санитары и проверяющие из госпиталя, кто-нибудь из бойцов пытался даже заговорить с Томом, но, увидев его пугающие глаза, сразу же обрывал разговор. На часах было почти два ночи, когда дверь палаты открылась, и вошёл адъютант Красного лидера. Стук сапог гулко разносился по безмолвной палате, и на какое-то время все внимательно следили за ним. Он остановился у постели Тома и с интересом посмотрел на него, затем подошёл ближе и, поправив простыню, присел на край кровати. – Ты почему не в штабе? – спросил Том. Мэтт, с которым говорил Том, повернулся и тихо ответил: – Выиграл целый час свободного времени. Пока что лидеру не так интересно, где я и что со мной. Поэтому я… Ну, в общем, я оказался здесь. А ты... В порядке? Как рука? Голос адъютанта звучал строго и громко, но заметно дрожал от волнения, и на самом деле ему трудно было скрыть, что он волнуется за своего товарища. Томас, казалось, это понял. – Отвратительно. Знаешь, иногда очень хочется разбить что-нибудь, но я не могу, я больной. Послушай. У тебя есть пиво? Или коньяк? Мне просто необходимо выпить, будь другом! Мэтт покачал головой.. Сейчас, когда душа его осталась наедине с собственным горем, ему захотелось рассказать кому-нибудь, как ему было плохо. Но вместо этого он сказал совсем другое с тёплой и ровной улыбкой: – Кто о чём, а Том о выпивке. Нет. Ни пива, ни коньяка. Знаешь ведь, я не пью, алкоголь очень плох для лица. – Твоему лицу он точно не повредит... — с горькой иронией ответил Том, на секунду теряя сосредоточенность. Мэтью снова улыбнулся и очень по- детски засмеялся: – Да, знаю... Спасибо. Раненый красноармеец хотел ответить, но, не найдя в себе сил, молча глядел на своего красивого товарища, который с предельной ясностью, в одной лишь печали мог разглядеть всю светлую, радостную, ослепительную, полную смысла и счастья жизнь. "Да он точно ребёнок, — думал Том. — Дурачок, простой, как валенок, а такой родной, настоящий...". Он с глубоким удивлением заметил, что по щекам его текут слёзы. Мэтт вдруг ласково потрепал его по плечу. – Ты чего..? – А чёрт его знает... не обращай внимания. Адъютант осторожно убрал руку и застыл в странной, очень задумчивой позе. Солдатики и медсестра, стараясь не шуметь, отодвинулись подальше от сцены: два друга едва замечали их присутствие. Наконец, Мэтт тихо, словно себя не слыша, сказал: – Знаешь, а он бы не плакал... Томас посмотрел на товарища . Тот по-прежнему, глядя в потолок, тихо и печально говорил что-то сам с собой: – Я верю в это. Мы хоть как-то можем быть вдвоём, а он... И всё-таки, даже если ему плохо или больно, он не заплачет. Не в том смысле, что он не хочет, а в том, что он не может. И я тоже не буду. – Ах чёрт, теперь мне стало только хуже! — с досадой и совершенно не скрываемым раздражением выпалил Том, в порыве чувств махнув рукой. Мэтт словно очнулся, растерянно моргнул и замолчал. В палате опять наступила тишина. Всё помещение сделалось странно тихим и пустым, словно это совсем недавно здесь были ещё живые люди — и вот они исчезли, и осталась только печальная декорация к давно уже не живому спектаклю. Остались белые стены, люстра, плакат с молодой красивой женщиной, курившей сигарету, и мягкие белые койки с синими подушками. И ни души. Высокий голос адъютанта разбил эту тишину, точно фарфоровую вазу: – Ты... Ходить сможешь? – Смогу, – отозвался Том. Он попытался сесть, но понял, что у него пока что не хватит на это сил, и просто откинулся на подушку. — А куда мы пойдём? Зачем? – Я должен рассказать тебе одну историю. Мэтт понимал, что в палате не мог говорить прямо: это военный госпиталь, здесь могут находиться не только пациенты, но и сотрудники службы безопасности, и охранники, и так далее. Вся его свобода была бы сосредоточена в пустых коридорах. В это время суток больница почти пустела, а время, за которое один раненый и один здоровый пройдут по коридорам, укладывалось в ровно двадцать пять минут. Мэтт полагал, этого будет вполне достаточно. – Прогулка не повредит... — с сомнением бормотал Том, не без помощи друга стараясь распрямить ноги и слегка опереться о стены руками. После пары минут мучений с койки он кое-как встал и уцепился за плечо Мэтта. И так неторопливо, размеренно и плавно они пошли по коридору – странно одинокому и тихому, со множеством одинаковых дверей. Перед каждым поворотом они останавливались, и Том делал несколько глубоких вдохов, восстанавливая равновесие, пока товарищ рассказывал: – За день в штабе стряслось много всякого. Когда мы взяли Ла-Манш, позвонили из Red Times и сказали, что они нашли интересного подозреваемого. Я тогда очень сильно заинтересовался этими материалами, сказал, что тоже хочу посмотреть, но это оказался обычный бездарный журналист. Тогда я вернулся, а Красный лидер к тому времени с генералами вовсю работал, и я боялся, что меня не пустят. Но меня все-таки впустили, хотя лидер ещё ругался, что я опаздываю... Я тогда снова испугался, думал, что мне влетит, но объяснился, и тогда уже заглянул в бумаги. А там очень интересный материал был, их планы на Францию. Представь себе, эти ребята решили пробиваться на восток через всю Францию, даже не интересуясь, что с этой страной будет, вообще ни с кем не делясь этим планом! Торд так увлёкся этой картой, что забыл про меня, а я ведь всё видел... – А с Эддом что? — Еле слышно перебил его Том. – Ни слуху ни духу. Красный лидер сказал, что теперь они его искать не будут и кинут все наши силы через пролив... странно, конечно. – Но хорошо... – Ничего хорошего, — Возразил Мэтт. — Они наверняка постараются похоронить его как можно быстрей. И потом, начинается война, и подумать страшно, что может случиться. Но... Это только то, что я узнал утром, днём со мной произошло такое..!