Осенний сборник драбблов по БоЧжаням (по заявкам)

— Экспедиция Руаля Амундсена смогла первой достичь Южного полюса. И да, к сожалению ездовых собак осталось только одиннадцать из сотни, — профессор Сяо с грустным смешком разводит руками, пока в аудитории раздаются рассерженные и расстроенные комментарии. — Я знаю, знаю, я полностью согласен, что это невероятно грустный факт в столь великом событии. Ибо смотрит на преподавателя стеклянными глазами, ничего не записывает — остальные студенты тоже, если честно, не особо конспектируют внезапный рассказ об Антарктиде на лекции об истории дизайна для первого курса. Все больше любуются молодым преподавателем, залипая на нем почище, чем на каком-нибудь айдоле. Ибо сделал маленький шарик из кусочка бумаги, что оторвался от листа, который он дал Исину, который сегодня забыл тетрадь дома. Бедный катушек уже спрессован так сильно, что приложи еще чуть-чуть давления и на его месте появится бриллиант или черная дыра. Ибо там не сечет фишку в этой вашей физике. А еще больше он не врубается в то, что вот эта падла, идеальная, красивая, которая его бросила после совместной ночи в лондонском отельчике — это и есть профессор, мать его, Сяо Чжань, а не «Шон Сяо, приятно познакомиться с самым красивым парнем в этом клубе». Да ебать! Ибо сильно сжимает коленку под длинной партой — единой для всего ряда — и продолжает следить за преподом, почти не моргая. В официальной одежде он все такой же манящий. Причем — и ведь не прикопаться — в тот вечер он был одет похоже. Никакой почти разницы. Только рубашка была не белая, а голубая, расстегнутая на три верхние пуговицы. И вместо пиджака — легкая куртка под осеннюю прохладу. Ибо ее еще очень самодовольно скинул на пол, как только они вошли в его номер. Черт. — И вы можете представить, что почувствовала экспедиция под руководством Роберта Скотта, когда она добралась до Южного полюса, но увидела там норвежский флаг, оставленный до этого группой Амундсена. Он потом написал в своем дневнике, — профессор Сяо берет со стола изящную черную записную книжку, открывает страничку, заложенную золотой ленточкой закладки, и читает, пока девушки в аудитории натурально роняют слюни: «Ужасное разочарование, и мне больно за моих верных товарищей… Много чего мы передумали и обо многом переговорили… Конец всем нашим мечтам; печальное будет возвращение…». Сяо Чжань сжимает длинными, изящными пальцами записную книжку, оставляя ее перед собой. Ибо иррационально не может удержаться от того, чтобы не заметить, что когда этот Подлец и Гад двумя руками сжимает записную книжку, то активнее становятся видны мышцы рук — профессор как раз пару минут назад снял пиджак и закатал рукава рубашки, под недовольный фырк Ибо (который заслужил вопросительный толчок в бок от Исина, мол, что происходит-то?). — Я вижу по лицам, что некоторые из вас знают, что экспедиция Скотта так и не смогла вернуться, что исследователи погибли по пути назад, не дойдя до склада всего 11 миль. Профессор Сяо выдерживает небольшую паузу, и студенткам хватает такта не подыгрывать притворным сожалением, а дождаться окончания рассказа. — Впоследствии Руаль Амундсен сказал, что, — Сяо Чжань снова приоткрывает записную книжку, чтобы процитировать из нее следующий абзац, а Ибо тихонечно недовольно стонет, чем вызывает еще один толчок в бок от Исина, — «я пожертвовал бы славой, решительно всем, чтобы вернуть его к жизни. Мой триумф омрачен мыслью о его трагедии». Сяо Чжань захлопывает книжку, кладет ее на стол, а сам усаживается на его край, кладя ногу на ногу, и поднимает взгляд на студентов, которые сидят с разной степенью тоски и похоти. Потом профессор хлопает в ладоши и уже громче, звонче спрашивает: — Как вы думаете, почему я рассказал вам историю об одновременном покорении Южного полюса на, ох и ах, лекции по истории дизайна? Давайте, давайте, не стесняйтесь, говорите, я вас не укушу. Профессор смеется своей не самой лучшей шутке и игнорирует не самые тихие возгласы особо смелых, которые говорят, что были бы совсем не против, чтобы он их укусил. Ибо хочется собрать вещи и свалить из аудитории. Вот прям щас. Не дожидаясь конца этого спектакля. Исин громко шепчет на ухо: — Бро, ты что. Что с тобой творится? Ибо бросает короткий взгляд на профессора, проверяя, что тот на них не смотрит, и гулко отвечает: — Потом. Исин нехотя отдаляется от его плеча, но все же больше вопросов не задает. Если бы Ибо еще знал, как вообще на такое отвечать. Он и сам без понятия, какого хрена. Одно дело, наткнуться на красавчика в поездке, залипнуть, получить максимально необременительный, красивый секс в маленьком номере отеля, а потом проснуться в гордом одиночестве. Это один вид боли — предсказуемый, но довольно понятный. А вот потом наткнуться на этого урода в своем универе да еще и на собственном занятии — это уже отстой какого-то особого, извращенного уровня. Причем профессор даже никак не отреагировал на Ибо! Не узнал! Когда еще зашел в аудиторию, когда со смешком много раз отвечал, что он действительно преподаватель, а не студент. Он просто всем улыбался, скользил взглядом. Ибо знал, что профессор его увидел, но просто смог пройти дальше взглядом. И это бесило так, что у Ибо всю лекцию просто руки чесались что-то сделать — не совсем понятно, что именно. Скорее всего, набить морду профессору. Да. Наверное, именно так. Ибо слышит недовольный протяжный вой от студентов, мысленно прокручивает в голове, о чем шла речь за секунду до этого, а потом больше по комментариям понимает, что никто так и не угадал правильный ответ. И поэтому профессор — не слишком ли он молод для профессора, кстати, со злостью думает Ибо — дал всем задание. Написать к следующей лекции свою искреннюю версию ответа. Даже неправильную, но написанную не на отъебись (было сказано мягче, но все понимали, о чем речь), а прочувствованно. И ведь даже не было пожеланий по размеру! Можно было и в два абзаца уложиться. Гул недовольства слегка спал. Кто-то опять попытался флиртующе задать вопросы из серии «а можно ли остаться после занятий», на что получил вполне себе серьезный ответ, что можно прийти на кафедру, где Сяо Чжань бывает по средам и пятницам, и задать при всех остальных преподавателях волнующий вопрос. Про остальных преподавателей было сказано завуалированно, но судя по недовольным «аа, ну ясно» в ответ, студенты намек поняли правильно. Дальше профессор строго указал на часы, сказал «пара закончена, спасибо за ваши труды», поклонился и вышел. Вышел, блядь. Ибо сжал парту так сильно, что побелели костяшки, потом сгреб вещи в рюкзак и вышел, игнорируя Исина, который уже и сам понял, что все уточняющие вопросы лучше будет задать чуть позже, дать Ибо скинуть пар. Ибо так громко хлопнул дверью в туалет, что аж сам вздрогнул от шума. Черт. На него пара ребят посмотрела с осуждением, но потом закончила мыть руки и вышла, бросив на него напоследок длинные взгляды, наполненные недовольством. Ибо врубил воду, почти обрызгался, успел отпрыгнуть и убавить напор воды. Блин, на себя бы посмотрели, умники. Как бы они себя вели, если бы, мало того, что выяснилось, что переспали с парнем, который соврал про имя, слился поутру, да еще и оказался игнорящим преподом. Вот как бы у них с нервишками было, а? Ибо плещет водой в лицо. Она противно холодит. Не сказать, что остужает пыл, но хотя бы отвлекает. А потом берет протянутый лист бумаги от Исина: — Спасибо, Исин, но я же сказал… Ибо отнимает бумагу от лица и замирает. Ебаный Сяо Чжань. Ибо специально почти всю лекцию крутил его имя на языке. Не профессор Сяо, а именно Сяо Чжань. Потому что, знаете ли, когда ваш член побывал в чужой идеальной заднице, то как-то обычно отпадает необходимость обращаться с титулами. Ибо замирает, не совсем зная, какое решение примет, в какую сторону сорвется, поэтому просто молчит, прожигая Сяо, блядь, Чжаня, взглядом. Вблизи тот ровно такой же нереальный, как был и в плохо освещенном клубе, наполненном совершенно не радующими Ибо европейскими ребятами и мужиками, которые клеились, клеились, клеились, смеялись, не дожидаясь реакции на собственные шутки. И вот потом подошел этот, блядь, бог, представился Шоном Сяо, и все. И Ибо бы пошел за ним, как на поводочке. Он, в общем-то, и пошел. Просто сидел сначала молча, угрюмо, пока Шон заполнял тишину, а потом наклонился к уху, сказал «пойдем ко мне», и сердце билось так громко, что Ибо боялся не расслышать ответ. Но это и не понадобилось, потому что Шон просто взял его за руку и вышел с ним из-за стола, а потом оглянулся, мол «куда» и Ибо ему тогда впервые улыбнулся. Черт, херовое воспоминание. Саднящее. Сяо Чжань хмурит брови, открывает рот, и Ибо решает — а похер, ему насрать, что ему сейчас тут будут втирать, он говорит каменное «извините», и, толкнув плечом, идет на выход. Хер его Сяо Чжань остановит. Пафосно хочется, чтобы остановил, но хуй там плавал. Ибо уже идет к следующей аудитории, на автопилоте. Может, он вообще не туда идет, но тут уже пофиг. И никакого Сяо Чжаня рядом. Что и требовалось доказать. Ибо игнорирует вибрацию входящего звонка телефона. Наверное, Исин волнуется, куда он запропастился. — Да постой же! Ибо разворачивают за локоть. Класс. Ибо поворачивается резко. Как же его бесит Сяо Чжань. Вокруг уже мало людей, так как пара все-таки, видимо, началась, а это не самое ходовое крыло универа. Ибо хочет спросить «чего тебе», но не доверяет своему голосу. Не доверяет себе. Поэтому складывает руки на груди и ждет. Сяо Чжань даже не выглядит запыхавшимся.Только слегка недовольным. Может, еще неуверенным, но это Ибо сам себе додумывает. — Ибо… Сяо Чжань сдувается от одного этого имени. Ибо злобно щурится. Потому что да, сволочь, наверняка ведь помнит, как стонал его имя, когда Ибо входил в него самозабвенно, искренне, с отдачей. Стараясь, блядь. Как же это все бесит. Когда что-то самое хорошее, самое искреннее, где ты себя не боишься показать таким, какой ты есть на самом деле, вдруг оборачивается самым грязным кошмаром, который и вспоминать противно. Потому что нахрен этому Шон Сяо оказался не нужен такой Ибо. Вообще ему не упало, оказывается, хотя бы на утро попрощаться. Ну и заебись. Ибо добавить больше нечего. — Ибо? — пробует Сяо Чжань снова, хватаясь ладонью за собственный локоть, потом роняя руку и замирая. У Ибо от того, насколько это все мерзко, наконец-то проявляются силы. И на остатках гордости, на последних волевых, он выплевывает: — Если это все, то я пойду. Сяо Чжань. Он прям давится этим именем. Оно горит у него во рту, как ядовитый цветок. Сяо Чжань морщится в ответ. Но его дискомфорт не может потушить гнев, который бурлит внутри Ибо. Ибо отсчитывает секунду, не слышит ничего в ответ, и, победно приподняв бровь, мол, ну я так и знал, разворачивается и успевает пройти несколько шагов, когда слышит слишком громкое для узкого коридора старого университета «ПРОСТИ». Ибо аж дурно становится, но ноги замирают, как парализованные, поэтому когда перед ним возникает лицо снова его догнавшего Сяо Чжаня, он смотрит на него просто как на иллюстрацию в книге, как на голограмму- почти сквозь. Сяо Чжань аж хватает его за руки, держит, трясет, сжимает почти больно: — Прости меня, прости. Правда. Я знаю, что все, что я ни скажу, наверное, не поможет. Я много думал, хотя тебе наплевать, но просто, понимаешь. Господи. Я не знаю, что сказать, как объяснить. Ибо выдыхает ровное, немного шипящее: — А ты попробуй. — А? — Сяо Чжань вскидывает на него взгляд, как будто он не ожидал, что ему ответят, — Ибо, я виноват перед тобой. Я проявил малодушие. Я просто. Господи. Сяо Чжань наконец отнимает руки от Ибо, наверное, на предплечьях потом будут синяки. Ибо и похуй, и нет одновременно. — Я тогда проснулся утром, и увидел в открытом рюкзаке твой пиджак с логотипом университета. Мне так плохо стало. Я понимаю, понимаю, — Сяо Чжань снова смотрит на Ибо отчаянно, с широко раскрытыми глазами, — я понимаю, это не оправдание. Но я просто таким ублюдком себя почувствовал… Голос Сяо Чжаня тухнет, так как они оба понимают, что бросить паренька с утра только потому, что зассал, это вообще-то еще более ублюдочно. Не смертельно, но и Ибо не обязан за это его тут на руках носить. Ибо непроизвольно вспоминает, как подхватил Шона под жопу в номере, как уткнулся с ним в стену, зацеловывая его так, что уже сил никаких не было, как вело… Ибо кашляет, а Сяо Чжань смотрит пустым взглядом куда-то в сторону. — Я просто хотел извиниться. Я планировал тебя найти в любом случае, я потом… А тут сразу…. Прости. Все слова становятся все тише, как будто Сяо Чжань уходит под воду. Ибо холодно смотрит на него, борясь с иррациональным желанием приласкать его, успокоить, эту идеальную, совершенную дылду, которая стоит тут, как побитый бембенок. Вместо этого Ибо нащупывает внутри себя равновесие и кивает: — Хорошо. Это все? Черт, черт, черт. Откуда последний вопрос вылез? Ибо просто хотел сказать и уйти. А теперь надо дождаться ответа. И не то чтобы надо, можно уйти, но лучше эту всю боль сразу выскрести, до конца. Чтобы потом к ней не возвращаться. Сяо Чжань дергается, как от удара, как от пощечины. Даже плечи слегка приподнимаются. Ибо стойко ждет. А потом Сяо Чжань, бесючий, невероятный, тихо выдыхает: — Да. Конечно. Спасибо. И смотрит в пол. Какой же он! Ибо аж рычать готов, как его Сяо Чжань бесит. Как вся эта ситуация бесит. Мимо проходит какая-то девчуля, бросая на них любопытный взгляд, но потом снова залипает во что-то в телефоне, может, лекции. Ее шаги стихают. Ибо смотрит на челку Сяо Чжаня, которая сейчас прикрывает немного глаза. На линию носа, на губы. Это пиздец. Ибо знает, что это пиздец. Он никогда не отличался здравым умом. Ему Исин потом яйца оторвет. Да он себе их, блин, потом тоже оторвет, а пока… — Ты во сколько заканчиваешь? Голос у Ибо почему-то сиплый. Фу таким быть. Хочется прокашляться, но он не успевает, потому что ебаный взгляд Сяо Чжаня, резкий, острый, как будто в душу смотрящий, пронзает так больненько, что Ибо мазохистки насаживается на него поглубже. — В четыре. Голос у Сяо Чжаня механический, с ноткой неверия, вопроса на конце. Он сам весь сосредоточен на разглядывании лица Ибо, на сканировании, на неверящем изучении. — Хорошо. Ибо говорит это тихо, потому что Сяо Чжань каким-то невероятным образом успел приблизиться. Сяо Чжань встает совсем вплотную, Ибо почему-то забыл, что он не только добродушный препод или заикающийся от чувства вины ублюдок. А что он еще — вот такой. Смело вступающий в пространство Ибо, обхватывающий своими ладонями пальцы Ибо, вдавливающийся в него всем телом, смотрящий снова открыто, горячо, с обещанием, и повторяющий завороженно: — Хорошо… Ибо безумно хочется как минимум вгрызться, втрахаться ему в рот в ответ, просто сначала сжать верхнюю губу, облизать, оттянуть, потом добраться языком… Ибо тяжело дышит, переплетает пальцы в ответ, дергает Сяо Чжаня на себя чуть-чуть, чтобы тот потерял точку опоры и упал на него хотя бы на секунду, а потом улыбается грязно, одним уголком губ, словно телефонируя, что он еще покажет Сяо Чжаню, как настрадался без него. — Хорошо. Сяо Чжань кашляет и отстраняется, поворачиваясь к чуть боком и «случайно» задевая краем ладони член Ибо. Из-за угла выходит преподаватель, с которым Сяо Чжань здоровается, кивает Ибо, мол, еще увидимся, Ибо смотрит, приподняв бровь, но не споря. Сяо Чжань уходит с коллегой, Ибо поправляет брюки, которые за последние минуты вдруг стали немного жать, и достает из кармана телефон, который снова стал вибрировать от звонка Исина. Блин, настоящий друг, если тоже звонит, значит, не на лекции, значит, прогуливает ради Ибо, волнуется. Ну зато хотя бы Ибо теперь будет, что ему рассказать. В сокращенной и отцензуренной версии, конечно. Все немного писано вилами по воде. Но Ибо почему-то чувствует себя ебаным Посейдоном, который сейчас этими самыми вилами еще напишет себе охуительную историю. Самую лучшую на свете.