Saccharine

Одноразовая деталь, способная поломать весь механизм. Все, что происходит вокруг — система. Закодированные действия персонажей, механизированные человеческие личности. Чувства проходит через определенные метаморфозы, чтобы в конечном счете превратиться в пустышку. Отличительная черта каждого человека: когда случается что-то плохое, он бежит. Пытается изолироваться от того, что его тяготит. Сначала ты думаешь об индивидуальности. О том, что ты — это ты, и так будет всегда. Ты думаешь, что не принадлежишь никому, и твой смысл жизни заключается в том, чтобы просто дышать. Жить в наведеньи. Каждый день рождения запоминать, хранить воспоминания о нем, как зеницу ока, потому что с детства вдалбливали в голову, что воспоминания — твое самое сокровенное. Самое ценное. А потом оказывается, что все бессмысленно. Твоя жизнь бессмысленна, потому что принадлежит не тебе, а кому-то другому. И предназначение твое не просто жить — твое предназначение в том, чтобы заставить жить другое существо. Вот только кто заставит жить меня? Коллективный разум создают люди, лишенные своей индивидуальности. Все по расписанию: есть, пить и спать. Никаких мыслей, мыслить запрещено, запрещено думать о запрещенном и запрещено запрещать запрещенное. Осы строят улей для матки и воздвигают свой личной культ поклонения ей. Она здесь — королева в своем маленьком мирке, тысячи подчиненных готовы ради нее умереть в холодной неприступной войне, пока она будет наслаждаться безмятежностью бытия и растить новых солдат для своей маленькой империи. Оракул тоже жила в таком улье, не зная, что это и есть ее скорая погибель. Впрочем, ничего нового: не всегда то, что нам привычно, является безопасным. Марионетка падает. Оракул слышит, как раскалывается фарфор — он наверняка идет трещинами по красивому, совершенному лицу. Марионетка, однако, не ломается — и без того сломана, но склеена наскоро, так, чтобы ходила, работала и существовала, как и требуется от нормальных людей. Оракул не видит лица Марионетки, как не видит своего лица, своих рук, ног, как не видит мира в принципе. Зато она слышит голоса. Много голосов. Ее голос слышит и Буер, да только нынешний Архонт Мудрости не обращается к ней и не просит выйти из укрытия, пока беседует с Путешественницей. У Буер, маленькой, мудрой Буер, есть своя большая тайна, о которой она — иронично — не знает. Оракул давит улыбку, пока эфемерным потоком растекается по пространству. Сегодня Оракул и есть ветер. — Здравствуй, Эми. «И тебе привет, очередное божество, поломавшее мне жизнь одним своим существованием. Не серчай на меня: я злюсь, потому что меня изувечили и изуродовали, душу мою выпили и уничтожили, мою сущность смешали с грязью, а тело выпотрошили, когда я еще была жива. Я злюсь не на тебя, а на то, что родилась в этом мире, и на то, что не сдохла, когда отчаянно-сильно хотела жить». Воздух вокруг них сгущается, сгущается и тьма. Формирование тела — болезненная штука: создается скелет, только после него тело обхватывают лоскуты мышц. Связывают сухожилия куски раскалённой кожи, Оракул снова чувствует, будто плоть прожигают насквозь и морщится не то от фантомной боли, не то от собственных человеческих чувств. О, как же она хотела бы избавиться от этого! Избавиться от вируса под названием «род людской». Озлобленная, мерзкая, страшная, потерявшая веру Оракул, которая должна была стать проводником в Селестию и светом для живых сердец, теперь становится проводником в ее собственный ад. Внутри каждого человека — собственный цирк уродов: безногие эквилибристы, слепые фокусники и многорукие дрессировщики. Сиамские близнецы выступают на потеху публики, ради того, чтобы посмеялись над чужим горем. Король уродов — человек без нижней части туловища — здесь для того, чтобы люди подумали: «Как хорошо, что это случилось не со мной». Девушка с вывернутыми коленями выходит на сцену для того, чтобы ее закидали помидорами. Люди заранее отвергают то, что не похоже на них — жаль только, отражения в зеркале не пугаются, потому что самое страшное — то, что сокрыто под маской добродушия. Оракулу не нужно видеть — она знает, что лицо Буер меняется, искажается гримасой жалости, ее губы превращаются в тонкую ниточку, и глаза становятся блестящими далеко не от освещения. И все это только из-за того, что она взглянула на нее. Изувеченный труп, не человек даже — существо, и существо совершенно приземленное в своем естестве. Оракулу не нужна жалость, но Руккхадевата, как говорили мудрецы, всегда была искренней и добросердечной: такова и Нахида, и, не разделяя своих личностей, малая властительница говорит ей: — Мне жаль, что это произошло. Оракул молчит. Между ними — несколько метров расстояния и тысячи километров недосказанности. А еще — груда фарфора. Единственное, что осталось от Сказителя, и прямо сейчас Оракул испытывает сложные чувства. Она вытягивает ногу, но не для того, чтобы шагнуть ближе. Она наступает на кусок того, что раньше можно было назвать плотью. Осколок распарывает ей ступню. — Ты первая, кто назвал меня этим именем, не считая _нее_, — Оракул говорит тихо, но четко. — Возможно, это из-за того, что меня все равно никто не знает. И, вообще-то, Буер первая, кто приносит свои искренние извинения. Буер наверняка читает ее мысли. Сканирует, как открытую книгу, для этого ей даже Акаша не требуется, чтобы сконнектиться полностью. Прирасти, как репейник, или лишай, или как мох, или как бактерия, чтобы потом создать тысячи и тысячи таких же паразитов внутри нее. Буер — мудрый и праведный Архонт, но каждое божество должно контролировать своих людей. Оракул, однако, не божество. Но и не человек. Так. Ошибка природы. Бракованная деталь в огромном механизме. Разговор заходит в тупик. Буер некомфортно в молчании, потому что она не знает, чего хочет Оракул, а Оракул не хочет ничего. По кафельному полу фабрики размазывается, растекается кровь, и Оракул этого не видит, зато видит Буер, что кровь ее черного цвета. Оракул весь белый, ее кровь абсолютно не вяжется с тем, что видит она. Оракул весь белый, как погрузившиеся в ледяное море айсберги в Снежной, как первый снег, которого Нахида никогда не видела вживую, но видела во снах людей, как мягкие облака, как сахарная вата во время празднования Сабзеруза, как что-то эфемерное и легкое, приторное-приторное, так, что на языке горько. Нахиде горько смотреть на Оракула, потому что Нахида знает, кем она была раньше, и что ей пришлось пережить. Сахарная-сахарная внешность, внутри нее — чернильная слякоть озлобившейся души. Малая властительница Кусанали как матерь для своих людей — такой же была и Руккхадевата. Происхождение Оракула накладывает на нее некоторые ограничения, которые мгновенно рушатся, когда она обретает другое имя. Имя, дарованное Селестией. Практически как Глаз Бога у нее на шее. — Что ты собираешься сделать с… ним? — Оракул подбирает слова. Оракул знает имя Марионетки. Оракул знает несколько его имен, потому что однажды, когда все было хорошо, и Оракул спал в блаженном наведенье, он сам ей все рассказал. Теперь все по-другому. — Ничего, что было бы противоестественно его природе, — Буер раскрывает ладони, рассеянно пожимая плечами — хотя, Оракул не увидит этого действия. — Я не собираюсь его утилизировать, не волнуйся. — Пожалуйста, не надо читать мои мысли. Оракул не может увидеть, где находится Марионетка, и ей приходится подойти ближе, царапая ноги и ступни. Оракулу больно — она очень чувствительна к боли — но старается держать лицо, когда подходит к сломанной и изувеченной кукле, чтобы присесть перед пустой оболочкой на корточки. Буер думает, что она его доломает окончательно. Оракул тянет к нему руки — тонкие девичьи пальцы; белая кожа почти полупрозрачная, она пачкается в вытекшей элементальной энергии, задевает осколки пробирок и чернильную кровь. Все для того, чтобы опустить ладонь к чужой груди. Там, где должно быть сердце. Черная дыра. Пустота во всей своей красе: у Марионетки нет сердца, нет души, и тело его наполнено потоками энергии, сгущающейся, подобно артериям земли. Так сворачивается кровь у людей — жаль, что Марионетка не видит того, что человечнее любого. Оракул задумчиво водит по краям дыры. Кукла так и не обрела ни сердце, ни душу. Оракул испытывает сложные, двойственные чувства, когда холод под ее пальцами не обжигает даже. У марионеток нет сердца и нет души, куклы созданы для того, чтобы ими играть, а эта — дефектная, захотела быть похожей на всевышних и дорого за это поплатилась. Оракул касается треснувшего лица и ладонью проводит ниже, к шее. Она не чувствует пульса, и это естественно, но, будто бы окультуренная моментом, вспоминая свое прошлое, она другой рукой касается и собственной шеи. Оракул живая. И зовут ее @#$%^&.

***

Говорят, Оракул своими прикосновениями может читать будущее. Предсказывать судьбу. Фантастическое умение, но ведь она — Оракул. Ниточки-марионеточки вьются, вьются вокруг храма Сурастаны, путаются, натягиваются узелками вен, клубком распутываются — кто-то пытается понять истину. Истина — ложь, реальность — иллюзия; Сказитель говорил ей когда-то, что и небо над их головами ложное, и звезды молчаливы, потому что им нечего сказать, а юная @#$%^& не верила, потому что ей, шестнадцатилетней девочке, все казалось особенно гиперболизированным, светлым, безгранично-радостным. Если бы знала юная @#$%^&, что с ней сделают потом. Ниточки-марионеточки вьются, решается судьба самой сильной куклы в этой игре. Быть или не быть? Жить или не жить? Сказитель, вероятно, хотел бы, чтобы это все закончилось. В вечном сне не так уж и плохо — не чувствуешь своей бракованности и никчемности; Оракул думает, что он должен страдать столько, сколько страдала она. Ниточки-марионеточки вьются, вьются под светом рыжего солнышка, солнышко проходит через витражи на стекле, лучики преломляются и окрашиваются в диковинные цвета. Оракул не щурится, Оракул не видит. Оракул — буквально — слепа. Чтобы видеть будущее, нужно в ответ заплатить высокую цену. Знания никогда не даются просто так. Таков закон мирозданья. Сказитель спит. Так спал Куникудзуши, выброшенный собственной матерью, ненужный и дефектный — очередная материальная единица. Один из тысячи экземпляров и клонов, в погоне за идеалом Райден Эи не думала о том, что уже могла наделить душой существо, которое создала. Оракул, по своему обыкновению, не видит этого мира, но видит нечто другое, сокровенное — это дар Селестии для нее. Это можно было бы назвать извинениями, не носи она другое имя, данное неизвестным богом. Лицо марионетки-Сказителя, наверное, светится своей белизной. Преломляются лучи, падая на ложе цветов: сумерские розы — у Оракула с ними была ассоциация с грозами, когда она еще могла их видеть; паучьи випариасы, как светлое небо; пастельные падисары и золотисто-желтые лотосы. Оракул не видит цветов, но слышит аромат, и слышит, как над головой заливаются колокольчики. Оракул наклоняется к нему. Белые волосы каскадом падают вниз, концы щекочут чужое лицо — Сказитель не просыпается. Сказитель все еще опутан трубками с элементальной энергией, схожими с ниточками для игры в куклы, Оракул ощущает их кончиками пальцев. Кажется, будто если обрежешь их — перекроешь кислород; вот только куклы не дышат. Оракул опирается о локоть, незрячими глазами смотрит на него. У кукол нет будущего, и Оракул не видит ничего, когда касается его. Но. Но. Сказитель больше не фарфоровый. Материя — почти человеческая; Оракул касается его запястья. Пропали шарниры. Не человеческая оболочка, но что-то совершенное, отличное от понятия «человечности». Оракулу и горько, и больно, и ненавистно, и невыносимо, потому что под ее руками — тело несовершенного бога, она трогает того, кто ее уничтожил и кто ее сотворил. Марионетка убила @#$%^& — каков акт милосердия! — и появился Оракул. Оракул соткан из ненависти и мести. Выкапывайте две могилы — для нее и для Марионетки. Оракул, со своей ненавистью, со своей всепоглощающей злобой, тянется к его груди, к той самой черной дыре, для которой когда-то была всего лишь кормушкой. Элементальной энергии почти не осталось: слякоть не хлюпает, но пальцами Оракул нащупывает кости. Клетка ребер, в ней не бьется заточенное сердце, сердца в ней все еще нет, и Оракул хмурится, не понимая, почему все т а к. Все должно быть совершенно по-другому. Оракул ненавидит Марионетку. История о ненависти не заканчивается хорошо. Ненависть трагична в своей красоте, Оракул ломает кости и крошит оставшийся фарфор, исступленно представляя, как вырывает несуществующее сердце, вот только — какая ирония — вырывать нечего. Марионетка пуста. В Марионетке ничего нет. — Ненавижу, — шепчет, задыхается, Оракул пугается от собственного голоса. — Ненавижу, ненавижу Ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ЧТО. ТЫ. СО МНОЙ. СДЕЛАЛ. Оракул отшатывается, она падает на холодный кафель и испуганно отползает в сторону. Рука скользит по отполированному паркету, энергия застывает корочкой, как засыхает самая настоящая кровь. Оракул сглатывает, и снова чувствует себя @#$%^&, и ее это ужасно, просто невыносимо злит. Глаза бы пекло от этой ненависти — только у Оракула их нет. Ах, вот бы они поменялись! Марионетке — сердце, Оракулу — глаза. И были бы счастливы они в своем неведенье, как была счастлива милая @#$%^&. Оракул поджимает губы. Встает, машинально, почти механически поправляя платье. Она снова подходит к ложу, опираясь руками на бортик — чтобы понять пространство вокруг себя. Попытка не чувствовать себя дезориентированной. Жаль только, что Оракул давно потерялась в этом мире. Марионетка спит, но это не то, что хочет Оракул. Месть Оракула — праведная и неоспоримая; добрая и светлая Путешественница победила ложного бога и принесла мир в Сумеру. Акаша больше не собирает сны, сумерское общество больше не является ни коллективным разумом, ни единым механизмом. Вот только добились она этого с огромным опозданием. Ах, Люмин. Если бы ты только пришла раньше. Оракул наклоняется к марионетке снова, но не для того, чтобы коснуться. Оракул пальцами впивается в собственную грудь. Пробивает тело. Под ребрами находит то, что бьется так сильно, исступлённо, то, что отдается в голове набатом и треском собственных надежд. Вырывать сердце не больно, если однажды тебе его уже вырвали. К боли можно привыкнуть, и можно воспринимать ее, как само собой разумеющееся, даже если невыносимо настолько, что хочется кричать. «Ты научил меня этому». Оракул оставляет поцелуй — как прощальный подарок для своего бога, когда погружает свое сердце в прожорливую черную дыру. Оракул дарует Марионетке то, чего так он яростно и страстно желал — ну как, Сказитель, болит твое сердце? Как ты теперь будешь жить, зная, ч т о совершил? Сказитель не просыпается. Просыпается Томари.