Saccharine

Итак. Вы просто не представляете, как сильно Люмин устала. Солнце печет особенно сильно, в Сумеру сегодня — душно и жарко. Люмин кажется, будто ей не хватает кислорода, и голова кружится нещадно, и Паймон что-то болтает без умолку — она говорит, что ей просто нужно поесть, что Люмин просто сама же и извела себя, потому что не спит нормально круглые сутки — ведете ли, кровать ей кажется неудобной — и не ест, ссылаясь на отсутствие аппетита. Паймон сетует — как так можно! Люмин ей лишь криво улыбается, но в разговор не вступает. Молчит преимущественно — не хочет тратить энергию. Дело не в том, что Люмин кровать кажется неудобной — после долгих странствий и сна на сырой земле любая кровать покажется периной — и не в том, что ей не хочется готовить и тратить мору. Люмин просто устала. Абсолютно. Окончательно. Устала не от болтовни Паймон. Объективно, Паймон единственная, кто заботится о ней денно и нощно, единственная, кто находится рядом, Паймон помогает лишь просто своим присутствием и без нее Люмин бы замкнулась в себе окончательно. Она не может злиться на своего самого лучшего компаньона, не может испытывать к ней вообще негативные эмоции, поэтому, нет, Паймон ни в чем не виновата. Эта усталость — хроническая; долгое-долгое путешествие сидит в печенках, после инцидента с Карибертом, после того, как они одолели ложного Бога и после того, что она узнала о своем брате, все кажется абсолютно безнадежным. Люмин чудится, будто ее поиски изначально обречены на провал, Люмин кажется, что все это бессмысленно и бесполезно — не найдет она брата и во веки вечные, зато обязательно случится какая-нибудь катастрофа. Например, вторая Война Архонтов, и причиной будет она. Люмин съедают мысли о том, что она станет камнем преткновения, она же станет катализатором для будущей Тайватской революции. Нарушит тот порядок, который был установлен давно. Отчасти, порядок уже нарушен, но, знаете ли, еще не поздно остановиться. Люмин исподлобья смотрит на помпезные стены Академии, смотрит на полупрозрачный купол, на тонкий шпиль, устремляющийся к небу — и ей тошно. Ей тошно от мысли, что прямо сейчас ей нужно двигаться, ей нужно сделать хотя бы пару шагов, потому что пришло время идти дальше, но Люмин не может. Люмин навечно осталась в своем маленьком мирке, ее съедают темнота и невысказанные эмоции. Невыплаканные слезы. Люмин сильная, Люмин никогда не плачет, если она сломается, Паймон будет задавать вопросы, а она совсем, совсем не хочет сейчас говорить — и путешественница в очередной раз собирает себя по кусочкам, в очередной раз формирует новую личность — из себя же. Ладно, все в порядке. Все нормально, слышишь? Это всего лишь очередной день, с которым тебе придется справиться. Пора двигаться дальше, и следующая остановка — Фонтейн. Паймон уже не терпится отправиться в путь, Люмин же пророчит себе не слишком-то радостное будущее — Архонт Гидро славится обостренным чувством справедливости, ей подавай хлеба и зрелищ на судах, и Люмин думается, что с приездом в новый регион ее обязательно обвинят в… чем-нибудь. В чем угодно. И никто ей не поможет просто потому, что хочет. Давайте рассуждать честно — Нахида была единственной, кто протянула ей руку помощи. Ей не нужно было ее использовать — просто так получилось. Просто Люмин сама застряла в бесконечном цикле Сабзеруза. И вот, Люмин делает шаг. Их путь лежит через пустыню, но она думает договориться в порту с каким-нибудь кораблем, чтобы лишний раз не жариться на солнцепеке. Сумеру — богатый город, с Фонтейном у него наверняка заключен договор по поводу перевоза провизии через море. Люмин делает второй шаг. И еще один. И слышит другие шаги. Не свои. Эти шаги — торопливые, неуверенные и будто бы очень неуклюжие; Люмин хочет обернуться, но не успевает, и кто-то спотыкается, падает прямо на нее, и путешественнице с трудом удается удержаться на ногах — голова кружится нещадно, Люмин готова упасть сама. Белый. Просто чистейший, такой стерильный-стерильный, настолько, что в глазах рябит и зажмуриться хочется, но Люмин пересиливает себя. Это — не свет полуденного сумерского солнца, от этого белого веет тем чувством, какое бывает от похода в больницу к тяжело больному. Этот белый ореол — не свет в конце тоннеля; это будто бы свет от ультрафиолетовой лампы во время особо тяжелой операции. У Люмин почему-то выстраивается нерадостный ассоциативный ряд: если больница, то это болезнь, если болезнь, то это смерть, если смерть, то это сумасшедший доктор, ставящий эксперименты. Встреча с Дотторе накладывает свои отпечатки, Люмин совсем-совсем не хочет вспоминать неудавшуюся коронацию ложного Бога, но мысль сама за него цепляется. Кристально-белый не оплот чистоты и невинности, Люмин это знает. Кристально-белый — это смерть и чума. Она озадаченно мажет взглядом по девушке — та хватается за ее плечи, пытается восстановить равновесие, но голову отчего-то не поднимает — белые пышные волосы закрывают ее лицо. Хватка у незнакомки не сильная, но удивительно цепкая, ее пальцы ощутимо сжимают плечо. Люмин слышит лязг оружия, она чисто рефлекторно напрягается, хотя еще ничего не происходит — на самой верхушке лестницы останавливаются стражники Академии для того, чтобы перевести дух. — Прости, пожалуйста! Я не специально. И незнакомка поднимает взгляд. И если существует в мире красота и уродство в одном лице, то Люмин знает — оно выглядит так. Паймон, летающая рядом, теряет всякие слова, лишь периодически поглядывает на постепенно приближающихся стражников и на Люмин; Люмин же не может отвести взгляда. Не потому, что не хочет. Просто такой оплот жестокости она видит впервые в жизни. Впервые. Не считая детей Энкономии, принесенных в жертву; не считая жертву несчастного Ру, который так долго ждал свою птицу; не считая Кариберта, которому никогда не суждено стать человеком. Но смерть — это одно; после смерти можно найти успокоение, и становится не так больно. Совсем другое, когда ты существуешь во время того, как болит твое тело. — Прости, я понимаю, о чем ты подумала! — девушка начинает тараторить, видимо, тоже слыша лязг металла, — но мне очень надо уйти отсюда, очень-очень надо! Мне нельзя попадаться им, я… прости, пожалуйста, но помоги мне, очень тебя прошу. Последние слова она говорит почти шепотом. Люмин смотрит на нее, смотрит на белесую челку и в пустоту ее глаз, и к головокружению добавляется тошнота. Боль пульсирует в висках, отдается набатом, Люмин подсознательно чувствует, что снова во что-то ввязывается, но… …видимо, сыграла жалость. Этой девушке невозможно не сочувствовать. Вы поймете потом, почему. Люмин думает, что ей это потом аукнется, но она одним движением заводит девчонку себе за спину и материализует в руках меч; она не идет в атаку в открытую, но выпускает элемент дендро, и зеленая дымка заволакивает глаза стражников. Люмин пользуется заминкой, хватает девчонку за запястье и скрывается среди витиеватых улочек Сумеру — у них достаточно времени, чтобы скрыться. Люмин думает, что она обязательно, обязательно пожалеет об этом. И, впрочем, не ошибется.

***

Белые одежды. Длинные рукава-фонарики, белое легкое платье, все белое, такое невыносимо-чистое, настолько, что кажется, будто весь мир вокруг этой девицы запятнан — одна она такая светлая, буквально непорочная. От этого странно — люди не привыкли к этому, и даже Шень Хэ, вся такая будто бы не от мира сего, такая загадочная посланница адептов в сравнении с ее новой знакомой кажется… более приземленной, что ли. Эта, вот, буквально с облаков сошла; Люмин озадаченно смотрит, пока девица переводит дух. Выдержка у нее так себе, выносливостью, видимо, похвастаться не может — Люмин, вот, даже не запыхалась. Люмин молчит, пока Паймон задает соответствующие вопросы, даже не заботясь о чужом состоянии. Мол, что случилось? Откуда ты? Кто ты? Люмин разделяет ее любопытство, но предпочитает дождаться момента, пока незнакомка придет в себя. Они за стенами города — у них есть немного времени, на случай, если объявят охоту. Впрочем, складывается другой вопрос: за что ее преследуют? Она ведь слепая. Красота и уродство в одном лице: незнакомка не слепа с рождения, с рождения не бывает таких ран. На кукольном лице, в области глаз — шрамы и борозды огрубевшей кожи. Когда на тебя смотрит бездна, бездна всматривается в тебя, но когда на тебя смотрит пара пустых глазниц, когда ты видишь покрасневшую вокруг них кожу, когда ты видишь последствия от плохо продезинфицированных ран, когда ты видишь, во что может превратиться человеческое тело — становится не по себе. Девица в своей стерильности могла бы быть красивой, могла бы быть изящной, кукольной, почти идеальной, но ее изуродовали люди. Люмин на сто процентов уверена — с ней это сделали люди. Звери так не могут, звери перегрызают глотку сразу, а не заставляют мучиться. Попутчица сползает по дереву на землю, вздыхает тяжело, но, кажется, успокаивается. Она на некоторое время застывает — прислушивается; пытается услышать что-то кроме Паймон? У слепых лучше развиты другие органы чувств, Люмин предполагает, что незнакомка может слышать… лучше всех остальных. — Я… прошу прощения за столь резкую… просьбу, — заметно, как она пытается подобрать слова: явно прикидывает в голове различные варианты, как лучше начать говорить, из-за этого речь кажется немного заторможенной. — Спасибо, что помогли. — Ты не преступница? Ты что-то украла? Иначе почему за тобой гонялись стражники Академии? — Паймон начинает спрашивать первой и, в общем-то, она задает правильные вопросы, так что Люмин молчит. Молчит наклоняет голову в бок — она смотрит на незнакомку, пытается увидеть детали в ее поведении. Люмин чувствует — с ней что-то не так. Нужно быть осторожной. — Нет, я не воровка и не преступница, — голос ее постепенно становится ровным, спокойным и даже каким-то бесцветным. Как и свойственно всем слепым, она не смотрит ни на Паймон, ни на Люмин — сидит прямо, голова ее даже не движется, веки полуопущены. Видно, что она хочет что-то дополнить, но Паймон прерывает в свойственной ей манере: — Ты из Академии? — Отчасти. Если ты спрашиваешь про принадлежность к даршанам, то я не принадлежу ни к одному из них. — Ну и кто ты такая? Девица поднимается на ноги — смогла передохнуть и прийти в себя за такое короткое время. Люмин думает, что ей нужно больше времени на восстановление после погони, но незнакомка расправляет плечи, готовая говорить. В целом, выглядит так, будто у нее есть какое-то дело, и она чего-то хочет — за время путешествия Люмин научилась распознавать даже самые мелкие и незначительные сигналы людей. Не то, чтобы ей хотелось помогать, но проблема в том, что каждое поручение могло стать связующей с братом ниточкой. Люмин из раза в раз повторяет себе — не теряй надежду. Не теряй надежду, Люмин. — Меня зовут Томари, в стенах Академии я больше известна как Оракул. Я предсказываю будущее, и именно я предсказала исчезновение Кусанали после катастрофы. Люмин замирает. Исчезновение. Кусанали. Это сказано не просто так, Томари не разбрасывается словами, Люмин ведь сама заметила, что Томари пытается подобрать каждую букву и слог. «Исчезновение Кусанали» — легенда, которую придумала Руккхадевата перед тем, как полностью стереть себя из мира, но предсказать исчезновение Кусанали было невозможно, потому что его, по факту, никогда не было. Люмин задумчиво складывает руки на груди; Паймон, однако, ответ Томари вполне устроил. — Прямо как Мона Магестус? Она астролог, и тоже предсказывает будущее по звездам. Меня зовут Паймон, а это Люмин, мы путешествуем по Тайвату, и… — Я не предсказываю будущее по звездам. Я вижу будущее, потому что не могу видеть настоящее. Люмин думает, что им надо бы поговорить. Наедине. Хотя бы сколько-нибудь, ей важно узнать некоторые… детали, чтобы окончательно подтвердить догадку. — Паймон, я, кажется, забыла кошелек в гостинице, в которой мы в последней раз останавливались. Не могла бы ты слетать и забрать его? — А сама не сможешь? Мне не сложно, но обычно я всегда лечу туда, куда идешь ты… — Голова начинает болеть сильнее. Я бы хотела немного посидеть. — Оу, хорошо. Я говорю тебе, ты просто голодная! Ты очень себя изводишь в последнее время, так нельзя! Я верну кошелек, и мы сразу же сходим поесть, договорились? Люмин кивает, натягивает самую дружелюбную улыбку, и Паймон улетает. В целом, у них есть от семи до десяти минут времени — не так уж и далеко находится гостиница, и Паймон, когда хочет, летает очень быстро. — Так ты знаешь о Руккхадевате? Что и следовало ожидать — Томари кивает. — Ирминсуль хранит в себе знания о каждом из жителей Тайвата, и если что-то из него стирается, то стирается и из всего мира. О Руккхадевате помню лишь я, как человек, пришедший из другого мира. Почему помнишь ты? — Разве я говорила, что я помню? — Томари бесцветно пожимает плечами. — Я говорила, что я предсказала ее исчезновение, но здесь нужно читать между строк. — Ты предсказала исчезновение Руккхадеваты? — Да. Я не уверена, чего она добивалась, но я верю самой себе — вероятно, когда я увидела этот момент, решила зафиксировать в капсуле знаний так, чтобы поняла только я. Я не помню истории и не знаю, почему так произошло. Я, которая видела, оставила только это знание для нынешней меня. — Я так предполагаю, ты целенаправленно искала меня. — Я слышала о путешественнице, которая оказала огромную услугу Кусанали и Сумеру в целом. Я подумала, что за определенную плату ты бы могла помочь мне. — И что же ты хочешь мне предложить? — Могу увидеть будущее. Могу увидеть, найдешь ли ты брата, и в какой момент достигнешь конца своего пути. Звучит действительно многообещающе. Томари предлагает ей не совсем то, что она ищет. Это возможность узнать, не бесцельно ли ее путешествие. Люмин, в конце концов, очень устала — она устала от поисков неизвестно чего, устала от того, что всегда оказывается втянутой в гущу событий, и хоть это иногда приносит свои плоды, все кажется каким-то медленным, заторможенным. Прошло не так много времени, но Люмин чудится, будто она путешествует уже тысячу лет. Ее бы очень, очень воодушевило знание о том, что все это не напрасно. — С чем тебе нужна помощь? — Вы же направляетесь в Фонтейн? В этот регион можно попасть и через пустыню, хотя это будет намного дольше. Но мне очень-очень нужно оказаться в гробнице одного бога. — Не думаю, что гробница Дешрета безопасное место для тебя. — Дешрет тут не при чем. Я не могу сказать всего, просто… мне нужно туда попасть. Может быть, благодаря этому богу я смогу вновь начать видеть мир таким, какой он есть. Ее плечи опускаются. Томари прячет пальцы в длинных белах рукавах одежд. Она, вероятно, нервничает. — Я понимаю, что это звучит очень подозрительно, но я сама не смогу туда попасть. Я могу прямо сейчас показать твое будущее, если ты мне не доверяешь. Я бы хотела сказать больше, но пока не могу. — Случится что-то плохое, если ты скажешь? — Я думаю, да. Люмин вздыхает. — Откуда у тебя сила видеть будущее? — Для того, чтобы что-то обрести, нужно что-то потерять. Вероятно, Хранитель Небесного Порядка наградил меня за пережитые страдания. Хранитель Небесного Порядка может делать что-то хорошее? Вот ирония. У Люмин он отнял самое дорогое, что у нее только было. Люмин еще раз оглядывает незнакомку. У нее на шее, на тонкой цепочке — Анемо Глаз Бога, но навряд ли она будет полезна даже в бою. А еще Люмин ей все-таки не совсем доверяет. Привычка, которая сформировалась уже очень, очень давно. — Так в пустыне есть что-то, что поможет тебе вновь вернуть зрение? — Да, — Томари кивает, ее длинные массивные серьги качаются в такт. — Есть один артефакт в одной из гробниц, который позволит мне вернуть глаза. — Значит ли это, что ты лишишься своих способностей? — Не думаю. Это благословление Хранителя, так что оно останется со мной. Люмин качает головой — что-то тут не так, но она не может понять, что. В чем-то точно есть подвох, если не в словах Томари, то хотя бы в этой ситуации. Люмин хочет спросить еще кое-что, но она слышит звонкий голос Паймон. Она здесь, уже вот-вот поравняется с ними, и Люмин вздыхает. — Хорошо, я помогу тебе. Но последний вопрос: почему ты сбежала из Академии? — Люмин, я слепая и беспомощная, а еще — оплот драгоценных знаний. Я полезна для Академии, поэтому до сих пор числюсь в штате. Конечно, будет очень жаль, если у мудрецов пропадет такой ценный ресурс, как я. Ценный ресурс? — Погоди, ты хочешь сказать, что… Люмин не удается договорить — Паймон подлетает к ним, но руки у нее пусты. Очевидно, что в номере Люмин ничего не забывала, и она улыбается неловко, извиняясь перед подругой. Люмин предположила, что Томари лишили глаз мудрецы Академии, но спросить ее об этом не удалось — остаться одним и закончить разговор не вышло. Что ж. Видимо, ей все-таки придется пройти через пустыню. В глазах начинает рябить.