Days of Her Life

      — Ай!       Яблоко лопнуло в её руках с тихим треском, рассыпаясь на мириады голубовато-серых спор. Ещё вчера оно наливалось рубиновой сладостью среди других таких же, купленных накануне, — утром все были укрыты пушистой плесенью, словно обёрнутые в меховые шубки.       — Да что ж это такое, — сердито прошептала Алиса, отряхивая руки.       — Они все теперь так. Видимо, Серость и до нас добралась.       Высокая фигура отца показалась в дверном проёме кухни. Одетый в домашнее, он казался слегка чужеродным — Алиса не привыкла видеть его таким дома раньше восьми вечера. Многое из того, что когда-то было необычным, а порой и немыслимым, теперь стало горькой реальностью.       — Интересно, почему только фрукты с овощами портятся? — она спрашивала больше риторически, не надеясь на ответ, пока доставала метёлку с совком.       — Первородная органика? — предположил отец и развёл руками. — Не знаю, родная, не знаю.       Никто не знал, да и не шибко стремился понять. Проще было смириться — это маленькое знание всё равно уже ничем не могло бы им помочь.       «Гарри ошибся, — сказал как-то Ким по телефону, когда только начинались первые волнения. — Ревашоль не дождался бомб. Я так и не понял, о чём он, но что бы там ни было, видение подвело его». Не вспомнить теперь, когда в последний раз Алиса слышала его таким… взволнованным. Помехи на линии ещё не были столь отчётливыми, как теперь, и он смог рассказать ей то немногое, что услышал от Гарри. Ревашоль должен был встретить иную судьбу— в ядерном пепле на руинах «ретро-модерна», испещрённых артобстрелами, потому что так говорила Она. «Кто она?» — спрашивала Алиса, но Ким, похоже, и сам не понимал. Для него Гарри остался загадкой, ключ к которой был утерян давным-давно. Ясно было лишь то, что мир изменился в кардинально иную сторону; что-то пошло не так.       Энтропонетическая катастрофа тянулась к ним из пограничных глубин Элизиума, на двадцать два года опережая будущее.       Алиса смела россыпь заплесневелых кусков и выбросила те, с досадой взглянув на остальные яблоки в тарелке. Мама ещё не знает — убежала рано утром по каким-то своим делам. Скрипнула дверца узенького балкона, и, шаркнув тапочками, отец ступил на него, впуская в кухню свежесть апрельской прохлады. Она пахла всё так же: слегка разреженно, неся в себе хрупкую нежность первых листьев ольхи. Так, будто ничего и не было.       — Боишься? — спросил он, глянув на Алису, когда та присоединилась к нему. Щёлкнула зажигалка, а затем в воздухе появился аромат табака — горький, смолянистый, однако за почти тридцать лет её жизни ставший родным.       — А кто не боится?       — Многие перестали. Знаешь, когда случилась Революция…       — …очень много кто отказывался покидать Ревашоль. Знаю. Но это не Революция, это куда страшнее.       Семенинские острова, Фас-а-ля-Мер и Ло-Мантан остались лишь на географических картах, последних напоминаниях о прежнем мире. Как корка на плесневелом апельсине треснул солийский протекционизм: на радио впервые передавали новости оттуда напрямую, рассказывая о том, как рушатся вековые памятники культуры. Ильдемарат исчез следом за ними. В Самарской Народной Республике уже вовсю фиксировали мощные всполохи Серости; людей, однако, не выпускали. «Самара нуждается в вас», «Выжги Серость ярким пламенем самарского пролетариата» — эти и другие вздорные агитации бросали пыль в глаза миллионам, удерживая их в котле верной гибели.       Для тех, кто был свободнее, транспортный гигант ZAMM пустил интеризолярную кампанию под лозунгом «Беги! Еще не поздно». Люди и правда стремились убежать — в основном на Мунди и в западный Граад. Некоторые пытались найти укрытие в далёкой Катле, хотя та была в опасности не меньшей, чем другие изолы на «окраинах» мира. Серость тянулась извне, из-за необозримого горизонта событий и не останавливалась ни на минуту, поглощая мир перед собой с чудовищной быстротой.       Виктор тихо хмыкнул.       — Да не то чтобы. Ты же вот постоянно слушала всякие передачи про Серость, знаешь же хоть немного, что это.       — Дулю с маком я знаю про неё, если честно, — фыркнула Алиса. — Никто не знает. И Гарри тоже.       — Как-то было у нас дело, в котором фигурировал энтропонавт. Профессиональный, работал на какой-то НИИ в Готтвальде. Так вот он и рассказывал, что это, грубо говоря, воспоминания прошлого и будущего. Море воспоминаний: ты и не чувствуешь поначалу, что происходит, а затем как будто происходит сильное дежавю.       Они долго молчали, каждый размышляя о своём. Наблюдая, как спокойно отец выкуривает сигарету, у неё в горле встал тяжёлый ком. Может, разница в возрасте кардинально меняла восприятие, но понять его расслабленности она не могла, и от этого становилось обидно. Как будто его смиренность была предательством, тихим, но крайне болезненным для неё, переживающей за судьбу их рушащегося мира.       Где-то внутри она всё же понимала — он тоже любит этот мир и волнуется, может, даже боится. Просто не может — и не хочет — демонстрировать тревогу при ней. Ему важно, чтобы на заре Элизиума у неё всё ещё оставалась хотя бы маленькая надежда на лучшее. Пятиминутное чувство безопасности, когда звёзды на чёрно-белом небе начнут искажаться, сжимаясь и растягиваясь в первых всполохах антиматерии.       — Ни хрена это не помогло, пап, — наконец выдохнула Алиса, окидывая взглядом город.       После недавнего дождя, пока ещё холодного и промозглого, серебристые облака тянулись к востоку, пока впереди сияла лазурь ясного неба. Для многих ревашольцев день только начался: те, кто остались, продолжали ходить на работу, гулять с детьми в парках и выезжать охотиться на мелкую дичь в скудные лесочки на севере континента. Вертолёты Моралинтерна сновали высоко в небе, жужжа лопастями. Поговаривали, что Коалиция оставила их давно, ещё с момента объявления энтропонетической угрозы, однако их авиакорабли вели безмолвный патруль за территорией и иногда, если очень везло, близ центрального Джемрока можно было встретить офисного клерка с приколотой незабудкой к лацкану пиджака. Незабудки в ресторанах, гастрономии, ателье, в офисах управляющих структур и на вокзалах, откуда люди тянутся к северу, к платформам магнитных поездов.       Может быть, все они тоже любят Ревашоль. Может и нет. Всеобщее спокойствие причиняет ей боль, но ничего с ним уже не сделать; можно только смотреть в сторону запада, позволяя холоду обжигать голые щиколотки и трепать волосы.       — Знаю. Но послушай, ты встретишь её не одна. Я здесь, мама с нами. Некоторым повезло куда меньше, что бы там ни говорили про равенство перед Серостью.       — Я вообще не хочу её встречать, — отрезала Деметтри.       К серебристо-голубым глазам подступили крошечные слёзы, почти незаметные, если сильно не вглядываться.       — Не бойся. Всё образумится.       Тяжёлая рука опустилась на содрогающееся не то от холода, не то от слёз плечо, утешающе похлопывая его.       Ревашоль будет поглощён этой ночью в самый тёмный её час, не успев застать свой последний рассвет.