Чжубайрайтобер

Весна всегда наступает неожиданно. Казалось, еще вчера снег ложился сверху, собираясь в тяжелые пушистые облачка, а сегодня нежное, мягкое солнце путается в ветвях, бросая на землю первые, совсем еще робкие лучи. Но день за днем оно будет пригревать все сильнее и увереннее, пока через пару недель первые, совсем еще крошечные листья не проклюнутся из почек и не увидят мир – широкий простор простирающегося внизу леса и бесконечное, обнимающее со всех сторон небо. Когда они станут чуть больше и склонятся к земле, ветер позволит им еле слышно перешептываться на понятном лишь им одним языке. "Интересно", – произнесет одна из них – почти прозрачная, от пронзающего ее света, – "на других деревьях, тех, внизу, листья тоже умеют говорить?" "Я слышала, они только и умеют, что шуметь попусту", – фыркнет та, что поменьше. "Наверное, это весело, когда вас так много" – вздохнет прозрачная. "Скажешь тоже. Ни минуты покоя" "Кто это там?" "Где?" "Там, на дорожке, идут прямо к нам". "Те, что похожи на ходячие деревья?" "Ветер говорит, что так выглядят люди". "Те самые, что ломают ветки и приносят их друг другу, как подношение?" Люди их не слышат. Они расстилают плед, садятся, опираясь спиной о ствол их дома, произносят безумное количество непонятных слов – таких, как "съемки", "баскетбол" и "мотоцикл", – смеются и смотрят друг на друга так, что даже листьям, не знакомым с понятием смущения, хочется, чтобы ветер помог им отвернуться. – Здесь очень красиво, – говорит тот, у которого голос звучит, как низкие, бархатные раскаты грома, – спасибо, что выдернул. – Пожалуйста, – довольно улыбается второй, и его голос хрустальной капелью оседает на траве. – Давай заведем традицию? Будем приезжать сюда каждые три месяца. – Осенью, наверное, будет и вовсе волшебно, – кивает второй в ответ. Когда они уходят в сумерках догорающего заката, листья продолжают молчать еще долгое время, а после начинают обсуждать новых знакомых на разные голоса. К их возвращению, дерево на обрыве кутается в зелень с головы до ног, а историю о людях, которые были здесь однажды, передают как предание из уст в уста. Поэтому тихий шепот по мере их приближения превращается в нестройный гулкий шум. "Я же говорила, они вернутся!" – довольно шуршит та, что когда-то была прозрачной. – "А вы не верили!" "Совсем не изменились, они что, из тех вечных, вроде сосен там, внизу?" Они возбужденно шепчутся, обсуждая ожившую сказку, пока люди вновь расстилают плед, садятся плечо к плечу и много-много говорят. Среди уже знакомых непонятных слов появляются новые – такие, как "контракт", "бренды", "отпуск" и "промоушен". Каждый раз, когда один отворачивается, другой смотрит на него долго и пристально, словно хочет запомнить каждую черту чужого лица. – Я соскучился, – негромко произносит тот, чей голос похож на журчание ручья. Листья замирают, и даже ветер ненадолго смолкает, прислушиваясь. – Я тоже, – улыбается второй, и шумный вздох облегчения сплетается с едва слышным человеческим. Они уходят только тогда, когда темнота укутывает обрыв в свое пушистое, уютное одеяло. Осени листья ждут с замиранием. Для каждого из них приближается время падения. Теперь они разговаривают только изредка, как свойственно всем умудренным, научившимся ценить молчание, но каждый из них где-то глубоко внутри ждет продолжения чужой истории. Поэтому, когда вдалеке показывается человеческий силуэт, они невольно приветствуют его мягким шуршанием. На этот раз человек один. И предположения – одно другого грустнее – шепотом разлетаются по округе. "Это тот, что со звонким голосом. Я звала его Колокольчиком" – с нотками ностальгии шепчет та, что в давние время была прозрачной. "А где второй?" Человек не расстилает плед и не садится, он просто стоит на самом краю обрыва и смотрит куда-то в бескрайнее небо. В его опущенных плечах и сжатых кулаках читается только горечь и ни капли той радости, которая прежде светилась в глазах. Несколько раз тишина прерывается громкой мелодией, доносящейся оттуда-то из складок одежды человека, но тот никак на нее не реагирует. Он оборачивается только тогда, когда слышит на дорожке звук шагов. – Я надеялся, что ты будешь здесь. Какого черта? Ты даже не дал мне ничего сказать. – Ты достаточно явно дал понять, что… – Я растерялся. Твою мать! Я просто… не думал, что… – Что? Что я влюбился в тебя, как последний идиот, что я год не знал, как к тебе подступиться? Я тоже не думал! Но вот тебе пожалуйста, Лун-ге! Мы в полной жопе – сделать вид, что я не лез к тебе с поцелуями уже не… Что именно тот хотел сказать, листья уже никогда не узнают, потому что люди, наконец, находят губам куда лучшее применение, чем пустое сотрясание воздуха. "Вот теперь можно", – шепчет та, что была прозрачной, а теперь вполне могла зваться золотой, и срывается с ветки, чтобы запутаться в чужих волосах.