Чжубайрайтобер

В детстве Бай Юй был из тех детей, которых снисходительно и с улыбкой называют “клоунами”. Активный, общительный, кривляющийся и обожающий привлекать внимание любым возможным способом. Такие всегда дергают маму за рукав с настойчивым и непрекращающимся ни на секунду “смотри, как я могу”. От гримас он постепенно перешел к танцам, стихам, сценкам, а в более позднем возрасте, когда перестало работать и это, быстро уловил, что прямой путь к становлению душой компании – это шутки. Глупые, скабрезные, ироничные – тянуться за ними в карман не приходилось, – Бай Юй без особого труда чувствовал, куда дует ветер разговора и ввинчивался в него незамысловатыми фразами, вызывающими у других улыбку. Он шутил – люди смеялись. Гармония. Даже начав строить карьеру, удовлетворив потребность и пресытившись вниманием, которого прежде, казалось, никогда не могло быть достаточно, он продолжал быть тем, кто всегда приносит с собой праздник. Шутки, подначки, розыгрыши стали частью его образа в глазах окружающих – чертой характера, которую уже никто не мог отделить от него самого, манерой его общения, сутью его личности. Бай Юй с трудом может сказать, когда это стало раздражать. В какой именно момент, шутливое очарование стало костюмом, который теперь был тесноват в плечах и ощущался слишком некомфортно, чтобы продолжать его носить, как ни в чем не бывало. Возможно, это было связано с взрослением, а возможно, с одним вполне конкретным человеком. Он не знает, как Лун-ге удается этот фокус. Видеть его насквозь. Замечать любой проблеск сомнения, грусти, раздражения. Бай Юй привык прикрывать смехом все – неуверенность, печаль, страх и горечь. У него для любого случая припасена подходящая шутка, заставляющая людей расслабить плечи и перестать вглядываться в его лицо так, словно он тяжелобольной. Лун-ге не купился на это ни разу. Он просто вежливо улыбался в ответ, а потом выдавал свое коронное: “Ты не на сцене. И здесь нет камеры. Выкладывай”. Бай Юй пытался отнекиваться, пытался продолжать шутить, пытался даже перевести стрелки, но ничего из этого не работало. Не на Лун-ге. Тот просто едва заметно щурил глаза и ждал, пока иссякнет поток его фантазии. О, Лун-ге был очень хорош во всем, что касалось ожидания. И Бай Юй сдался. В конце концов. Стискивал зубы, злился, цедил слова так, словно они были ядом, но шаг за шагом принимал тот факт, что сделал смех защитным механизмом, рефлексом, привычкой. И совсем забыл, каково это получать от него удовольствие. Стянуть с себя часть личности, с которой сросся за много лет, – не такое уж и простое занятие. Это болезненно и страшно. Потому что требует – хоть ненадолго, – но все же остаться обнаженным перед глазами тех, кто может этим воспользоваться. Потому что это заставляет показать свою уязвимость. Но Бай Юй прекрасно понимает, что вещи, которые тебе малы, когда-нибудь треснут по швам, и будет большой удачей, если это не случится на людях. Поэтому он пытается примерять на себя что-то другое, раз за разом, пока не найдет то, что ему подходит, а прежний образ все чаще оставляет на вешалке в шкафу. Ждать выхода на сцену.