О морали

Если я умру сегодня, можно меня убьёшь ты? Такой грешник, как Вегас, не заслужил ничего, кроме смерти. Она должна быть долгой и мучительной, чтобы рассчитаться за каждое своё деяние. А в следующей жизни он всё равно продолжит платить по счетам, потому что тяжесть содеянного неподъёмна. Но если судьба позволит такую роскошь, можно он умрёт от его руки?.. Именно он должен стать его палачом. Кому, как не ему, вершить над ним кару? За всю боль, моральную и физическую, что Вегас ему причинил. За все те дни на цепи. За всё. И сколько бы ни вымаливал прощения, оно ничего не изменит. Такое не прощается. Извинения не залечат раны. Вина никогда не будет искуплена. Перед ним она безмерна. Только судьба решает показать, какой может быть шутницей, и делает того, кто должен был стать его избавлением, единственным человеком, который заботится о нём. Какого чёрта он так улыбается ему? Разве достоин Вегас этой солнечной улыбки? Как могут эти самые красивые на свете глаза с такой нежностью на него смотреть? Откуда в нём силы на это после всего пережитого? Почему он продолжает днями и ночами дежурить около его кровати? Когда придёт осознание, что всю эту любовь Вегас не заслуживает? Комната залита светом. Утро. Через щель приоткрытого окна веет свежестью и едва ощутимой прохладой, доносятся звуки ожившего мегаполиса. Солнца так много, что слепит глаза. Только непонятно, как с этим бороться. Стоит задвинуть шторы или выгнать Пита за дверь? — Нужно сменить повязку, — произносит он до того тепло, что трепет его слов проникает под кожу и разносится по всему телу. Вегас как зачарованный тянет руку и перехватывает пальцы, пытающиеся развязать на нём бинты. Прижимает к губам, замирает на мгновение. Пит не без смущения наблюдает, как его пальцы один за другим покрывают поцелуи. — Ну перестань, — вконец засмущавшись, он выдёргивает руку и возвращается к бинтам. Так краснеет из-за самой простой ласки, но зато в постели забывает про стеснение, будто оно ему и не ведомо. Само очарование. То, как Пит отрывает с ран старые пластыри, — поистине ювелирная работа. Кажется, даже не дышит, чтобы не сделать больно. И снова Вегас видит, как мутнеют от ужаса эти самые прекрасные глаза. Губы чуть сжимаются, а по тонким пальцам пробегает едва уловимая дрожь. О нет, не вид рваной дырки от пули, уже начавшей затягиваться, так пугает его. Сколько крови Пит видел лишь за годы службы у главной семьи. Сколько таких дыр он оставил сам. Просто именно эта чуть не отняла самое дорогое в жизни. Тот день навсегда оставит след в их памяти и сердцах. — Не больно? — спрашивает каждый раз, вызываясь сделать перевязку. Чуть позже обязательно спросит, не забыл ли он принять лекарства. — Нет, — на автомате отвечает Вегас, в очередной раз удивляясь, как вообще могут эти руки сделать больно. Разумеется, помнит, какая у Пита тяжёлая рука. Знает, что эти руки могут и ударить, и убить. Только не сейчас, когда хочется сжать его трясущиеся пальцы и сказать успокоиться уже, не стеклянный же. Порой даже удивляет, что Пит, который едва челюсть ему в крошку не превратил, и Пит, который порывается подуть ему на раны, чтобы не так больно было, — один и тот же человек. В груди что-то щемит. Вегас точно не может сказать, что это, но оно возникает каждый раз, когда Пит меняет ему повязки, приносит еду, помогает переодеться и делает всё прочее, что до него никто не делал. Да, до него много раз ему меняли повязки медсестры, а еду всю его жизнь приносила прислуга. Только у Пита это всё как-то по-особенному. Как-то не так. Вегасу трудно принять тот факт, что это забота. Пит заботится о нём. Вот оно, то самое новое ощущение, которое так ему непонятно, приятно греет изнутри. Но как, Господи, как он может это делать? После всех издевательств ему стоит всадить в него всю обойму, а не с трепетом оставлять поцелуи на ранах поверх свежих бинтов. Пит ещё больший псих, чем он, если действительно смог полюбить его. — Так-то лучше, — снова озаряет всё своей солнечной улыбкой, покончив с перевязкой. Тянется и невесомо касается губами предплечья, которое сам же и полоснул пулей. Как под гипнозом, Вегас застывает и даже не моргает. Просто пялится завороженно на его лицо. Начинает казаться, что он действительно светится. Или кажется ему не только этот свет. Всё вокруг — плод его фантазий. Пит не может сейчас сидеть на краю его кровати, переплетая их пальцы. Пит должен его ненавидеть, потому что именно ненависть Вегас заслужил, никакую не любовь. Какому ещё зову сердца ты следуешь? Обратись к кардиологу, Пит, оно зовёт тебя не в ту сторону! — Что хочешь на обед? «Тебя», — сдерживается, чтобы не ответить. И, действительно, больше ничего не надо. Только его. Пусть всегда сидит рядом, улыбается, прошибая насквозь своим пронзительным взглядом, и дарит поцелуи. Если это галлюцинации, то лучше бы они не проходили. — Я люблю тебя. Пит в изумлении выгибает бровь, и прежде чем успевает что-то сказать, Вегас утягивает его в объятия. Целует в губы, сразу крепко и настойчиво, а после под его игривый смех переходит на лоб, щёки, волосы. Сколько их было в его жизни, любовников? Не сосчитает, потому что многих уже и не вспомнит, а некоторых он и не пытался запоминать. Бывший Кинна был, конечно, диковинкой, но ни один из них не стоит в сравнении с Питом. Они играли другую роль в жизни Вегаса. Секс на раз, банальное развлечение или необходимый элемент в его грязных махинациях. Пит вообще ни к чему из этого не относится. Пит — тот, из-за кого Вегас забывает, как дышать. Он тот, кто перевернул в его жизни всё вверх дном. Он — его самый важный и любимый человек. Единственное, ради чего жил Вегас, — свергнуть главную семью. Это было его предназначением. До этого момента он не достоин быть сыном своего отца, ничего из себя не представлял. Он до глубины души ненавидел эту семейку и мечтал перестрелять каждого из них, мечтал доказать, что чего-то стоит. Засыпал и просыпался с мыслью об этом, а во сне видел, как его пуля вышибает их мозги. Одному за другим. Плевать, что братья. Этих ублюдков он никогда не считал родственниками. И, чёрт, наведя прицел пистолета на голову Кинна, Вегас ощутил себя грёбаным Богом. Ему почти удалось достигнуть того, что все годы требовал от него отец. И если бы тогда удалось убить Кинна, он бы его похвалил?.. Всю свою жизнь Вегас только и слышал, что он должен разбить главную семью. Всю жизнь получал упрёки и пощёчины, и порой даже не представлял, за что ему досталось. Кан не смог стать первым и требовал это от него. Но как можно стать первым, если рождён вторым? Он — побочная ветвь клана. Всегда второй. Теперь отец мёртв. Во главе побочной семьи стоит Порш. Вегас не заполучил даже этого. Кольцо, которое принадлежало ему по праву, отошло Поршу. Зол ли Вегас? Расстроен? Ни разу. Занять главенство было целью отца. Он сам же не мечтал о власти, это была чужая мечта, так упорно ему навязанная. Встретив Пита, Вегас понял, что хочет совсем другого. Кажется, даже когда он был совсем маленьким, родители не баловали его вниманием. За все осознанные годы Вегас ни разу не почувствовал от отца заботы и поддержки. Чего уж говорить о любви. Он, собственно, и сам не уверен, что когда-то к кому-то её чувствовал. Только глядя на Пита, может сказать точно. Пит подарил ему новые ощущения, которые до этого не дарил никто. И ему даже стало как-то страшно с непривычки из-за этого мягкого тепла, объявшего разом всё его тело. Тогда Вегас впервые ощутил заботу и в один миг оказался от неё зависим. Оказался зависим от Пита. Задержав взгляд на его губах, Вегас чуть приоткрывает рот и прижимается к ним. Нежно, сладко. Так, как ни с кем другим. Едва слышный стон в поцелуй, но всё же различимый и крепко бьющий по нервам. Вдруг вырвавшись из объятий, Пит вскакивает с кровати. Вегас чувствует себя ребёнком, у которого отобрали конфетку. Даже истерику готов устроить, чтобы вернуть своё. А его конфетка прячет смущение за мягкой улыбкой и не совсем уверенно оправдывается: — Макау скоро вернётся со школы. Пойду приготовлю что-нибудь… Заплясавшие бесы в глазах Вегаса не дают сдвинуться с места. Они полностью берут Пита под свой контроль, тот не шевелится, и даже обеспокоенные возгласы не поступают, когда Вегас отрывает голову от подушки и выпрямляет спину. Конфетка возвращается обратно в руки хозяина напористыми объятиями за талию. — Осторожнее, ну пожалуйста, швы же разойдутся! — и всё же Пит себе не изменяет. И Вегас тоже. Утянув на кровать, он разводит ноги Пита по разные стороны от себя, с наслаждением проводит ладонями по бёдрам и притягивает ещё ближе. Пит млеет под нежными касаниями сильных пальцев на своём лице. Прикрывает глаза. Связь с миром теряется. Вегас гладит большим пальцем по брови, очерчивает скулу, останавливается на родинках. Ох уж эти родинки на щеках, прямо-таки его слабое место. Целовать их — какое-то отдельное удовольствие, не имеющее сравнений. Вегас не собирается себе отказывать в любимом деле и проводит по ним языком, а после на каждой оставляет короткие поцелуи. Что стало бы с ним, не будь в его жизни Пита? Скорее всего, в ту ночь люди главной семьи его прикончили бы. Ещё вероятнее — Вегас сделал бы это сам. Ведь некому было бы остановить его тогда. Никто бы не прижался сзади, не сказал, что рядом, что не отпустит. И не было бы в его жизни этих очаровательных родинок на щеках, невероятных глаз и мягких губ. По телу не разливалось бы согревающее тепло от простых объятий, мимолётных улыбок и трепета, с которым на раны клеятся пластыри. Он бы никогда не попробовал на вкус смысл слова «забота». Никогда бы не узнал, каково это — быть нужным. По-настоящему любимым. Пит не стал избавлением, зато стал его спасением. Во всех смыслах. Он спас от одиночества, от нестерпимой боли. Спас от смерти. Спас от самого себя. Вегас устал жить ненавистью. Ему необходим был покой, чувство уюта, спокойствие на душе. Оно всё, такое далёкое, недостижимое и непозволительное, теперь у него есть. Руки нагло забираются под кофту и оглаживают поясницу, пуская по коже россыпь мурашек, скользят по позвоночнику. И этот тот самый момент, когда Пит теряет своё стеснение, ему взамен появляется что-то дикое, из раза в раз прошибающее Вегаса до костей. В такие моменты они будто перестают быть двумя влюблёнными. Любовь в секунду превращается в какое-то сумасшествие. Болезнь, одержимость, безумство. Нечто необъяснимое, но напрочь срывающее башню. Они два психа, охваченные манией друг друга. Чувствовать его влажные губы на своей шее — невероятно. И все его остальные прикосновения — тоже невероятно. Через них Вегас насквозь ощущает, что весь кавардак в голове происходит не только у него одного, а в груди что-то без перерыва взрывается. Он будто находится в горящем здании, в шаге от него спасительная дверь наружу, но бежать Вегас не собирается. — Смотри мне в глаза. Смотрит. Не ослушивается. Вегас довольно хмыкает, проводит языком по подбородку и замирает в миллиметре от губ. Пит сам сокращает расстояние и вжимается в поцелуе, обвивая руками шею. Ладони оглаживают изгибы тела. Задерживаются на заднице, сжимают. Вегас ловит ещё один стон, снова хмыкает и рывком стягивает с него штаны и трусы до бёдер. — Нам это не нужно, согласен? — влажным шёпотом произносит он и смазанно целует в щёку. Открывшийся вид Вегас оглядывает с наслаждением. На татуировке задерживает взгляд. Всё удивляется, как Пит мог это набить. Неужели правда верит в истину слов? В их мире не существует такого понятия, как «честь». Так ведь?.. Пит поразителен. Бывший глава охраны главной семьи, любимчик всей этой мерзкой семейки. Он сам уже, наверное, давно перестал считать, сколько людей убил по указке своих хозяев. И как он может говорить о морали? О чести? Самое главное — как ему удаётся заставлять думать о морали Вегаса? Пожалуй, Пит в самом деле делает его поехавшим. Под глубокий поцелуй Вегас накрывает ладонью его член и всем телом ощущает пробившую Пита судорогу. Реакция радует. Двигает не спеша, мучительно медленно, получая взамен больше вкусных стонов. Плечи и шею царапают короткие ногти, а после одна рука сползает вниз и ныряет под резинку его трусов. Вегас сдерживается, чтобы не зарычать. — Сука, — шипит сквозь зубы. Хорошо не от умелой дрочки и не от страстных поцелуев. Хорошо от того, что это Пит. Самый важный человек в его жизни. Вегас не может описать свои чувства к нему. Он таких слов не знает. И их нельзя выразить ни слезами, ни криком, вообще ничем. Ему одному удалось вытянуть Вегаса из пучины зла и ненависти, в которой он тонул. Пит в одиночку прекратил его бесконечную погоню по кругу за первым местом. Он стал другим человеком. Жить отныне как-то проще, дышать легче. Это словно вырваться из оков, крепко связывающих его всю жизнь. Вегас благодарен Питу за это. И за его заботу, поддержку, внимание, и даже за то, что позволяет целовать свои родинки на щеках. Пит заходится дрожью в его руках, выгибается, воет. Хватка становится крепче, из-за чего Вегас сдавленно матерится, но при этом ловит нереальную эйфорию. И так чертовски классно ему делает не только влажная рука на члене, а ещё и осознание, как хорошо сейчас Питу, что аж всё тело прошибает. Смеётся. Сам не понимает почему, но смеётся. Смотрит в его помутневшие глаза и не может прекратить. Облизывает ладонь и позволяет Питу рухнуть на своё плечо. Вместе с ним устало прикрывает глаза и ложится обратно на подушку. Действительно, безумие. — Спасибо, — шепчет Вегас, целуя лоб. — За что? — удивляется Пит. Он улыбается и чуть крепче сжимает плечи. Станет ли ему понятнее, если скажет, что за всё? Просто за всё разом. Наверное, нет. Прозвучит, как в сопливых мелодрамах, чего Вегас не хочет, и оставляет вопрос без ответа. Раньше он с уверенностью мог сказать, что точно испытывал счастье. Всё же его жизнь не была целиком окрашена в серые тона. Но то, что Вегас чувствует сейчас, вообще не идёт в сравнение с его прошлым «счастьем». Он весь горит, искрится и разрывается от радости, которая окутывает просто из-за лежащего рядом в объятиях Пита. — Ты лекарства не забыл принять? Вегас снова смеётся. Вот что на самом деле нужно было ему всю его жизнь.