Король Роппонги

      Свежий вечерний ветер играючи облизывал щëки и кусал кожу лёгкой прохладой. Заходящее солнце густо кровило, окрашивая небосвод в самые разные оттенки — начиная от кровавого марева и заканчивая нежно-розовой дымкой. Облака, перьями проплывающие мимо, имели слишком причудливые формы, чтобы пытаться сравнить их с существующими вещами.       Но звёзд на небе никогда не было и не будет видно — и даже не важно, есть ли на нём облака или нет. В Токио каждая ночь беззвёздная.       — Скоро весь Роппонги будем только держать я и Риндо. Веришь?       Яркие фиолетовые глаза, горящие азартом и уверенностью, требовательно заглянули в янтарные, как будто пытаясь прочитать их обладательницу насквозь.       Пытаясь найти в них такую же уверенность.       — Верю, Ран. Конечно, я в тебя верю.       Мальчишка одарил девушку ленивой улыбкой и, смежив веки, радостно приобнял за талию.       — Я буду править Роппонги, а ты будешь моей королевой. Согласна?       Девушка согласно кивнула и улыбнулась в ответ. Она не верила. Но обижать мальчика правдой не хотела.       Ран довольно поцеловал её в уголок губ и ещё сильнее прижал к себе.       — Я и Риндо будем держать весь Роппонги, а ты будешь моей королевой. Скоро ты будешь получать всё, что захочется. Я обещаю тебе. И ты не забудь, что принадлежишь мне, — мальчик снова извернулся и взглянул в глаза обожаемой девушке. — Ты согласна быть моей? Ты мне пообещаешь, Кохаку?       — Обещаю Ран, обещаю, — Кохаку прикрыла глаза, ощущая, как сильные мальчишеские руки сковывают её талию в крепких объятиях.       Ей было легче просто не спорить с ним. Не то чтобы Кохаку боялась его — просто не хотела ранить, ведь он был ненамного, но младше её. Рану только тринадцать, — возраст, который она привыкла называть «детским». Оотани, будучи старше лишь на каких-то два года, считала себя взрослее и мудрее самоуверенного и всё ещё грезящего о власти мальчишки. В её голове не могла уложиться мысль о том, что такое серьёзное чувство, как любовь, можно испытывать в столь юном возрасте.       На первых порах она действительно пыталась сказать ему об этом, но его самоуверенность не знала никаких границ. С каждой попыткой отдалиться от назойливых, но по-своему приятных и ласковых ухаживаний они лишь становились ближе, узнавали друг друга лучше, привязанность крепла и становилась неразрывной связью. Кохаку даже не заметила, как Ран заполнил всё пустое пространство её жизни собой, и это даже немного пугало. Мысли о нём были чем-то привычно-тëплым, приятным и волнительным — но лишь по-человечески. Кохаку не любила его. Точнее, она так думала.       И, глядя в его сияющие глаза, Оотани тихо ненавидела всё, что с ней происходило — ведь она лишь подыгрывала ему. Твердила самой себе, что она не хотела ранить, что сказать «нет» у неё не хватит духу. По своей природе Кохаку была мягкой, кроткой и совершенно беспомощной в таких щекотливых ситуациях. В голове выстроилась вполне логичная схема, что Ран, поняв, какая она скучная, вскоре отстанет от неё и отправит в свободное плавание. Но вот уже второй месяц Хайтани всё так же упорно обнимал её, целовал в нос или уголок губ — на большее пока не решался.       А Кохаку продолжала снисходительно улыбаться, подыгрывать и терпеливо ждать, когда же он наконец остынет. К её великому удивлению, одноклассницы томно вздыхали и завидовали, стреляя на Рана томными взглядами — красавчик с косами, хоть и младше на несколько лет, вызывал желание. Они яростно желали и делали всё возможное, чтобы он отвлёкся от Кохаку. Каждая видела, что вырастет Ран настоящим красавчиком, а незначительная разница в возрасте совершенно не будет иметь значения. Иногда Кохаку сама подговаривала подруг ходить с ней после школы и флиртовать с Раном изо всех сил — один из немногих способов хоть как-то отвлечь его от своей персоны.       Все планы с треском проваливались — даже упомянутое высказывание о разных группах крови не возымело никаких плодов. Ему было плевать на гороскопы и её робкие попытки показать их несходство. Ран, который постоянно ждал Кохаку после школы, смотрел только на неё; держал за руку, спрашивал про учёбу, про друзей, интересовался, не обижает её кто-нибудь, обещал, что будет защищать. И на всё девушка лишь улыбалась, согласно кивала или качала головой.       — Ты мне очень нравишься, — шептал он ей на ухо, и сердце в груди Кохаку отбивало запредельно быстрый ритм. И, дразнясь, Ран всегда добавлял: — Или я люблю? Не знаю даже.       Никогда ей никто такого не говорил. Это казалось неправильным, слишком неземным, слишком... восхитительным? Она сама не понимала. Хайтани говорил это с такой уверенностью и плохо скрываемым трепетом, что становилось совсем нехорошо. Было мучительно слышать такое от человека, к которому она не чувствовала ничего, кроме симпатии и жалости. Если бы Ран был ей противен, она бы сразу его отвергла; но эти фиолетовые глаза, смотрящие на неё всегда с нежностью и чем-то неописуемо прекрасным, будто она самая желанная на свете, до ужаса смущали её, заставляли теряться и забывать все слова на свете. Да и что говорить — Хайтани обладал и красотой, и обаянием, и умением ухаживать за девушкой. Она чувствовала себя драгоценным сокровищем, самой любимой женщиной на свете — удивительно, что он был способен на то, на что не способны даже зрелые люди.       Иногда Кохаку тошнило от самой себя — она буквально пользовалась его чувствами к себе, чтобы чувствовать себя защищённой и нужной. Да, она бесчувственная, прожжëнная эгоистка. Она давно это поняла — в тот момент, когда дала ему согласие. Да, она будет с ним встречаться. Да, она принадлежит ему. Да, она будет верить в него, даже если все отвернуться.       Ложь. Её жизнь полностью состояла из лжи. Фальшивая семья, фальшивая забота, фальшивая улыбка на фальшивом лице. Ложь, фальшь, недомолвки, увëртки, — из этого состояла её жизнь.       Мама всегда улыбалась устало, словно по вынужденности, и делала вид, что совсем не замечает запах женских духов на пиджаке мужа. А, может быть, она и правда уже не замечала — настолько ей стало плевать. Отец обнимал жену, видя, как она приходит с букетом цветов, который ей подарил другой мужчина, а вовсе не «коллега по работе». Старшая сестра приторно улыбалась и говорила, что любит родителей, хотя сама их терпеть не могла и по ночам уходила из дома. Кохаку в свою очередь улыбалась им всем — и ненавидела до чёрных пятен перед глазами. Ей хотелось закричать, завыть, заплакать, ударить, устроить истерику, сбежать — сделать что угодно. Сделать всё, лишь бы фальшивая оболочка их семейной идиллии треснула, рассыпалась, исчезла навсегда. Она вынесла бы и развод родителей, лишь бы не глотать эту вечную ложь и притворство. Взрослые люди, ведущие себя как дети, вызывали у неё тошноту.       Только Ран был будто свежим глотком воздуха в этом пропахшем притворством мире. Он не был фальшивым. Он на самом деле любил её, и каждая клеточка её тела чувствовала это — Кохаку, противясь странно-непривычному сладкому чувству, упорно звала это недолгим увлечением. В ней кипела ненависть к самой себе, ведь часто она ощущала себя зеркальным отражением собственной матери — лгала, лжёт и будет лгать. Она не любит его, но пользуется его чувствами ради собственного душевного удобства.       В моменты этого осознания Кохаку ненавидела себя даже больше, чем ложь. Она не была способна разорвать этот круг из-за собственной ничтожности.       — Сейчас в Роппонги правит группировка «Безумный предел», — продолжил Ран после небольшой паузы и медленно сполз с её коленей вниз, прямо на деревянный пол веранды, чтобы Кохаку было удобнее заплетать его волосы. — Они серьёзно разозлились на меня после того случая...       — Какого случая? — тут же насторожилась Оотани, чувствуя, как сильно ëкает сердце в груди. Подозрительно сильно, слишком сильно для той, которая, казалось, ничего не испытывает к нему.       — Долго рассказывать, — отмахнулся он, но Кохаку вцепилась пальцами в его волосы и заставила запрокинуть голову вверх.       — А теперь ты скажешь, что за случай, Ран, — радостно пропела она и сладко улыбнулась. — Говори.       — Я украл у них деньги.       Внутренности стянулись в один пульсирующий узел страха. Тошнота, едкая, как щёлочь, подкатила прямиком к горлу.       — Ты сделал что? — потрясённо пролепетала Кохаку. Сердце бухнуло в желудок.       — Я ведь работаю на рынке, — с кислой миной напомнил он. — Ты сама знаешь, как и что там происходит. Я перепродавал кое-что, и смог выудить деньги.       — Сколько денег?       — Сто тысяч йен.       — Сто тысяч?! Ран, они... Они ведь убьют тебя! — Кохаку что есть сил вцепилась в его плечи и заглянула увлажнившимися глазами в его удивлённые. — Ты должен отдать их обратно.       — Не могу, — беспечно пожав плечами, он положил свои ладони поверх её и мягко сжал. — Они почти закончились.       — Я могу взять их у отца, он даже не заметит, — не раздумывая, Кохаку сразу же начала искать решение. — Ты отдашь их обратно и...       — Нет, Кохаку, — прервал её Ран. На его лице мелькнуло какое-то странное выражение, тут же исчезнувшее под привычной маской уверенности. — Деньги были просто поводом.       — Поводом для чего? — дëрнув ногой, девушка в раздражении выдернула руки. — Ты не понимаешь, во что ты ввязываешься. Это не игры в крутых ребят. Те люди правда могут тебя прикончить.       — Это ты не понимаешь, Кохаку, — Ран сорвался на раздражённый тон. — Мне были нужны деньги, и я их украл. Из-за этого глава группировки позвал меня и Риндо на драку, один на один...       — Они не умеют так, — выплюнула она ему в лицо, мелко трясясь от страха. — Вас забьют до смерти.       — Или мы это сделаем.       — Я не шучу, Ран.       — И я тоже. Мне нужно просто нужно выиграть эту драку, чтобы весь Роппонги стал моим.       — А разве для этого не нужна своя группировка? — спросила Кохаку и начала медленно заплетать его волосы, чтобы ненадолго занять дрожащие руки.       Его волосы были мягкими и шелковистыми, не смотря на то, что были изуверски выбелены. Длинные пряди горели золотом на солнце, мягко струились через пальцы и идеально ложились поверх друг друга. Он отращивал их долго, и прикасаться не давал никому, кроме неё одной. У Рана косы получались немного кривыми и неказистыми, из-за чего он всегда тихо бесился. Чувство прекрасного в нём свирепствовало и выло от негодования, поэтому чаще всего косы заплетала именно Кохаку. Аккуратные, ровные, с красивым пробором.       Заплетание волос облегчало Кохаку душу и приносило Рану удовольствие. Это было обоюдосладким занятием.       — Нет. Нам с Риндо не нужна группировка, — снисходительно отозвался Ран через несколько секунд. — Если есть группировка, то должны быть и её верхушки. У меня нет никаких близких друзей, с которыми я могу разделить власть. Мне не нравится, как устроены «Шесть Звёзд». Поэтому только я и Риндо.       — Если тебе это кажется правильным, — с неуверенностью ответила Кохаку. Изнутри её терзало плохое предчувствие. — Но тогда ты и Риндо будете одними из самых влиятельных людей в Роппонги, а квартал этот немаленький. Тебя не пугает такая ответственность?       — Нет, — уверенность в его голосе выбила из Оотани все сомнения. — Я уже точно решил. Если мы вынесем главу и заместителя сильнейшей группировки в Роппонги, то весь квартал начнёт принадлежать нам.       — Просто береги себя, Ран. Эти люди не так просты, как тебе кажется. Они могут... способны убить.       — Ты правда за меня волнуешься? — тихо спросил он, и на мгновение Кохаку застыла.       Волнуется ли она за него всерьёз? — конечно. Так, как ни за кого до этого. Любовь это или нет, было неважно — Кохаку практически тошнило от ужасающего чувства страха и душевного беспокойства. Никакого притворства и в помине не было.       — Да. Пообещаешь мне?       — Ладно.       Кохаку доплела вторую косу и причесала пятерней его чёлку, заправила за ухо выбившиеся прядки. Спустя мгновение янтарные глаза Кохаку и встретилась с фиолетовыми Рана — в них плескались ничем не прикрытая уверенность и нежность, от них исходил странный внутренний свет тепла и заботы. Он любил, кожа и сердце это ощущали в полной мере. Любил, как любит мальчишка, любил неопытной, но такой искренней любовью, что становилось жарко. Мысли начали путаться, закипая и смешиваясь в кашу.       — Знаешь... у меня для тебя небольшой подарок, — сказала торопливо Кохаку, чтобы найти причину отвести взгляд и прийти наконец в себя. Бушующее пламя в груди затихать не спешило, а его взгляд и касания лишь разжигали его, подпитывали бензином.       — Какой? — нарочито небрежно спросил он, делая вид, что подарок его совершенно не интересует. Но Кохаку было достаточно лишь одного взгляда, чтобы понять: ещё как интересует. Глаза — зеркало души, и сейчас в аметистах его собственных прорезалось пыльным солнечным лучом любопытство, схожее с кошачьим.       Кохаку знала, что крайне редко баловала его подарками — в отличие от Рана, который заваливал её ими постоянно. Браслеты, цепочки из чистого золота, игрушки, манга, книги, кофты: он дарил ей абсолютно всё, что посчитал красивым. Кохаку складировала его подарки на отдельной полке и часто разглядывала их, брала в руки, примеряла. Они были тёплыми — словно внутри у них имелось ядрышко, сгусток тепла, не дающий им стать очередным подарком, которые дарили родители, ведомые долгом, а не вниманием.       Или их грела его любовь?..       — Держи, — Кохаку, смешавшись, достала из кармана подарок.       Эту простенькую цепочку она купила на одном фестивале. Она была мужской — серебряная нить с кулоном в виде листка дзельквы. Он был острый, коричневого цвета, с серебряной каймой. Кохаку робко, неуверенно и смущённо протянула ему подарок, краем глаза ловя его реакцию.       Его пальцы были удивительно холодны, когда он брал её. Ран поднёс её ближе к глазам и начал мягко перебирать кончиками, рассматривая листочек. По сравнению с его подарками этот был практически ничтожен, но Кохаку, совершенно не разбирающаяся в таких делах, тихо лелеяла надежду, что Хайтани останется доволен. Из головы совершенно вылетело спросить у Риндо, что любит Ран, к чему он питает слабость. Этот подарок был куплен спонтанно, неожиданно — взгляд тогда нечаянно зацепился за лежащий на прилавке томик «Наны», который она давно хотела купить. А потом Кохаку увидела и цепочку, сияющую в стороне на деревянной подставке. Почему-то в голову пришла глупая мысль о том, что на шею Рана она легла бы очень хорошо. Поэтому она и купила — каких-то семьсот шестьдесят йен.       — Хорошая вещь, — наконец-то выдохнул он довольно. Застегнув цепочку на своей шее, он несколько секунд вертел кулон, разглядявая его в отблесках заходящего солнца, а потом перевёл ленивый взгляд на её лицо. — Спасибо.       — Тебе нравится? — тут же просияла Оотани, чувствуя, как щёк касается жгучий румянец. Бабочки целовали внутренности крыльями, мягко вились, щекотя до глупой улыбки.       — Очень. Я буду хранить её. Не сомневайся.       Кохаку порывисто обняла его, стиснула, гладя раскрытыми ладонями по жилистой и уже мускулистой спине. От этого контакта по её телу пробежали колкие мурашки — сконцентрировавшись в солнечном сплетении, они мелкими пузырьками пьянящего шампанского влились в кровь. Кохаку невероятно смутила тёплая реакция Рана — то, что ему понравился её скромный подарок, было каким-то чудом. Стало немного легче, пусть и совесть верещала внутри озлобленной кошкой. Она позволила ему поцеловать себя за ухом и положить руку на затылок. Ран был гораздо крупнее её — мальчишеское тело, пусть и отчасти худощавое, уже было покрыто крепкими мышцами и выпуклостями, под ладонями чувствовались правильные очерченные изгибы и впалости. Эти касания немного смущали её, но от них под кожей растекалась настоящая лава. Вспоминая все прочитанные манги, Кохаку не понимала, как люди могут настолько откровенно друг друга касаться. Свой первый поцелуй она ещё хранила на губах и мысль о том, чтобы отдать его Рану, не казалась противной. Скорее, желанной и восхитительной. Пусть она и не любит, но... Отдать его именно ему всё равно не против. Лишь бы этот сладко-волнующий момент остался в памяти самым тёплым воспоминанием.       Его горячее дыхание щекотало ухо и шею, дымкой окутывало тело — расслабившись, она оперлась на его грудь и блаженно выдохнула, пока его широкая ладонь скользила по спине, собирая всю дрожь и неуверенность.       Кохаку была нелюбимым ребёнком. Она не была любима и никогда не любила. Но пыталась — из раза в раз давала родным шансы, причины, возможности. Однако они не использовали этого, более того — даже не замечали. И детской обиды в янтарных глазах — тоже. И даже того, что Кохаку давным-давно перестала разговаривать с ними и пытаться выудить хоть капельку внимания и любви.       Она не любила в обычном понимании этого слова — ни родителей, ни сестру, вообще никого. В голове и сердце всегда вставал вопрос: что значит, каково это — любить человека изо всех сил, а не просто дорожить по обязанности, из долга. И лишь поэтому огромному недолюбленному сердцу было невдомёк, что чувства, которые она испытывала к Рану, не были жалостью, благодарностью или даже простой симпатией. Она не понимала и разумом, и сердцем, что любит его, что прикипела до неприличия. Противоречивые чувства, бушующие внутри, не давали ей этого осознать. Кохаку была убеждена в том, что не может полюбить того, кто младше её, да и полюбить вообще — считала себя недостойной этого, иначе бы Бог не обделил её даже родительской. Но именно Ран, а не Бог подарил ей это чувство — и подарил себя.       Ран был единственным источником искренней человеческой любви.       Но Кохаку не смогла вовремя это понять.