Пока смерть не разлучит вас.

Я вышел из «Поместья» Арнольда уже в полдень и решил сразу же отправиться дальше. С каждым часом, проведенным в неведении, мне становилось все хуже и хуже. Угадайте, куда я решил направиться? Хотя вы не угадаете, вам-то плевать, я так думаю. Но отправился я в полицию. Нет, вовсе не после вопроса этого чопорного пижона Бенедикта Арнольда. Вы могли бы помнить, что он в нашем разговоре спросил, не обращался ли я в полицию. Нет, не из-за этого вопроса я решил пойти туда. В конце концов, обычно люди после убийств первым делом идут в полицию. Но в нашем тупом городке полиция, как и все остальное, совершенно никчемная и немощная. Вечно они ходят в своей форме, кофе в нашей с Александром кофейне пьют (где же еще, она все равно одна на весь город), в газете гимны своей работе воспевают, а на деле даже уличную драку разнять не способны. Недолюбливаю я их. Недолюбливаю не сильнее всех прочих. Просто мне как-то до полиции дела не было никогда. А сейчас есть. Я не жду от них никакой помощи. Они немощные и хвастливые, что они могут? Ни-чер-та. И все-таки обратиться к ним стоит, если я принял решение допросить каждого в этом тупом городке. Дорогу я знал хорошо. Отделение полиции находилось, на удивление, в самом центре города. А в этом городке из любой, даже самой дальней точки, до центра рукой подать. Я знал, что в любом случае доберусь туда меньше, чем за час, и все же решил ускорить шаг. Меня изнутри сжигала ненависть, тупая обида и желание поскорее или выяснить правду, или разочароваться окончательно. К тому же я здорово замерз. Рядом ведь не было Александра. Да и вообще, говоря прямо, рядом совсем никого не было. Город будто вымер – улицы пустые, снег, налетевший еще ночью, лежал нетронутый. Я только свои следы на пути к поместью смог разобрать, да и то они скоро совсем исчезли. Кошмарное утро. Я один во всем городе, Александр мертв, куртка не согревает, чертов ветер обжигает щеки, а всем на всех плевать. Знаете, что при этом чувствуешь? Пока шел до полиции, думал о словах Арнольда. Все это казалось мне не столько подозрительным, сколько мерзким. Все эти фальшивые ужимки, улыбки, вежливости. И эта его фраза – «Иногда люди делают что-то без причин. Просто так, от удовольствия и для удовольствия.» Почему он вообще решил заговорить об этом? Признание ли это, или попытка переменить тему светским разговором, философским, но ни о чем? Но даже если это он посмел убить Александра, то зачем ему это? Алекс ведь «подавал большие надежды», «ясного ума человек» был… Картинка в моей голове все никак не складывалась. «От удовольствия и для удовольствия». От удовольствия. Для удовольствия. Может ли человек убивать для удовольствия? Да ну, бред какой-то. В прочем, бред это или нет, я не смог решить – мой поток рассуждений прервался и переключился на отделение полиции, к которому я уже подошел. Я знал полицейских. Будь вам не плевать, вы бы знали почему. Зачем-то напомню: во-первых, они частенько сидели в той кофейне, а во-вторых, все в этом тупом городке всех знают. Офицером полиции вот уже несколько лет был Вашингтон. А с ним вечно носился Берр, рядовой полицейский, все ожидающий повышения. Ни первый, ни второй особо ничем не выделялись. Полицейские, как с картинок из школьных учебников. Разве что не совершавшие никаких подвигов. Ни на что не надеясь, я вошел в отделение. Меня встретила не самая гостеприимная картина: практически пустое помещение с мигающими панельными лампами на весь потолок, то и дело потрескивающими белым светом, булькающим кулером в углу и стойкой информации посередине. Скука смертная. Так как я не увидел в главном холле ни одной живой души (мертвой тоже, увы), мне пришлось прислушаться и пройти чуть дальше. Впрочем, не настолько это и нужно было – вскоре послышались шаги. Ко мне навстречу вышел человек лет сорока в полицейской форме, со стаканчиком кофе в руках. Серьезный, сосредоточенный и почему-то печальный. Если вы не догадались, то я подскажу, это Вашингтон. – Чем могу вам помочь, молодой человек? – обратился он ко мне и уголки его губ чуть приподнялись в усталой улыбке. Кажется, он работал сутки напролет. Не понимаю, над чем тут можно работать, если в нашем тупом городке ничего не происходит? А если и происходит, то всем слишком плевать, чтобы спрашивать с полиции расследований. Уверен, я первый и последний, кто пришел сюда по поводу убийства. Я скептично осмотрел моего собеседника. Он не производил впечатление человека-который-хочет-выглядеть-влиятельно. В отличие от моего прошлого подозреваемого, он не старался всем своим видом показать свой социальный статус. Его, пусть и ухоженная форма, была вовсе не новой. Под темными глазами виднелись следы усталости, и на всем лице как бы написано: «Помогу чем смогу, но после этого валили бы вы отсюда ко всем чертям.» Я представился. И на этот раз решил включить диктофон. Незаметно. Положил телефон в карман, удостоверившись, что наш разговор будет записан. Уж слишком много деталей не давали мне покоя, чтобы пропускать фразы подозреваемых. Хотя, конечно, я никого не подозреваю особо, «подозреваемыми» у меня являются все. Говорите, что хотите, мне плевать. Вашингтон внимательно изучил меня взглядом, от которого почему-то мне стало не по себе. Представьте, что вы приходите в полицию допрашивать полицейских об убийстве самого близкого вам человека, а на вас смотрят, будто вы – убийца. Знаете, что при этом чувствуешь? Я почувствовал тошноту. И еще большее желание поскорее узнать, что только можно узнать и действительно убраться отсюда ко всем чертям. – Я пришел сюда по поводу убийства. Убит Александр Гамильтон, вы слышали об этом? Вашингтон выслушал меня, и подождав, когда я закончил, тяжко вздохнул. Мне снова стало не по себе и свитер вдруг стал колючим, а джинсовка неуютной и тяжелой. – Я слышал об этом. И я пытался выяснить обстоятельства, но наше отделение бессильно. Если есть хоть что-то, что могло бы помочь, то это все известно лишь городу. Пройдем со мной в мой кабинет, обсудим все, что касается дела и я подумаю, как могу вам помочь. Я Вашингтону не ответил, но послушно последовал за ним. Терять мне уже нечего. Кабинет я описывать не стану. Ничего примечательного в нем нет. Обычный кабинет отделения полиции – с черным креслом на колесиках и большим столом. В этой небольшой комнате нас ждал Берр. Его я узнал сразу, но никаких эмоций наша встреча ни у меня, ни у Берра не вызвала. Он просто коротко поздоровался и продолжил записывать что-то, сидя рядом с креслом Вашингтона. Офицер же, пройдя к своему месту, пригласил меня сесть напротив, так, что отделять нас стал только стол. Мы сразу перешли к делу. Это мне понравилось. Никаких замечаний насчет «прекрасного утра», никаких светских бесед. Хоть так. – Когда точно это случилось? В пятницу же, две с половиной недели назад, так? – Вашингтон на секунду поднял глаза от бумаг, на которых я успел разглядеть: «Личное дело №198. Конфиденциально». Оторвав взгляд от документов, я кивнул. – До девяти часов вечера, четвертого ноября. Вашингтон задумчиво кивнул и снова опустил взгляд в «совершенное конфиденциальное Личное дело», наверняка пустое. – Когда вы видели его в последний раз? – Тем же днем, мы виделись на работе в четыре часа вечера. Договорились встретиться в девять, но он не пришел на встречу. Я вздохнул. Теперь опрашивают меня. Вообще-то я пришел сюда, чтобы добыть информацию, а не рассказать свою историю полицейским. Ничего не известно, так и скажите, на этом и разойдемся. Но офицер продолжал мучать меня вопросами. Пока я сидел на стуле подсудимых, Берр все молчал, молчал, и периодически поддакивал Вашингтону. Когда наши с Берром взгляды пересекались, он вежливо улыбался, и судя по всему, старался произвести впечатления человека крайне воспитанного и приятного. Меня таким не возьмешь. «Допрос» закончился не скоро. Уж не знаю, сколько часов мы там просидели, вам все равно плевать. И хотя знал я крайне мало, полицейский все допытывался до малейших подробностей: откуда Александр приехал, были ли у него знакомые в этом городе до переезда, имелись ли у него враги и кто бы, по моему мнению, мог его убить. Хотел бы я знать. Я так и ответил, клянусь, прямо в лицо офицеру полиции бросил: «Это вы мне скажите, вы же полицейский.». Вашингтон, на удивление, расплылся в горькой, но как мне показалось, искренней улыбке. А вот Берр только неодобрительно нахмурился, но увидев улыбку своего босса, тоже натянул какое-то подобие одобрения. Вашингтон держался хорошо. Не отстранялся от дела, не отклонялся от темы, но в то же время я точно начинал понимать его позицию. И знаете что? Она мне даже нравилась. Он как раненый зверь, был готов подозревать каждого. Я увидел в нем частичку себя самого, разве что это человек был глубоко уставший, видавший жизнь и знающий ее, кажется, куда лучше меня. Берр же так до конца разговора и отмалчивался. Не нравится он мне. Крутится вокруг полиции, а сам сидит тихо-тихо, лишь бы не сказануть чего лишнего. И если Арнольд выставляет все напоказ, Берр делает вид, что он человек открытый и дружелюбный, но на деле больше молчит и улыбается. Никакого от него толку. Как и от Вашингтона, впрочем. Хотя тот и поклялся помочь, я не знал, верить ли ему. Мы расстались на менее натянутой ноте, чем встретились. Что-то внутри меня на секунду вспыхнуло. Надежда? Надежда, что еще не все в этом тупом городке потеряно. Но плевать вам или нет, надежда эта быстро потухла, разбившись о суровый холод правды. С этими загадками я уже и сам начинаю говорить поэтично. Тьфу. Выходя из полицейского отделения, я выключил диктофон. Так и назвал получившуюся запись – «Запись первая. Разговор второй.» Я переслушал конец. Последняя фраза Вашингтона – «Помните, что теперь мы всегда на вашей стороне, Джон. Двери моего кабинета для вас всегда открыты. Если вам понадобится помощь или совет, я буду здесь.» И дал мне свой номер. На всякий случай. Я бумажку с его номером сжал в ладони и всю дорогу не выпускал из кулака. Теперь на моей стороне есть полиция. Докатились. Александр бы надо мной посмеялся. Но почему я становлюсь увереннее, а злость теперь еще и подкрепляется чем-то более светлым? Этот тупой городок совершенно меня измучил, а ветер все еще холодный и мерзкий. Но теперь на моей стороне полиция, и я сжимаю в кулаке номер главного офицера, и двери его кабинета теперь для меня всегда открыты. Знаете, что при этом чувствуешь?