Как решили Матери

Кончики ушей у Акеля подрагивали, а внутри, там, где розовела нежная кожица, так и вовсе покраснели. Он нервно поправил волосы, укладывая их на свое лицо так, чтобы они скрывали шрам, и покосился на маску, что так и осталась лежать на столе. Кажется, он все еще не мог от нее отказаться — и Фарер не винил его; это, должно быть, было ужасно сложно — попытаться поверить, что все вокруг будут принимать его уродство таким, как есть. Потому что не примут, вот и все. Потому что, как бы ни воспитывали ворожеи в мужах и мушах терпимость и любовь ко всем ближним, в каждом из них оставалось темное семя зависти или гнева. Даже сами ворожеи грешили тем, что не могли оставаться беспристрастными, что уж говорить о менее разумных мужах и мушах!.. Но Акелю нужно было пробовать. Фарер был согласен с ворожеями: он не мог вечно носить маску, какой бы красивой она ни была. А что куда важнее — Акелю нужно было вновь полюбить себя, ведь в том, каким он стал из-за отца, его вины не было. Акель заслуживал счастья, Акель заслуживал любви, Акель заслуживал быть любимым. Фарер знал его, наверное, лучше чуть ли не всех в своем племени, и потому был в этом уверен. А сейчас Акель сидел около Фарера, и кончики его ушей стыдливо краснели — хотя, казалось, было бы чего стыдиться!.. — Фарер, я... — начал было он, но так и замолк. Фарер подвинулся, садясь на край стула, и спокойно вздохнул. Отношения с Акелем у него были... странные. «Специфические», как называл это Йаль. Фарер должен был заменить ему отца-мужа, стать ему отцом-мужем, и так это выглядело для всей деревни, но на деле все было совсем не так. Акелю была необходима защита, но ему не был нужен отец-муж, как тот, который его изуродовал. Акель не называл Фарера «отцом», не видел в нем отца, но нуждался в нем — отчаянно, как нуждаются все дети. И Фарер знал: Акель был ему благодарен. В самом деле благодарен. Это выражалось не в словах, но в поступках, в отношении. Фареру даже казалось, что Акель... любил его. В некотором роде. Но и Фарер, по правде говоря, не мог видеть в нем продолжение своего рода. Хотя бы потому, что Акель был на него вовсе не похож — он весь пошел в отца-ублюдка, и только глаза его карие пришли от Ольха, отца-муша. Еще от Ольха Акель получил характер — тихий, скромный, чуть боязливый. Даже немного болезненный, неправильный, нервный — сказалось детство, прожитое в страхе. Если бы не Ольх, быть может, они оба смогли бы освободиться чуть раньше, уйти от урода, с которым жили, но, пока тот не перешел черту, деревня не могла вмешаться, и лишь ворожеи как-то пытались его контролировать. Где-то не доглядели. А потом стало уже поздно — Акель на всю свою жизнь получил напоминание о том, что люди бывали ужасны по своей натуре. Он смотрел на Фарера своими карими глазами, и зрачки его чуть подрагивали в отблесках огонька лучины. Боялся чего-то. Хотя Фарер, на самом деле, никогда не давал ему повода бояться себя — ну, так ему казалось. — Что бы ты ни хотел сказать, говори. Я не буду злиться. Акель прикусил тонкие губы, пряча взгляд, и обнял себя руками, будто замерз. Но в доме было тепло. — Ты... можешь меня раздеть? Фареру показалось, что в доме кроме них появился кто-то еще, будто тишина стала человековолком и встала между ними. Акель попытался ее прогнать: — Я просто не могу сам. Как представлю, что на меня будут смотреть мужи, и руки деревенеют, это так... Так... — Он зарылся дрожащими руками в волосы, пряча лицо, и забормотал быстро-быстро. — Я просто цепенею, а ты... Ты... Фарер торопливо подался вперед и положил руку ему на плечо. Сжал крепко, притянул к себе — и Акель перевел на него взгляд, а уши у него прижались к голове. Глаза у Акеля были стеклянные, будто он смотрел в пустоту, а не на Фарера, и это было так... пугающе. — Хорошо. Акель будто не услышал, и Фарер повторил: — Хорошо, — и губы его стали сухими в один миг. Вот почему Акель боялся. Его еще никогда не касались мужи — не касались, по крайней мере, с надеждой на что-то большее, ведь и он сам был юн, и ворожеи за этим строго следили. Любому — мужу, мушу — юному человеку было бы неловко в первый раз оголяться, а уж чтобы подумать о том, чтобы сделать это перед толпой... Это сейчас такая мысль возбуждала Фарера, а когда-то, до того, как постиг прекрасное чувство свободы, что давала нагота, он сам был таким же, как Акель. Ну, разве что руки у него не тряслись, да и посмелее всем вокруг казался. Толку-то — в душе все равно было странное сплетение неуверенности и стыда. А вместе с тем, когда Фарер впервые оголился рядом с другом-мужем, он понял, что тот, кто первым снимает с тебя платье, навсегда запомнится тебе. Что это тоже некое таинство. Фарер медленно встал и подошел к Акелю; тот вскочил со стула, прытко, как заяц, и, обернувшись, оказался с ним лицом к лицу. Акель опустил взгляд, снова поднял, посмотрел в глаза — снова отвел. Отвернулся — так, чтобы Фарер лишний раз не видел его шрам; была у Акеля такая привычка. — Я смущаю тебя? — тише заговорил Фарер. Акель поджал бледные губы; не ответил. — Посмотри на меня, все мужи имеют такое тело. На самом деле, он был немного неправ. Не у всех мужей были шрамы на бедрах и груди — следы драки с отцом-мужем Акеля. Но почти все были крепкими, сухими, высокими и гибкими, у всех были волосы на теле — что редко бывало у мушей, — и у всех было, конечно, достоинство. Не слишком отличавшееся от того, коим обладали муши, но все же — на достоинстве мужей были узлы, у самого корня. Плотные, налитые кровью — почти как сейчас у Фарера. Акель оценил его взглядом, а потом снова стал искать взгляда Фарера. Он широко раскрыл глаза; через миг зажмурился, а потом начал тонкими пальцами дергать ремни на своем платье. Фарер осторожно взял его руки в свои и успокоил, унял дрожь. Заставил успокоиться — Акель вцепился в столешницу позади себя, и Фарер принялся развязывать узлы на шнурках, что держали на бедрах Акеля платье. Расстегнул ремни — на руках, груди, опустился на колени, принялся за те, что были на ногах. Коснулся ткани на ягодице Акеля, провел горячей рукой — тот громко ударил хвостом по столу несколько раз и прикрыл глаза. Но когда Фарер, расстегнув последний ремешок на его лодыжке, поднялся, Акель уже следил за ним. Неотрывно. Без ремней платье бесформенно повисло на щуплой фигурке Акеля, и лишь на бедрах, широких от мушьей детородной природы, плавно расходилось на складки длинной юбки. Ткань сползла с бледного плеча, открывая взору шею муша и острые ключицы; стоило Фареру коснуться их, Акель вздрогнул. Но не отстранился. Фарер отвернул ворот платья еще сильнее, приблизился, почти обнимая — и Акель уткнулся носом ему в грудь, прижался щекой. Фарер нежно почесал его между ушей, потрепав по волосам, и скользнул пальцами по выпирающим косточкам позвоночника. Он коснулся углов лопаток под тканью; затем потянул за последний шнурок, распуская тугой узел. Платье заскользило по рукам Акеля и спало с груди, обнажая еще и спину; потом замерло на миг на бедрах, но Фарер помог Акелю сбросить все, что осталось, и одеяние в конце концов сложилось толстыми складками у его босых ног. Кожа у Акеля была нежной. Фарер положил ладонь на его бедро, взял крепко; другой рукой коснулся мягкой груди. Провел ниже, затем — скользнул к спине; задержался на миг на лопатке. Тело у Акеля было превосходное, здоровое, красивое, даже просто... приятное. Поднять его и усадить на стол было проще простого. Акель вцепился в его плечи, а потом крепко обнял. Подбородком прижался к плечу нависшего над ним Фарера и вдохнул его запах — громко, рвано. Прикрыл глаза. — Приятно? — низко прозвучал голос Фарера, и Акель кивнул. — Д-да, — сорвались слова с его губ. Фарер ласково погладил его коленки, бедра, бока, грудь и плечи — а потом и руки, пока, наконец, не разорвал объятия и вновь не посмотрел Акелю в лицо. Мгновение назад тело его отзывалось легкой дрожью, а теперь... Кажется, он успокоился. Но раскраснелся — точно. — У тебя прекрасное тело. Беги быстрее, хорошо? — многозначительно попросил он Акеля. — Если, конечно, — добавил он, — ты не захочешь специально попасться. Кто он был такой, чтобы запрещать ему. Щеки Акеля заалели еще сильнее, как и розовая кожица внутри ушек. Белые разводы шрама, рваные края которого лишь сильнее проступили поперек лица Акеля, перечеркивали его врожденную красоту. Это было крайне печально. — Я не думал, что твои руки такие... нежные, — наконец сказал он, прежде чем прикрыть лицо ладонями. Фарер надеялся, что Акель и правда смог убедить себя, что ни чужие прикосновения, ни чужие взгляды — это не страшно. Иначе зачем все это было вообще. <div align="center">*</div> Фарер не любил чувствовать на себе чужие взгляды, а уж взгляд Йаля — тем более. Йаль был достоин уважения как личность, но внешность его, болезненная, странная, выделяющаяся на фоне всех сыновей волчицы, врезалась в память каждому, кто его встречал в своей жизни. Раньше дети, подобные Йалю, наверное, не выживали вовсе. Одно было хорошо: он не мог проклясть своим наследием потомков, ведь просто не мог их иметь. Сейчас Йаль был достаточно взрослым, чтобы присутствовать на летнем гоне. И не то чтобы Фарер мог однозначно сказать, что внешность его была уродлива — черт, нет. Йаль был красив. Великолепен, как первая зимняя снежинка, но глаза его, пожалуй, пугали. Если кто-то видел кровь, значит, ничего хорошего она не сулила. А глаза цвета крови — тем более. Потому, наверное, Фареру каждый раз было неприятно встречаться взглядом с Йалем. — Вы прекрасно смотрелись вместе, — произнес он спокойно, но Фарер все равно услышал в его словах упрек. Йаль сидел под окном. Вряд ли он намеренно подглядывал, скорее, случайно заглянул и не смог оторваться. — Не причиняй себе боль лишний раз, — ответил ему Фарер. Йаль шевельнул светлыми ушами, мотнул крепким хвостом и, смяв ткань платья, сложил руки на груди. Фарер знал, в чем было дело. Он заботился об Акеле всю свою жизнь, желал ему только лучшего и всегда, всегда думал о нем. Не как ворожей, но как человек и волк. Будь он мужем — лучшего бы Акелю было не сыскать, да только вот природа лишила Йаля многих радостей жизни. Так уж выходило, что муши не влюблялись в ворожеев, а вот они в них — легко. Об этом Фарер узнал случайно — увидел, как Йаль пытался поцеловать Акеля, пока он спал. Это было так же невинно, сколь и болезненно — и уж тем более для Йаля, который не хотел, чтобы кто-то — особенно Акель — узнал об этом. Фарер же просто пообещал, что не скажет никому. А любовь Йаля разрывала, душила его изнутри. И это было видно в каждом его движении, в каждом поступке, в каждом слове. Даже сейчас в каждом взмахе хвоста Фарер видел, как Йаль злился,и вместе с тем глотал непрошенные эмоции, пытаясь, как истинный ворожей, руководствоваться благом ближних. А получалось не очень. — Ты не понимаешь, — наконец продолжил Йаль. — Он видит в тебе мужа, не отца. Фарер услышал это — и замер. А потом отмахнулся по привычке. — Нет. — А если нет — увидит. Отвары и не такое с сознанием творят, — горько усмехнулся Йаль, и его хвост и уши печально повисли. — Ты крепкий, сильный, настоящий защитник. Когда начнется гон, когда ты станешь охотиться на мушей в лесу, рано или поздно ты встретишь Акеля. — Я не собираюсь делать его своим. — А он может захотеть. Разве ты не видел, как он выгибался под твоими руками? — чуть громче заговорил Йаль, но, услышав звон своего голоса, тут же стал тише и горько сглотнул. — Конечно, ему приятно. Ты... опытный. Фарер склонил голову. Он знал, что был уже давно не молод, а еще знал, что молодежь необычно относилась к его возрасту. Большинство предпочитали себе молодых партнеров, хоть никто еще не отказывал Фареру с тех пор, как он поседел. Как будто у мушей что-то срабатывало в голове, и они с радостью ложились под сильного, взрослого и умудренного летами. Фарер сделал над собой усилие, чтобы не начать вспоминать последних любовников. Ведь ситуация могла бы стать куда более неловкой: в последнее время у Фарера не было никакого желания прикасаться к мушам, а потому на этот праздник жизни он прибыл голодным до их нежной ласки. Он мог бы сказать Йалю, что это было не его дело — забота и наставничество ворожеев о жизнях мушей и мужей распространялись не на все. И Фарер был бы прав. Не знай он, в чем дело, не относись он к Йалю с уважением и сочувствием, он так и сказал бы, чтобы Йаль не лез. Но сейчас, именно сейчас, это было бы не по-человечески. Вместо этого он спросил: — Йаль, как по-твоему, что бы из этого вышло? Йаль печально улыбнулся. — У вас бы родился ворожей, думаю. Такой, как я, ведь ты слишком стар для здоровых детей. Наверняка Йаль бы любил и заботился о нем столь же самоотверженно, как он заботился об Акеле. Фарер был в этом уверен. Но вместе с тем Йалю было бы бесконечно больно. — Йаль, — серьезно произнес Фарер, и уши его встали торчком. — Даже если Акель захочет, я не коснусь его. Не больше, чем сейчас, в доме. Я вовсе не собираюсь этого делать. Йаль продолжил рассматривать свои бледные стопы. — Я верю, ты бы смог подарить ему несколько приятных минут. Но... — Йаль, я не собираюсь. Ты знаешь, он для меня... — Не родной сын. Поэтому, как ворожей, я не могу просто запретить. Но если ты им воспользуешься, мир для него рухнет — и он будет страдать. Ты и сам это понимаешь, не так ли?.. Фарер промолчал. Если он возьмет Акеля — по обоюдному желанию или же, не приведи Матери, силой, — Акель может тоже привязаться к нему. А Акелю нужен был здоровый, молодой муж — не седой, а способный дать ему нормальных детей. И сам Акель должен был думать именно о таком. А не о Фарере, который стал парой его отца-муша из добрых побуждений сердца. Это было ясно, как день — и Фарер в третий раз повторил: — Я не трону его на летнем гоне. Не собирался даже. Йаль наконец-то поднял голову и устремил на него взгляд своих жутких алых глаз. Он печально улыбнулся, показав острые зубы. — Я знал, что ты так и скажешь. Но должен был предупредить. Йаль отступил, вжавшись спиной в бревенчатую стену. Порой Фарер совсем не понимал путь его мыслей — и не потому, что Йаль был ворожеем. Он выделялся даже среди них, делал и говорил то, за что старейшие из ворожеев племени регулярно давали ему по ушам. — Как ты думаешь, это правда поможет Акелю? Все это? — после недолгого молчания спросил Фарер. Йаль оскалился. — Я уже говорил, что не знаю. — Тебя всегда затыкали старшие ворожеи. Напрямую ты ни разу не упоминал, почему не веришь, что это сработает. Йаль царапнул когтями по бревнам позади себя; уши его встали торчком. Вопрос ему не нравился, но промолчать он не мог. — Это может... помочь. Но сознание — вещь более тонкая, чем думают многие. Даже ворожеи не знают, как можно исцелить душу, мы лечим тела — и потому душу предлагаем вылечить через тело. Но... может... — Он замер. Сглотнул. — Может, совокупление — не то, что нужно Акелю. Даже если ему понравится — а так, скорее всего, и будет, — это не изменит того, что он сам себя не любит. И свое лицо — в первую очередь. Йаль замолк. В голосе его сквозила боль; наверное, никто так не мучился, не радел за счастье Акеля, как Йаль, и Фарер прекрасно понимал его. Как понимал и то, что Йалю приходилось снова и снова мириться с тем, что он сам никогда не получит Акеля. Сам Фарер никого никогда не любил так крепко, так отчаянно — а ворожеи, ходила молва, могли и вовсе умереть от тоски. Мужи и муши считали так, ведь Матери наделили их силами невидимыми, неосязаемыми, и забрали силу телесную — а что была любовь, как не невидимая, неосязаемая сила? Ворожеи должны были по природе своей любить искреннее, а оттого больнее. Потому что в пары их никто никогда не выбирал. Не из злобы или ненависти, брезгливости или еще чего-то дурного — нет. Просто мало кому нравились ворожеи сами по себе. Мужи любили мушей — так решили Матери, так велела им природа, и изменить свое влечение они были не в силах. Даже если бы очень-очень захотели. — Но, конечно, хуже не станет, если Акель... попробует, — закончил Йаль, шмыгнув носом и скрипнув зубами. Как омерзительно, должно быть, было чувство беспомощности, когда ты даже не можешь прикоснуться к тому, кого любишь, но зато его сможет поиметь тот, чьего лица он даже не запомнит. Фарер никому бы такого не пожелал. Он склонился над Йалем — сделать это было несложно, ведь он был значительно ниже, — и уперся рукой в бревна, но ни плеча, ни лица его не коснулся, только волосы Йаля спали с плеч, потянувшись к земле. — Может, тебе станет лучше, если ты найдешь себе пару? С губ Йаля сорвался звонкий рык, который, правда, быстро превратился в смех. — Кого? Тебя? Или любого другого мужа, который не видит во мне сына волчицы? Ворожеи же бесполые, так вы считаете. — Это не так. — Это так. Ты, — он ткнул Фарера когтистым пальцем в грудь, — ты думаешь не так. Ты считаешь не так. Но вы не воспринимаете нас, ворожеев, как соперников или любимых. У нас даже волчьего запаха почти нет. — Он мотнул головой, а потом провел ладонью по своему носу и вздохнул. — И даже Матери решили, что нам не стоит оставаться на земле рядом с вами. Йаль ударил хвостом по крепким бревнам, заскрежетал когтями, заскрипел зубами — разозлился. — Если я найду пару... Хоть кого-нибудь... Мужа, муша, ворожея... Что толку? Я не могу исцелить не только душу Акеля, но даже свою. Не могу избавиться от того, что меня душит каждый день, — он резко схватил себя за горло, и голос его надорвался, — так какой толк будет от пары? Что хоть кто-то заинтересуется моим телом? Это не то, что мне нужно, пойми, Фарер. А Фарер в ответ положил ладонь ему на плечо — плечо, которое казалось ему более хрупким, чем плечо любого муша. — Иногда помогает, — сказал он. На сей раз Йаль не ответил. Печально улыбнулся, махнул рукой; отвернулся, пряча глаза, и вцепился пальцами в свое платье, сминая ткань. Через миг он притянул ладони уже к лицу, будто пытаясь скрыться от всего, всего, как маленький волчонок — «если не вижу я, значит, не видят и меня», так они думали. — Быть может, не до конца, но облегчает боль, — продолжил Фарер. — Ты страдаешь от того, что у тебя нет пары? Что никогда не будет детей? Йаль задал свой вопрос так внезапно и неожиданно, что Фарер замер. — Может... Может, после этого гона появятся, — ответил он, не очень-то веря в свои слова. Да, юные муши наверняка будут рады провести ночь с опытным, взрослым, зрелым мужем — хотя бы потому, что с ним соитие будет по-настоящему приятным. Но от его ребенка, путь которому будет только в бесплодные ворожеи, они предпочтут избавиться, и Фарер не стал бы винить их за такое решение. — Скажи честно, — пробурчал Йаль, резко отняв ладони от лица, и снова вперил в Фарера взгляд своих красных глаз. — Я не страдаю, но, наверное, это оттого, что никогда не хотел иметь детей, — ответил Фарер. Йаль вздрогнул, а потом тонкими руками обнял себя. Он надеялся на другой ответ — это Фарер видел по его лицу. — Тогда тебе повезло, Фарер. Очень повезло. Но, коль ты не врешь, меня ты тем более не поймешь. В чем-то он был прав. Наверняка Йаль хотел ласки, как и любой человек, это было абсолютно естественно. Но никакой лаской нельзя было заглушить боль сердечную, если ты сам не хотел от нее избавиться. И, похоже, Йаль слишком ценил то, сколь дорог ему был Акель. — Может, тогда просто признаешься ему? И на свой вопрос Фарер увидел лишь смех в страшных глазах Йаля: — Ты точно не поймешь. <div align="center">*</div> Последние несколько дней перед гоном пролетели незаметно. Фарер наблюдал за Акелем, узнавал через Йаля и других ворожеев, как себя чувствуют раненые муши; с ними, как оказалось, было все в порядке, и они были готовы к празднику. В этом году, — говорил Йоган, почесывая свои круглые медвежьи уши, странные и забавные, — племенные ворожеи справились со своими обязанностями: ни одного больного или незрелого муша и мужа в долину не прибыло. И людей у костра в главный вечер лета Фарер встретил много. Если до того мужи и муши могли пересекаться на главной поляне, вместе сидеть у огня, готовить и знакомиться, но также могли и оставаться исключительно в своих поселениях, теперь выбора не было. Все собирались вместе. Солнце еще не село, когда ворожеи подожгли еловый порох, созывая всех на последний ужин — в ближайшие несколько дней пропитание всем празднующим придется добывать самим, согласно древней традиции. Хотя, конечно, думать они скоро будут не о еде, совсем не о еде. Мужи и муши стекались со своих поселений, и именно сейчас любой из них мог увидеть, как велико было разнообразие природы. Сыновья волчицы и рыси, лисицы, потомки первых барсов — все они были похожи, но в то же время были такими разными. — Тигров нет. Все чаще они уходят в леса, все реже встречаются. Скоро их совсем не останется, — тяжело вздохнув, сказал Йоган, присаживаясь рядом с Фарером. Тому иногда казалось, что Йоган читал его мысли. — А как было в прошлые лета? — Когда как. В прошлом прибыли пятеро, а ушли шестеро — один не стал пить последний отвар. До того лета так три никого не было, а до того — пришло пятнадцать... Они становятся нелюдимы, не знаю, почему. Люблю тигров, — вдруг признался Йоган, пододвинулся ближе к Фареру, — любых кошачьих сыновей люблю, но тигры — они как медведи, но грациозные. И полосы на их теле словно следы грозных боев... — Это такими записями ворожеи между собой обмениваются? — со смешком подметил Фарер, а Йоган добродушно рассмеялся. В уголках его больших глаз даже появились морщинки. — Если бы. Я бы почитал что-то с непотребствами на старости лет, да только ж мы пишем то, что может помочь следующим поколениям ворожеев. А между племенами так вообще сложно обмениваться записями — даже короткие не всегда долетают, воронов часто ловят дикие звери. — Ну, в этом году и лисов мало. — Потому что он один, — пояснил Йоган. — Юный, совсем как твой сын, но по нраву — ни разу не такой. Резкий, будто злой, но здоровый — не могли мы его не допустить, тем более, это муш. Фарер всмотрелся в людей, что веселились перед ним. У самого высокого пламени радостно плясали Мирог с Умеком, и на Умеке было много бус. Они обхватывали его шею, руки и бедра, голени и даже сильный барсий хвост — это было чертовски красиво, а еще — романтично. Для своей любимой пары Мирог шил лучшую одежду и делал лучшие украшения. Наверное, они были самой яркой парой на этом летнем гоне, но далеко не единственной. Пару дней назад прибыли знакомые Фарера из племени рысей; в отличие от Мирога с Умеком, они не хотели обладать на гоне лишь друг другом, а находили завораживающим сам факт того, что их пару мог любить кто-то, кроме них самих. Их это, несомненно, возбуждало; собственно, познакомился с ними Фарер на своем шестом или седьмом летнем гоне, когда радостно взял муша-рысь прямо около скалистой границы долины, а под конец увидел внимательно наблюдающие за ним из-за деревьев золотые глаза. Их развлечений Фарер искренне не понимал. Но осуждать — нет, не осуждал: хуже же от этого никому не было, разве что самому Фареру — с рысями у него с тех пор как-то не ладилось, причем в самом обидном, мужском плане. У него все просто падало, когда он вспоминал гибкого, податливого Емея и Герера, который на них тогда смотрел. Мужи и муши из племени Фарера и других волчьих племен радостно знакомились: друг от друга они все могли иметь детей, а потому старались узнать всех будущих отцов поближе. Фарер видел новеньких, тех, кого не встречал еще — еще бы, пять лет его не было видно на летнем гоне! — но в большинстве своем волки были ему знакомы. Было среди них немного и снежных волков, похожих на Йаля, только мужей и мушей. Они жили на севере и завораживали своим видом Фарера, как Йогана тигры. Большинство из трех их племен предпочитали иметь детей друг от друга, но на летний гон приезжали по приятной традиции, чтобы развлечься. Их ворожеи особенно пристально следили, чтобы они не забывали выпивать отвары для избавления от нежелательных приплодов; кажется, ни в одном другом племени Фарер не мог вспомнить подобного. Везде муши сами выбирали, оставить ли себе возможность родить здоровое, крепкое дитя. Да, именно так — если верить все тем же ворожеям, дети волка-муша от волка-мужа из соседней деревни всяко будут сильнее и живее, чем от того, который живет в соседнем с тобой доме. Наконец, взгляд Фарера нашел и лиса: небольшого, почти миниатюрного, худого, с длинным толстым рыже-белым хвостом. Даже издалека Фарер чувствовал — человеческим, не волчьим! — носом, как от него пахло чем-то перечным, и по характеру, наверное, он был такой же. Сейчас тот вертелся около крепких рысьих сыновей, которые угощали его запеченными ягодами. — Так что там с лисом?.. — переспросил Фарер, ловя себя на том, что совсем потерял нить своего разговора с Йоганом. — А что лис? Прибыл один, даже без ворожея. Лисы, знаешь, меньше всех уважают древние традиции, да и большинство из них живут поодиночке, а не племенами. Даже имя его — Нур. Фарер повел ушами. — Нур? Но он же... муш?.. — переспросил он, и Йоган усмехнулся в ответ. — А вот так его назвали. Могли родители дать дитю-мушу певчее имя, а не стали, назвали, как мужа. В его вздохе Фарер услышал как недовольство, так и принятие неизбежного. Конечно, не все люди придерживались древних правил, но как еще им было отличать пол друг друга, если не по имени? Не под платья же лезть при первом знакомстве, чтобы пытаться узел нащупать. Рядом с Йоганом было хорошо. Даже просто сидеть. Познакомились они с Фарером еще тогда, когда оба были молоды, и с тех пор дорожили друг другом, как никто. Пара летних гонов заканчивалась у них друг с другом, о чем, конечно, они никому не говорили, но и не скрывали. Не жалели ни на миг — и на примере Йогана Фарер видел, как одиноко порой было ворожеям. Когда он был моложе, так и вовсе думал, что они родственные души. Но, если бы они и правда были ими, Йоган бы родился не только мушем, но и волком. Фареру были милы его косолапость, грузность и пристрастие к ягодам — больше, чем у любых волков, лис, рысей, барсов да тигров, — а еще — душа. Йоган был истинным ворожеем, бесконечно добрым и справедливым. И, по правде сказать, Фарер тосковал по Йогану эти пять лет, что провел вместе с Ольхом, пытаясь наладить его жизнь и жизнь Акеля. В охровых глазах Йогана танцевали отражения пламени, желто-алые лепестки огненного цветка, что поднимался все выше. — Этим летом много хорошеньких мушей, — произнес Йоган, ловя взгляд Фарера. — И не говори. Даже те, кто пришел со мной, крайне милы. Илей, внук нашего старейшего ворожея... Двоюродный внук, — поправился Фарер, вновь смотря на огонь, — так рвался сюда. Думаю, — он с предвкушением улыбнулся и прикрыл губы ладонью, — его я не обойду вниманием. — У тебя много времени будет. — Да, но нужно будет приглядывать за Акелем. Я немного волнуюсь за него. — А чего за него волноваться? По сути своей он — обычный муш, — возразил Йоган. Фарер вздохнул. Конечно, это было так, но... У каждого аргумента всегда можно было найти «но». Краем глаза Фарер видел, что сейчас Акель сидел рядом с парочкой других мушей. Он прикрывал лицо длинными волосами так, чтобы хоть немного скрыть шрам, обнимал себя руками, и бедра его были тесно сжаты — он будто боялся окружающих. Юный сын медведицы говорил ему что-то, а Йаль гладил по плечам, будто пытаясь хоть немного раскрепостить. Но, похоже, без толку. Ему все же было неуютно. Правда, когда Йаль его обнял и начал что-то шептать на ухо, Акель улыбнулся — и, взяв медведя под руку, сам начал о чем-то рассказывать. Потом Йаль растворился в темноте — должно быть, побежал по своим ворожейским делам, ведь только благодаря ворожеям этот праздник мог состояться в таком виде, каком его все знали. — После отвара ни душевные муки, ни шрам его волновать уже не будут. Конечно, он останется разумен, но ты же знаешь... — Боюсь, — оборвал Йогана Фарер, — что это будут лучшие моменты в его жизни. Не хотелось бы, чтобы он потом начал искать пути забыться. — Особенно учитывая его дружбу с Йалем? — Да. Особенно учитывая его дружбу с Йалем. Потому что Йаль знал, как дать ему забыться. Вот и все. — А Йаль боится, что это лишь заставит Акеля страдать. У всех свои страхи, — согласился Йоган, поправляя свое праздничное платье. Расшитое бусами и яркими нитями, опоясанное нежно выделанными ремнями, сидело на нем оно просто великолепно. У ворожеев на летнем гоне был свой праздник, и, пусть у них было больше обязанностей, нежели веселья, они все равно находили время отдохнуть. — Сам Акель, наверное, сейчас ждет неизвестности, своего первого мужа. Гадает, как это будет. Думаешь, ему не страшно? Йоган встал с бревна, поправил платье у коленей и, взяв в руки резной посох, с которым пришел к кострам, оперся на него. — Что, старость не радость? — не упустил случая подколоть его Фарер, за что тут же получил посохом по лбу. Фарер фыркнул. Было неприятно, но не больно. — К слову о старости. В это лето ты старший из всех мужей, Фарер, — напомнил ему Йоган. Голос его даже не дрогнул, но взгляд пронзил Фарера насквозь. Йоган ждал ответа, даже уши его маленькие встопорщились. Фарер задумчиво повел хвостом и склонился, кладя руки себе на колени. — Серьезно? — Да. — Вот уж не думал... — Я тоже, — договорил за него Йоган. — Это как большая честь, так и огромная ответственность. Будь готов исполнить то, что должен. «Что должен». Фарер был готов, конечно, дело было нехитрое. На летний гон многие из мушей приезжали нетронутыми — мужи, правда, тоже, но с ними все было проще: не догнал никого — значит, не повезло. Муши же не должны были покинуть праздник девственными; Матери так задумали, и не повиноваться им никто не мог. Для сохранения традиции нужны были старшие мужи — самые умудренные летами и опытом, чтобы тем из мушей, кто был слишком быстрым и убегал достаточно далеко, точно было с ними хорошо. Вот кем в этом лете, получается, оказался Фарер. Йоган устремил взгляд в небо. — Прости, друг, мне пора. Время подходит. Фарер посмотрел вместе с ним туда, куда поднимались столбы светлого дыма и искры от костров. Звезды над долиной были прекрасные, яркие, и складывались в причудливых зверей; как по ним можно было считать дни и лета, Фарер не знал, но восхищался умениями ворожеев. За временем, как ему рассказывали, ворожеи следили по теням. И это было столь же удивительно. Йоган исчез из его поля зрения, стоило Фареру моргнуть. Наверняка ушел доводить до готовности отвары — по крайней мере, остальных ворожеев, которые, в отличие от мужей и мушей, на поляне присутствовали в одежде, тоже стало заметно меньше. Ушли и высокий ворожей-рысь, и пухленький младший ворожей-медведь; испарился даже Йаль, до того вертевшийся около Акеля. На освободившееся место около Фарера с кошачьей грацией опустился Умек. Длинным барсьим хвостом обвил ногу Фарера, звякнул бусинами на бедрах — и протянул босые ножки к огню, греясь. — Как настроение? — Прекрасно, — ответил Фарер. За спиной Умека возник Мирог. Он положил одну горячую руку на плечо Фареру, другую — своему мушу. — Мы тоже в предвкушении. Наелся хоть? Фарер широко зевнул, по привычке лизнув розовым языком воздух. — Да. Я буду скучать по жареному мясу, — скрипнув клыками, ответил он. Мирог забавно встопорщил верхнюю губу, принюхиваясь, а потом ответил Фареру печальным вздохом. Хотя, в отличие от Фарера, Мирог с Умеком хотя бы могли охотиться на скалах да деревьях. Раздался звук ворожейского рога — протяжный и низкий, будто огромный древний зверь ревел на луну. Раз, другой — и Фареру захотелось обратиться хотя бы не до конца. Он смог сдержать себя, как и все сыновья волчицы, и лишь поднял нос к небу, подхватывая высокий вой соплеменников и волков других деревень. Где-то за его спиной расхохотался Мирог, но Фареру нравилась эта традиция. В чем-то волки все же сильно отличались от всех остальных — и были в этом едины. Выть вместе на луну — вот оно какое было, это незабываемое чувство. Третий рев ворожейского рога стал последним. Летний гон вот-вот должен был начаться.