Как решили Матери

Таинство ритуалов и обрядов ворожеев всегда завораживало. Будь их воля, они могли бы делать все бездушно, да так, что вызывали бы отвращение — но вместо этого они поддерживали традиции, будь то племенные или всеобщие. Так, к примеру, нанесение шрамов на тело мужей было традицией, различающейся в каждой деревне. Старшие и молодые ворожеи, все до единого, знали, как стоит отмечать проходящие лета на теле человека, чтобы и ему не навредить, и знак оставить. У каждого племени рисунок был разный, у кого-то переходил на грудь, у кого-то — на шею; рыси и барсы зачастую использовали руку — одну, — а тигры так и вовсе не просто оставляли раны, а заносили в них соки растений и порошки из камней. Их отличительные знаки всегда можно было увидеть издалека — они проступали на смуглой коже сыновей тигрицы, как полосы на их рыжей шерсти. Фарер понимал, что именно в тиграх влекло Йогана, и племенные метки были явно немалой частью их очарования. Традиции же летнего гона, который, считалось, устраивали во имя Матерей, что смотрели на своих детей с небес, были всеобщими. Конечно, не все приходили на сам гон: это было не обязательно. Тиграм приходилось идти издалека, лисам праздник был вовсе не по нраву, но уж если они появлялись в священной долине, то становились такими же, как все. Смотря за тем, как ворожеи выносят чуть мерцающие в темноте взвары в центр поляны, Фарер подумал: что было бы, если бы некому было следить за традициями и их исполнением? Слишком очевидный ответ — наступила бы свобода, — был также и слишком глуп. Ворожеи были слишком важны для деревень, племен, всех. И не только потому, что проводили обряды — они единственные были способны лечить, судить и думать, не отвлекаясь ни на что. Йаран, старейший из ворожеев племени Фарера, говорил, что они способны на это именно потому, что не могли иметь детей. Матери дали им возможности в обмен на проклятие — так он воспринимал это. И Фареру казалось, что он прав. Ворожеям даже не была знакома любовная горячка, что вспыхивала между мушем и мужем, но особенно ярко пылала на летнем гоне, подогреваемая специальными отварами. Отварами, которые сейчас муши должны были пить. Согласно порядкам, Фарер ушел на ту половину поляны, где собирались мужи — крепкие, высокие, сильные, все в предвкушении празднества. От мушей их теперь отделяли ворожеи и их котлы со снадобьями; за их спинами Фарер смог увидеть Акеля, неуверенно прятавшегося за фигурами широкоплечих медведей. Молодые муши поджимали хвост, те, кто был постарше его, наоборот, расправляли; юные подходили к котлам ворожеев на негнущихся ногах, взрослые — почти прибегали. Когда пришел черед Акеля, он чуть не споткнулся и не ухнул лицом прямо в котел, но все же устоял. Взгляд Йаля через ряды других мушей Фарер поймал сразу: светло-зеленую жидкость, что красила кожу, на Акеля наносил рослый ворожей-барс. Он что-то тихо говорил, и Акель кивал ему, но стоял смирно, только жмурился. Пока ловкие пальцы барса повторяли рисунок шрамов на его груди, вырисовывая светящееся в темноте ночи солнце, Акель привыкал к чужим взглядам. Фарер знал: на него еще ни разу не смотрело так много мужей, и, похоже, Акелю было и немного страшно, и приятно — движения хвоста, бодро завилявшего под конец действа, выдали его с головой. Украшенный и помеченный, Акель медленно пошел вдоль рядов мужей. Его быстро догнал муш-медведь, что сидел с ним рядом у костра, и схватил под руку; Акель выдохнул — Фарер увидел, как задрожали его губы. Они дошли до еще одного ряда котлов, на сей раз не светящихся изнутри, и приняли понемногу напитка из рук ворожеев постарше. Фарер, по правде говоря, не знал, из чего этот отвар варили. Если тот, светящийся в темноте, в деревне Фарера использовали, чтобы метить дома или во время праздников, к примеру, когда муш и муж хотели объединить сердца под взором Матерей, то этот готовился только для летнего гона. Когда Фарер был молод, они с Мирогом спросили у Умека, какой этот отвар был на вкус. Умек сказал, что... странный. Будто и ягодный, и травяной, и с кусочками грибов, но с отчетливым привкусом крови. По его описанию выходило, что в состав входило все, что можно было найти в природе. Забавно, ведь отвар этот открывал природные инстинкты, сходные с теми, что были у диких зверей. Муши становились податливыми, игривыми, и разум их немного затуманивался; понести от мужей им становилось гораздо проще, и для того тогда, когда-то давно, и был придуман летний гон. Мужей это тоже касалось; несмотря на то, что охотиться в гон им предстояло поодиночке, а не стаями и не по очереди, Фарер отчетливо помнил — уж что-что, а еда его после отвара интересовала меньше всего. Ему хотелось мушей, мягких, начинающих сладко пахнуть, розовеющих и поддающихся, и он искал их — ненасытно и неустанно. Если бы не отвар, Фарер и остальные мужи бы быстро устали и иссушились. Это правда. Многие пытались повторить такое со своими мушами уже в деревнях — по обоюдному желанию, конечно, — особенно молодые этим часто баловались, да только ни у кого сил даже на полдня не хватало. — Смотри, как взбудоражена молодежь, — вдруг прошептал Фареру на ухо Мирог, а потом по-дружески обнял его крепкими руками да хвостом по привычке вокруг ноги Фарера обвился и положил голову ему на плечо. Он был прав. Первые ряды мужей, самые юные и нетерпеливые, прибывшие на гон в первый или второй раз в своей жизни, глядели на мушей, вдыхали их вновь открывающийся из-за отвара запах. Смотрели на то, как они, падая на спину, наращивали шкуру и обращались у деревянных ворот, что должны были выпустить их в леса и поляны долины. Каждая тонкая ножка и изящная рука в итоге покрывались шерстью, каждое лицо вытягивалось в длинную морду, все муши начинали клацать зубами — и нервно посматривать на мужей за своими спинами. — Одни думают, что смогут догнать мушей, хотя забывают, что навыки следопытства тут будут важнее скорости, а другие — что смогут убежать, но потом позабудут спрятаться, — усмехнулся Мирог. Его Умек торопливо навесил свои украшения на последнего из ворожеев и, залпом выпив предложенный отвар, с радостью нырнул в море мушей, сливаясь шерсткой с десятками барсов из разных племен. — А ты думаешь, — резонно заметил Фарер, ударяя его крепким хвостом по бедру, — что сможешь найти своего муша среди сотен. — Я найду его по запаху, поверь. Моего Умека я за тысячи шагов учую, — мечтательно промурчал Мирог, а потом легонько цапнул Фарера по животу ногтями, видно, забывшись. — Тебе бы на своего сына не наткнуться. Ты же еще не знаешь его летнего запаха. — Что-то мне подсказывает, — оскалился Фарер, — что это не будет проблемой. — Присмотрел кого-то себе уже? Фарер вздохнул, заметил мелькнувший в толпе разноцветных шерсток толстый лисий хвост — и протянул: — Надеюсь, что смогу поймать сына лисицы. Он на редкость грациозен, хочу посмотреть на него под звездами. — Глаза у него, говорят, горят в ночи. — Как и у всех нас. — У него, говорят, горят золотом. — Вот и проверим, — со смешком ответил Фарер, а потом легонько ударил ладонями по крепким рукам Мирога на своей талии, которые, правда, сейчас поползли куда пониже. — Эй! — Прости, — дыхнул ему в шею Мирог, отстраняясь, — просто чую их открывающиеся ароматы и уже весь в нетерпении. — Так трогай себя, — с ехидством посоветовал Фарер. Он вдохнул носом и ртом; даже так, без волчьих привычек, он ощущал вкус мушей на кончике своего языка, и пахли они просто невероятно. То ли еще будет. Мирог тут же возразил: — Себя не интересно. У барсов-мужей, знаешь, узел что есть, что нет — почти незаметный. Наверное, потому что у диких кошек его нет вовсе. Его хвост соскользнул с бедра Фарера, пощекотав тонкими волосками между ног, и Фарер прикусил губу острыми клыками. — Так лови меня в долине, как ловишь мушей. — Тебя попробуй поймай, — недовольно процедил Мирог в ответ, поглаживая свои светлые уши с пятнышками, которые из-за огней сейчас казались живущими своей жизнью, до того причудливо извивались. — Да и там мы с Умеком будем очень заняты. Фарер представлял, чем они там будут заняты, и был искренне рад за них. Желание зачать дитя в горячке летнего гона, почти как звери — это было столь же естественно, сколь и прекрасно, а Умек с Мирогом давно уже хотели этого. За них можно было только порадоваться. Он услышал скрип и обернулся; ворожеи-медведи открывали тяжелые ворота в долину. Муши, обратившиеся зверями, начали просачиваться за створки тут же, как только смогли дорваться — и, размахивая хвостами, исчезали в дикой траве. Один за одним, один за одним; одинокий лис тоже прорвался вперед остальных и растворился в темной зелени. Лишь медведи-муши остались, дождавшись, пока ворожеи откроют ворота до конца, и уже тогда рванули на свободу, в сторону круглой луны, что поднялась над лесом долины. Мужи вокруг Фарера несдержанно начали щелкать зубами да порываться встать на четвереньки. Даже стоящий рядом Мирог хищно облизнулся, пусть им всем и нужно было еще пройти тот же обряд, что и мушам ранее — видимо, не мог уже дождаться. Уже когда грудь Фарера была разрисована, он принял плашку с отваром из рук Йогана. Встретил взгляд его охровых глаз — и улыбнулся. — Хорошей охоты, друг, — мягко сказал тот. — Хорошей, — согласился с ним Фарер и склонил голову. Он бросил взгляд на воткнутый в землю посох Йогана. Резные узоры на нем, что, причудливо извиваясь, обхватывали сердцевину древка, уже начинали оживать — и Фарер направил нос в сторону ворот. Вдохнул поглубже. Когда он нарастил шкуру, становясь волком, когда встал на четыре лапы, когда взмахнул хвостом и выскользнул за тяжелые ворота, его охватила темень. <div align="center">*</div> Он чувствовал их запах. Уже слабый, но еще не исчезнувший — разбежавшиеся муши все равно оставляли за собой след, и именно по этому следу мужи обычно находили их. Все пахли тягуче, увлекая за собой, и за каждым хотелось идти — но Фарер знал, что так не получится. Он просто не сможет разорваться. Неподалеку бродили мужи, как и он, но молодые. Бродили — и кидались из стороны в сторону, не зная, какой след взять. Оба были волками, но не из племени Фарера, так что приближаться к ним Фарер не спешил. Вместо этого он вгляделся — и, найдя отчетливый отпечаток лапы, прижался к нему носом; да, так пах муш, похоже, совсем юный. Фарер даже оскалился, когда понял это. Побежал на запад, туда, где осенью должны были опадать листья — сладкий аромат вел за собой, и Фарер не хотел сопротивляться. Зачем? Все они тут хотели одного и только одного. Сухая земля под лапами сменилась чуть влажной, а над головой появились кроны деревьев. Он вошел в лес, и трава вокруг стала ниже и мягче; к луне уже начали тянуться первые ночные цветы, распускались бутоны, благоухая, словно пытаясь отвлечь от охоты. Фарер мотнул головой и вновь припал к земле носом, ловя нужный ему запах; их было много, они смешивались, но он все же отделил нужный и побежал дальше. Вперед, вперед, перепрыгивая ручьи и обегая высокие тонкие деревья, пока, наконец, не увидел мелькающую перед собой белую шерстку. Рванул, толкнулся крепкими ногами — и обрушился на северного волка всем своим телом, ухватил лапами, не стал кусать — вместо этого крепко прижал к земле. Тот даже не успел что-то сделать, лишь лег на бок — и поднял короткую мордочку к мордочке Фарера. В голубых глазах читалось что-то сродни страху; муш прижал лапы к груди, легко толкнул подушечками Фарера в плечо, а потом, стоило Фареру ткнуться влажным носом ему в шею, все же сбросил шкуру. Стопы удлинились, бедра сузились, светлые волоски быстро втянулись под кожу, являя взгляду Фарера причудливый рисунок из острых углов на груди муша; заботливо нанесенные ворожеями поверх племенных шрамов линии замерцали зеленой бирюзой, подобно светлячкам. Фарер обратился, навис сверху муша, который так молча и прикрывал грудь руками, и осторожно коснулся его ладони, отводя ее в сторону. Посчитал: острых углов было восемнадцать, значит, это был первый летний гон этого муша. Потому и боялся, наверное. — Не бойся, — мягко прорычал Фарер; муш ухватился за него пальцами. — Как зовут? В его голубых глазах была легкая дымка, как и у всех них после отвара. Фарер выждал; знал, что в первый раз отвар всегда сносит голову, и думать становиться очень сложно. Даже он когда-то привыкал к этому состоянию целую ночь, что уж говорить про юных мушей. Муш разомкнул тонкие губы, мазнув языком по клыкам, тихо ответил: — Яз, — и хватанул воздуха. Фарер знал, что от близости с мужем его мысли путались еще сильнее, но не спешил, хотя у него уже стояло знатно. Даже узел налился кровью, и хотелось поскорее уже, поскорее... А нельзя было. — Я Фарер. Яз, ты знаешь, что должен сказать? — продолжил он, и Яз осторожно опустил взгляд на его бедра. Сглотнул. — Я... Я принимаю тебя?.. — будто не будучи уверенным, спросил он. И Фарер ответил ему довольным рыком, низким, гортанным: — Пр-р-равильно! Тело у Яза было нежное, и пах он обворожительно — как нетронутый муш. Фарер вжался носом ему в плечо, вдыхая этот аромат глубже, сильнее — больше так Яз никогда в своей жизни пахнуть не будет. Если захочет свести какого-нибудь мужа с ума, придется придумать что-то другое. Было что-то прекрасное в том, чтобы касаться его мягкой кожи, подхватывать под мягкие коленки, сжимать пальцами молочные бедра, оставляя неглубокие царапины от когтей, чувствовать взгляд голубых глаз — и осознавать, что он будет первым. В такие моменты Фарер снова чувствовал себя молодым, полным сил. Точно таким же полным сил и крови было его достоинство, которое проскользнуло в узкое отверстие Яза, почти не встречая сопротивления. Ах, внутри юноша был горяч. За пять лет Фарер очень соскучился по этому ощущению, а потому, широко раскрыв рот и показав клыки, толкнулся вновь, чувствуя, как его член вновь оказывается во влажном, тугом нутре. Только отвары ворожеев могли заставить мушей потечь по-настоящему, вернуться к своим истокам, своему естеству — и Фареру это до чертиков нравилось. Нравилось иметь мягкие, податливые тела, нравилось делать их своими, нравилось прижиматься горячей грудью к прохладной груди Яза, ощущать, как он вскидывает бедра навстречу, как когда-то подчинялись мушам его предки. Нравилось наслаждаться каждым кусочком его тела. Фарер отпустил его бедра, ладонями коснулся косточек таза, выпирающих над ножками Яза, поднялся выше — огладил мягкие груди, все еще плоские, но куда более нежные, нежели у мужей. А потом схватил его за бока — и потянул на себя сильнее, раскрывая узкую попку своим толстым членом все больше и больше. Яз зажмурился, запрокинул голову и тихо заскулил, едва не глотая свой язык. Руками он судорожно стал хвататься за запястья Фарера, потом за локти, плечи — и, стоило тому сбавить темп, задышал ему в губы. С каждым глубоким толчком он терял воздух, цеплялся за Фарера все сильнее, отчаяннее — и, наконец, излился себе на живот. Кончали муши совсем немного, и семя их не могло породить жизнь — но могло испачкать. Белесые нити вплелись в седые волосы под пупком Фарера, и он заозирался — чуть стыдливо, растерянно. Фарер поймал его взгляд, уже не такой дымковатый, и довел дело до конца, проникая в самое его нутро. Яз тихо застонал, когда крепкий узел под напором медленно, но неумолимо погрузился в него, разбухая внутри, закрывая и запечатывая семя Фарера. Это было ненадолго, но можно было хотя бы перекинуться парой слов. Фарер перевел дух; сознание его капельку прояснилось. Он смазал пальцами белые нити со своего живота, вытер руку о траву и, наконец, улегся на грудь Язу, который смотрел на него обреченно-восхищенно. — Хорошо? — спросил он, и Яз заплетающимся языком ответил: — Х-хорошо-о... — протянул, почти провыл он, и прижатые к его голове ушки расправились. Губы его дрожали. — Я... Я боялся, что мужи будут кусать и рвать шкуру, — смог выдавить из себя он. Фарер удивленно глянул на него. — Для чего бы? Мы не на дичь охотимся, а на отцов своих детей, — спокойно сказал он, а потом, согрев горячим дыханием бледную шейку Яза, прижался к ней губами. Кончики пальцев Яза дрогнули, но руками он пошевелить не смог. — Просто... было страшно. — А теперь доволен? — Фарер поцеловал его под ушком. Легкая дрожь пробежала по телу Яза, и он едва заметно кивнул. Фарер подождал миг; почувствовал, что узел стал меньше, и попытался отстраниться, но Яз торопливо начал цепляться за его ладони. — С-стой, п-погоди, не уход-ди... — Не могу, — честно, даже с капелькой печали, сказал Фарер. Качнул бедрами — и медленно, растягивая приятный миг, выскользнул из горячего тела Яза. Член его был весь в семени и смазке муша, а попка юноши не закрылась сразу — анус болезненно сжался пару раз, будто ощущая в себе тягучую нехватку чего-то толстого, исторг из себя немного белесой жидкости, которая потекла по бедрам. Фарер облизнулся от такого вида. Ему действительно было жаль, что он не мог остаться подольше и вновь попытаться оплодотворить этого милого муша, чья бледная кожа смотрелась в свете полной луны просто волшебно. Фарер не знал его — и знать было не нужно; но теперь на Язе закрепился его запах, а тот, сладкий, исчез. Приятно было думать, что совсем недавно невинный Яз теперь пах им и только им, и после этого летнего гона запах Фарера все равно останется самым сильным. Яз снова прижал ладони к груди, а потом неловко свел колени. Тонкой рукой тронул свой член — небольшой, аккуратный, а потом скользнул к влажному от семени анусу, вставляя в себя тонкие пальцы. И прикусил губу. Таким его Фарер и оставил — лишенным невинности, возбужденным и нагим, лежащим на мягкой траве. Так было заведено — тем более, что, если вдруг его кто-то найдет, при желании Яз всегда сможет его прогнать. Но что-то Фареру подсказывало, что он не захочет. <div align="center">*</div> На след следующего муша он вышел незадолго до рассвета. Он чувствовал терпкий аромат, видел большие следы — но все равно не мог до конца поверить, что специально навострился найти себе медведя, пусть и муша. Косолапые отпечатки вдавались в землю глубоко, они не заметались и не прятались в траве, и идти по ним было просто, так что Фарер просто бежал трусцой по пути. У речки он остановился. След обрывался — медведи плавали куда лучше волков, и потому Фарер прошел вдоль берега в одну сторону, в другую; нет, было похоже, что муш переплыл на другой берег. Фарер прекрасно понимал, что в шкуре волка его запросто снесет течением, а потому принял форму между человеком и зверем. Грести такими лапами было куда проще, да и ходить тоже — неспроста же именно в таком виде его племя предпочитало путешествовать на дальние расстояния, — так что он просто разбежался и прыгнул в реку. Его снесло не сильно, всего шагов на пятнадцать, и пришлось снова немного потрусить, чтобы найти следы. Огромные, отчетливые. Их хозяин был больше самого Фарера, так что, подкрадываясь к нему сзади, Фарер даже подумал: может, ну его?.. Да только вот мысль эта как пришла, так и улетучилась дымком, а от близости с мушем он вновь возбудился. Он прыгнул сверху и легонько цапнул зубами за холку, словно обозначая свою победу. Удержался лапами на спине, но почувствовал себя невероятно глупо, а когда медведь еще и заревел, показывая желтые зубы, Фареру стало еще и немного не по себе. Радовало лишь то, что рев был довольный, так что он еще раз несильно вонзил зубы в холку медведю — и тот, рухнув на живот, преобразился в крепкого муша средних лет. Обернулся, перекатываясь на спину, поджал одну ногу — и, ухмыльнувшись, протянул руку Фареру. Тот дал ему лапу, но она быстро стала пальцами, и муш, ведомый желанием, потянул его на себя, уже привычно прорычав: — Принимаю тебя. Грудь у него была покрыта густой порослью волос. Фарер зарылся в нее пальцами, коснулся лбом лба — и твердой рукой перевернул его обратно на живот, хватая за короткий хвост у самого основания. Медведь довольно зарычал, вскинул бедра выше и потянулся — а Фарер, направив себя рукой под хвост, навалился сверху, проникая в мягкий анус. Он чувствовал чужое семя внутри — оно было не таким, как течная смазка мушей. И, обхватывая муша поперек туловища, притягивая к себе, насаживая на свой член, Фарер мог думать лишь о том, как бы перебить чужой запах и чужие наследие. Его не волновало то, что медведь никак не мог понести от него. Мысли в голове туманились, оседали в сознании обрывками, подобно тонким нитям паутины — и Фарер чувствовал влажность и тепло его нутра. Он двигал бедрами снова и снова, вбиваясь так глубоко, как только мог — да, с медведями ему было не сравниться, но все же, — и чувствовал, как член еще сильнее наливался кровью. Медведь был тяжелым. Он будто полностью состоял из мышц, и Фарер цеплялся пальцами за тугие тяжи под его кожей, не давая отстраняться, водил ладонями к коленам и обратно, пока, наконец, не остановился на паху, чтобы обхватить крупный член одной рукой — и толкнуться сильнее, всаживая узел до самого основания. Медленно, медленно он расширился, и муш в его руках довольно повел бедрами, будто пытаясь его извлечь. На краткий миг Фарер почувствовал, что у него почти получилось — но упругий анус не дал выскользнуть широкому узлу, натянулся вокруг; Фарер вновь толкнулся обратно под довольный рев муша. Кончив внутрь него, Фарер вздохнул с облегчением — и провел ладонью по гладкому члену муша, почти такому же, как у волков-мушей, только большему. Раз, другой — оттянул нежную кожицу, огладил подушечкой пальца головку, сжал у самого основания — еще раз укусил между лопаток, почти до крови; горячим языком лизнул ранки, второй рукой скользнул ниже, по твердым мышцам, к маленьким яичкам, огладил пальцем полоску кожицы между ними, а потом надавил на промежность, чувствуя свой собственный узел внутри. Это было столь же странно, сколь и приятно — судя по реакции медведя, ему тоже. Он поднялся с члена Фарера, стоило его узлу лишь немного уменьшиться, и сел перед ним на землю. Он обернулся, глубоко дыша, ухмыльнулся, а потом призывно потерся бедрами о его достоинство. Фарер вдохнул глубже, запоминая запах этого муша, и с усилием заставил себя встать. Как бы странны ни были муши-медведи, он все равно желал их, пусть потом в процессе и нередко думал, что зря: во вкусе Фарера были более утонченные волки и кошачьи, хотя тигры из-за своих размеров тоже немного пугали. Он обратился в прыжке, когда медведь, сгорбившись, начал покрываться короткой жесткой шерстью. Около реки Фарер подумал: пожелай этот муш, мог бы сбить его одной рукой и подмять под себя, да не стал. Фарер этому был даже немного рад. <div align="center">*</div> Этот запах Фарер поймал сразу. Он шел по другому следу, волчьему — и был уверен, что оставлял его соплеменник, — но, стоило ему ощутить чутким черным носом пряный аромат, схожий с перцем, как он сразу замер. Фарер потоптался на месте, поднимая морду к кустам и деревьям, лапами легко прошелся по десяткам других следов — и понял, что присутствие муша, сына лисицы, был столь же явным, сколь и неуловимым. Следов не было. Лисьих следов нигде не было!.. Фарер побегал по поляне, на которую вышел в своих поисках. Лисий запах был везде, везде на этой поляне — и ни одного отпечатка, ни одного клока рыжей шерсти. Оставалось лишь положиться на свой старый нос и следовать исключительно по нему — и аромат сразу привел к скале. Старой, серой, отвесной скале, на которой был лишь один старый козел — глупый, но вкусный. На охоту Фарер потратил немного, но солнце уже входило в зенит. Стояло высоко, начинало палить, и ветер, ласкавший вибриссы Фарера, становился все слабее и слабее; скоро должно было стать невыносимо жарко. Пещера подвернулась очень удобно; в ней можно было и оставить то, что не доелось на козлиных костях, и провести пару часов сна. О том, что ждало его по пробуждению, он не догадывался. Глаза Фарер открыл не от теплого вечернего воздуха, а от ощутимого перечного запаха, вдарившего в нос. Захотелось чихнуть — и, когда он наконец-то смог перебороть себя и вышел из пещеры, чтобы подышать, он понял, что чего-то не хватало. Не хватало его козла, старого, недогрызенного, но все же съедобного и вкусного. Зевнув пару раз, Фарер вернулся в пещеру — и снова столкнулся с запахом перца, в котором мягко переливались нотки течного муша. Все быстро встало на свои места, а еще — возмутило Фарера: вот так воровать еду на летнем гоне было ужасным неуважением. Конечно, мушам, да еще юным, сносило голову основательно, но не настолько же, чтобы они не могли охотиться. А даже если и так — можно было просто попросить. Козлиный след вел не слишком далеко, но Фареру пришлось покинуть свою пещеру и спуститься со скал. Солнце уже заходило, разливаясь алыми лепестками воздушных облаков по небу, а это означало, что наступала пора охотиться вновь, на сей раз — на мушей. Учитывая обстоятельство — на одного конкретного муша, который так нагло похитил чужую добычу. Поймать негодника было для Фарера делом чести, и, к его радости, он быстро обнаружил его — да только вот сделать ничего не мог. Сын лисицы, которого, как говорил Йоган, звали Нур — ужасно немелодичное имя — сидел на ветке высокого дерева и обгрызал мясо с костей козла. Остатки же самого козла — за исключением ребер с грудиной, которые Нор держал в своих тонких пальцах, — лежали у корней, со вскрытым брюхом, перелопаченными внутренностями и порванным кишечником, так что пахло от него теперь просто ужасно. Фарер недовольно поморщился, а потом, удостоверившись, что муш обратил на него внимание, медленно встал на задние лапы, сбрасывая шкуру. Серые волосы в миг вросли обратно под кожу, и он расправил плечи — чтобы укоризненно посмотреть на Нора и поинтересоваться: — Не стыдно? Запах его, терпкий, перечный, щекотал нос, а мушиные нотки в нем вновь заставляли голову идти кругом. Фарер чувствовал, как становился почти беспомощным перед своими инстинктами, но сила воли и умение мыслить, о котором дикие звери могли только мечтать, удерживали его от глупых попыток добраться до лиса. — Ты бы все равно все не съел. Впрочем, ты первый, кто смог до меня добраться, — облизывая окровавленные пальчики, произнес тот, и голос его был пронзительным, высоким. Он сильнее обхватил коленями ствол ветви, на которой сидел, и игриво свесил хвост. Толстый, пушистый хвост. Невероятно красивый. Фареру сразу захотелось за него схватиться, но он знал, что тогда мушу станет больно — и не рискнул. Тот пошевелил рыжими ушками. — Как тебя зовут? — Он сбросил с дерева косточку и с интересом посмотрел на Фарера. Потом повел плечиком, качнул тонкой ногой — и лукаво улыбнулся. — Фарер. — Я — Нор, — с тихим рыком протянул он в ответ. — Ты единственный сын лисицы на этом летнем гоне, Нор, — упомянул Фарер, смотря прямо в глаза. Да, тельце у Нора было что надо — гибкое, изящное, наверняка голодное по мужским прикосновениям. А этот хвост!.. Хвост никак не шел у Фарера из головы. — Да, — кивнул Нор, поводя хвостом из стороны в сторону. — Потому что мне стало интересно, сможет ли меня поймать не лис. Фарер усмехнулся, а потом чуть приоткрыл рот, ловя языком нотки вкуса в аромате Нора. Самым кончиком он чувствовал сладинку, хотелось прямо сейчас стащить его с дерева — и сделать своим. Не слишком нежно, не слишком осторожно, так, как этого требовало нутро; во взгляде Фарера Нор тоже видел это желание. Ни Йоган, ни Мирог не соврали: глаза у Нора были золотые. По-настоящему золотые, а не горящие желтым, как у знакомого Фареру Герера. И в них тоже была слабая дымка, и зрачки были большими-большими — да только Нор, похоже, был из тех, кто любил растягивать удовольствие. — Я стою под деревом, на котором ты сидишь. Ты знаешь, что случится, когда ты спустишься, — спокойно сказал Фарер и сложил руки на груди, но напряженные уши, похоже, его выдали. Нор рассмеялся. Низко, почти лая, как смеялись все сыновья лисицы, и покачнулся на ветке. — На твоем месте я бы не был так уверен. Но, Фарер, — довольно протянул он имя, будто смакуя каждый звук, — если ты поймаешь меня — я тебя приму, так уж и быть. Ведь смысл летнего гона в охоте, верно? Покажи себя достойным охотником. У него были мягкие пяточки, еще не оттоптанные в лесах. Поговаривали, что лисы носили что-то, что называли «сапогами» — Фарер не знал, что это, но это было похоже на защиту для ног. Больше никакие племена и народы не использовали подобное — это мешало передвигаться при обращении, — а лисы... лисы были не такими, как все. Фареру хотелось укусить его за эти пяточки. — Ты слишком самоуверен. — Ты так думаешь? — удивленно, но совсем не искренне протянул Нор. — Я всего в десятке хвостов над тобой, попробуй снять меня, старый волк. И я буду твоим. Фарер оскалился. Это был откровенный вызов, но вместе с тем — приглашение на игру с крайне заманчивым призом. Необычный, такой нежный и мягкий муш с великолепной шерсткой, которая наверняка щекотала пальцы; судя по запаху — нетронутый. К концу первой ночи на летнем гоне обычно уже не оставалось нетронутых — все муши попадались раз, другой, а некоторые специально начинали находить мужей, подставляясь под их сильные лапы. Против зова природы, что звучал в голове слишком громко из-за ворожейских отваров, противостоять было просто нельзя, да и не хотелось. Да, Нор казался великолепным угощением, и потому Фарер, обдумав миг, переступил через останки козла и подошел к дереву. Он вцепился когтями в кору, подпрыгнул, хватаясь за нижнюю ветку — и, уперевшись пальцами стоп в крепкий ствол дерева, начал карабкаться наверх. И, когда до Нора оставалось немногим больше пары роскошных лисьих хвостов, он этим самым хвостом махнул — и легко соскочил с ветки в ближайший куст, обращаясь на лету. Фарер разозленно щелкнул зубами и, оттолкнувшись от дерева, проследовал за ним — приземлился в мягкие листья с тонкими веточками, что прогнулись под весом взрослого волка. Он тут же вскочил на ноги, ища след, запах, капельки крови с губ Нора, хоть что-то — а увидел только идеально ровную землю. Чертов лисенок заметал следы своим прекрасным хвостом, и от разочарования Фарер даже завыл на только появившуюся на темнеющем небе луну. <div align="center">*</div> Он бежал по лесной подстилке, смотря, как над головой одна за другой зажигались звезды. От волчьих лап поднималась пыль, а он искал хоть какой-нибудь след — и в конце концов нашел. Он наткнулся на мягкие отпечатки лап у озера, в глубокой влажной глине, и пошел по ним в высокую траву, между деревьев, в самую глубь леса — пока, преодолев овраги и начав уже облизываться на по-своему чарующий аромат муша, не настиг его. Вернее, их. Это были два волка, и любились они по-волчьи; одного из них Фарер узнал по чуть лоснящемуся хвосту. Муж, двадцать три лета — он был из деревни Фарера и задница была у него что надо, да и член тоже неплох. Смотреть на то, как этот член, розовый, почти алый от прилившей крови, с готовым разбухнуть узлом у самого основания, вновь и вновь врывался в тугую попку муша, влажно от нитей смазки подаваясь обратно, было наслаждением. Муж двигался размеренно, не быстро, но проникая все глубже в распластанное на травах тело — и это ужасно возбуждало. Член Фарера просто не мог не встать перед такой красотой. Он прижался к пушистому животу, да так, что почти стало больно — и Фарер с трудом сдержал скулеж, падая животом на мягкую лесную подстилку. Шевельнул бедрами, потираясь о траву — и услышал тихий стон. — П-принимаю тебя, — пробормотал муш, закидывая руки за голову, и муж зарычал, резче входя в его податливое тело. — Знаю! — коротко ответил он, сжимая бедра муша пальцами почти до синяков. Муш мазнул розовым язычком по губе, а потом устремил пьяный взгляд на Фарера — прямо на него, протянув: — Тебя тоже. Муж замер, так и оставшись внутри муша, и обернулся. Хвост его встал колом, а Фарер, от удивления подняв уши, медленно обратился человеком, сразу же сжав свой член у основания. — Серьезно? — спросил он, и голос его даже немного осип от такого поворота. Шаан — а именно так звали мужа, — тут же поджал хвост и недовольно зарычал. Фарер был старше, но что важнее — мог спокойно взять его за шкирку и оттащить, ведь юные волки всегда подчинялись более старшим. Только вот муш, простой серый волк, вновь притянул его к себе цепкими руками, прошептав: — Не уходи. Я хочу вас... обоих. В себе. Фарер вряд ли бы смог вспомнить, как тогда подошел к ним, так обворожительно пахнущим, что ему захотелось влиться между ними, да он не мог. Шаан обхватил муша поперек бедер, да так, что его коленки прижались к груди, потянул на себя, перекатился на спину — и упал на траву, вновь толкаясь внутрь; меж напряженных ножек крепкий розовый ствол вошел особенно туго, а оттого завораживающе. Фарер коснулся пальцами натянутой кожицы вокруг ануса муша, скользнул по влажному от смазки члену, что выскользнул из раскрывшегося отверстия, легонько сжал узел у основания. Член у него был больше, чем у Шаана, и потому теперь первым вошел он. Фарер крупной головкой потерся о дрожащий сжимающийся вход, погрузился медленно, наслаждаясь каждым сантиметром глубины муша — взрослого, опытного, судя по искрящимся зеленым рисункам на его груди, — и притянул его к себе. Схватив хвост у самого основания, он высоко задрал его, заставляя развести мясистые ягодицы, и Шаан, бросив взгляд на Фарера, пристроился сзади. Он смотрел Фареру прямо в глаза, и его зеленая радужка чуть светилась в опускающейся на землю темноте. Он проталкивался с напором, еле продвигаясь вдоль члена Фарера своим, некрупным, а сам перехватил хвост муша, и едва не намотав его на кулак, потянул на себя — и муш покорно насадился с низким, грудинным стоном. Шаан ответил ему охотничьим рыком и качнул бедрами, выскальзывая и врываясь внутрь вновь — а Фарер прикусил губу. Муш, зажатый между ними, был горячим, как пламя, почти обжигающим. Он терся мягкой грудью о крепкую грудь Фарера, цеплялся за его плечи пальцами, изгибался от каждого движения, и краска ворожеев блестела на его влажной от пота коже все ярче. Смотреть на это было хорошо; смотреть на то, как Шаан, подвывая, размеренно входил в узкий анус, что не торопился принимать его в себя, было чертовски здорово. Но еще великолепнее было ощущать болезненную тесноту нутра муша и нежность кожи твердого, как ствол дерева, члена Шаана рядом со своим. На его вой Фарер ответил рыком сквозь зубы — клокочущим, хищным, — и тоже отстранился, а потом натянул муша на себя сильнее. Влажный, заполненный изнутри до краев, содрогающийся от каждого проникновения муш даже не смотрел на них. Член Шаана терся о член Фарера, зажимая его в мокрой тесноте еще сильнее, желая продолжить и закончить поскорее — и мечтать о том, чтобы это никогда не кончалось. Наслаждаться судорожно сжимающимися стенками, когда Фарер оставался внутри один, а еще — одинокой пустотой, которая тут же заполнялась вновь; потом прорывался вглубь уже сам, проезжаясь головкой по всей длине ствола Шаана, и это было... неописуемо. Как и абсолютно сбитый взгляд муша и губы, которые размыкались в громких вздохах от каждого подъема. Шаан кончил первым, заливая своим семенем все нутро муша и член Фарера. Медленно, словно нехотя, он выскользнул из растраханного ануса, пережимая разбухающий узел крепкой рукой, и отстранился — а Фарер с победным рыком толкнулся внутрь, входя до конца. Влага в попке муша сводила его с ума, как и горячность, так что излился он в тот же миг, чувствуя, как уже его узел заполняет собой все. Он качнул бедрами, дразнящее потягивая узлом наружу, и муш заизвивался на его коленях, садясь обратно. В стоне его послышался скулеж, он схватился ладонью за свой небольшой член, оголенный и блестящий от семени прошлого оргазма, двинул ладонью, собирая мягкие тяжи — и, прикрыв глаза, откинулся на руках Фарера. Сцепка продлилась недолго, и он не успел кончить себе в руку, хоть Фарер и пытался помочь ему пальцами. Он схитрил — в самый нужный момент пережал мелкий член у основания и потянул вниз, словно доя корову, и не дал излиться — и одним движением медленно, будто желая помучить муша, извлек свой член из горячего влажного нутра. Фарер прижался щекой к его достоинству, обхватил губами милую маленькую головку, проскользил языком ниже, к мелким яичкам, взял их в рот и начал посасывать. Руку он не отпустил, крепко удержал, а ладони муша оттолкнул — в следующий же миг его запястья перехватил Шаан, нависший у муша над головой. Фарер вжал руки в траву, сам раздвинул ноги пошире и положил член ему на губы, почти садясь на лицо, и довольно высунул язык, рвано дыша — муш покорно принялся ласкать язычком его спавшийся узел, слизывая и свою смазку, и семя Шаана, и всех, кто были внутри тугого ануса до него. Фарер проследил за этим совсем недолго, потом легко прикусил резцами яички муша, отчего тот сразу дернул бедрами, пытаясь вырваться. Он не позволил этого, сделав пару спокойных движений рукой по его мягкому члену. Фарер дыханием согрел промежность между мошонкой и то смыкающимся, то открывающимся снова анусом и припал губами к тугому отверстию, запуская внутрь язык. Мышца сжалась вокруг, но не закрылась до конца, позволив Фареру почувствовать на вкус свое и чужое семя. Он отстранился; затем вновь прижался языком, не позволяя тому, что должно было оплодотворить муша, покинуть его тело. Он лизнул раз, другой, коснулся губами края отверстия, вновь проскользнул влажным языком внутрь, и еще, и еще; скулеж муша, как и его дерганные попытки то ли вырваться из рук Фарера, то ли добиться большего, кончились, стоило только в его глотке оказаться крепкому члену Шаана. Он вошел до конца, погружаясь в горячий ротик вместе с узлом, и двинул бедрами, набирая темп. Фарер посмотрел на него с осуждением: согласно традиции, с одним мушем стоило кончать лишь раз, чтобы за одно лето излиться в как можно большее количество мушей. Конечно, это правило не касалось установившихся пар, но почему у Фарера хватало силы воли, а у Шаана — нет? Впрочем, судя по тому, как муш плотно обхватывал член Шаана розовыми губками, он был не против. Он кончил тогда, когда Фарер отпустил тонкий член. Семя вперемешку со смазкой тут же исторглось из ануса, растекаясь по крепким бедрам. Шаан последовал следом, и Фарер, горячо поцеловал муша там, где ножка переходила во впалый живот; оставил синеющий след. <div align="center">*</div> К следующей паре Фарер уже присоединиться не смог. Не то чтобы его не позвали, да и не то чтобы ему не хотелось — нет, очень хотелось, до так, что яички болезненно распирало изнутри семенем, которое хотелось выплеснуть. Просто этим двоим больше никто не был нужен. На летнем гоне можно было легко наткнуться на своего сына, брата, а еще — друзей, и Мирог с Умеком вместе были просто волшебны, хоть и творили что-то несуразное. Грация у них была кошачья. Смотря на них, Фарер даже думал, что любовь — это, наверное, нечто столь же прекрасное. Иметь кого-то, кто с тобой в огонь и в воду, кто понимает тебя, принимает тебя так, как принимал Умек Мирога — когтями располосывая под собой горячий после теплого дня камень, оставляя на нем светлые царапины, неглубокие, но вечные. Подставляя мягкие бедра, вертя нежными ягодицами, за которые так и хотелось укусить, разводя ножки шире — и все было бы невероятно возбуждающе для Фарера, если бы не хвост Умека. Его толстый, длинный, пушистый барсий хвост был глубоко в анусе Мирога, чья задница крепко сжималась вокруг него, и натянутый круг мышц подрагивал от каждого толчка Мирога вглубь Умека. Мирог был над ним, почти лежал грудью на холодной спине Умека, а свой хвост зажимал в зубах — и, судя по довольному мурчанию, громкому, грудинному, искренне наслаждался всем. Равно как и Умек, который едва успевал дышать, стоило Мирогу вновь выбить из него весь воздух. Живот Умека был уже не таким плоским, как в день первой их встречи с Фарером в поселении — за зачатие дитя они взялись основательно и останавливаться не собирались. Поэтому Фарер, перетерпев тягость в своих яичках и узле, их оставил.