Как решили Матери

Солнце вставало и заходило над долиной, отсчитывая дни летнего гона. Фарер выходил в леса вечером, когда краски тускнели, а деревья обволакивала тьма — охотиться на мушей по ночам было гораздо интереснее. Ни один не был достаточно быстрым или хитрым, чтобы убежать от умудренного летами волка, скрыться, не попасться — все оказывались в его лапах и его объятиях. Ни один муш, даже тот, что забрался в пещеру, которую Фарер облюбовал этим летом, не отказался его принять. Все они были хорошенькими, пахли так, что хотелось их не только наполнить собой, но и скушать, но Фарер вместо рваных ран оставлял на их телах разве что небольшие мягкие укусы. Это было приятно — наслаждаться юными и зрелыми телами, нагими, за пару ночей уже познавшими вкус телесной любви и желающими большего; такого нельзя было встретить в деревнях. Даже если пара и хотела провести прекрасный вечер вдвоем, это всегда было иначе — Фарер знал по себе и тем мушам, которые иногда делили с ним постель. Тогда отвары не затуманивали разум, не пробуждали природные инстинкты — только на летнем гоне можно было почувствовать себя так, возжелать друг друга столь сильно. Было в летнем гоне и еще одно очарование: можно было даже не знать имени того, отцом чьего ребенка ты, возможно, стал. Фареру в самом деле нравилось думать о длинной череде мушей, которых он ни о чем не спрашивал — и которые не спрашивали его. На летнем гоне это все было просто не важно. Иногда Фарер учуял острый и бьющий в нос запах Нора, но так и не смог обнаружить его. Однажды он увидел, как прекрасный лисий хвост исчез в кустах, да только за кустами никого не нашел — лишь аромат течного муша, сына лисицы, необычный и привлекательный. Четвертой ночью Фарер наткнулся на маленькие, неглубокие следы, словно муш, бежавший от охотников, постоянно останавливался и озирался, но даже ни разу не попытался набрать скорость. Пахло от следов просто прекрасно — муш уже не был нетронутым, но все равно оставался молодым, и воображение покорно нарисовало Фареру кого-нибудь вроде Яза, которого он первым встретил на этом летнем гоне, или Илея, двоюродного внука старейшего ворожея их деревни. Илеем Фарер, как и обещал, занялся основательно, и для того были все предпосылки — слишком уж очевидно было желание Илея принять в себя именно Фарера. Он был тем самым мушем, которых Фарер в деревне не трогал — ну юный же совсем! — но взгляды которых не заметить не мог. Парой бы он его не стал — слишком незрел тот был головой, но сейчас, на летнем гоне, против его врожденного обаяния устоять было слишком сложно, так что Фарер воспользовался шансом сполна. Не церемонясь, взял неразумного Илея в сосновом бору, на колючей подстилке из иголок, едва только услышал заветное «принимаю» — и даже выбил из него дух, оставив бессознательного муша лежать около узкой речки с семенем меж молочных ягодиц. Было бы здорово сейчас найти кого-то столь же расслабленного и кто был бы так же рад Фареру, да и пахли эти маленькие следы очень похоже на запах его племени, так что он, долго не раздумывая, пошел по паточному аромату. Это был Акель. Конечно, это был Акель, кто же еще — да только вот был он не один. Далеко не один. Было в долине летнего гона большое озеро, до того чистое, что порой казалось, что воды в нем нет. Из него многие пили, а рыси и барсы даже ловили рыбу; так вот, были у этого озера большие деревья. Развесистые, зеленые и мягкие листья деревьев этих спускались к самой воде, и ветви на деревьях были такие толстые, что могли выдержать по несколько взрослых людей и зверей. Под самым большим из таких деревьев находился большой камень, являвшийся местом одного важного ритуала, которому, правда, следовали не каждое лето. На этом камне, покрытом мягким мхом, сейчас лежал Акель: даже не выходя из леса к озеру, Фарер видел, что это был он. И по шраму, и по слишком знакомому хвосту, который обычно нервно дрожал, а сейчас устало распластался меж влажных бедер. Фарер вдохнул запах, запоминая его. Значит, вот так пах Акель под действием ворожейного отвара. Невероятно и неповторимо, как и любой течной муш. Запах этот привлек многих, многих мужей всех мастей: волков и рысей, медведей и барсов. Они все сидели кругом, скрестив лапы, а некоторые обращались наполовину, полуволчьими лапами ублажая себя на открывающееся зрелище, и подходили по двое-трое. Если в первую ночь гона Акель наверняка не был готов к члену рослого мужа-медведя, то сейчас это не было для него проблемой. Он принимал толстое, большое достоинство широкоплечего муша в себя, тихо постанывая, и подмахивал бедрами, будто умоляя засадить сильнее. Он разводил ноги так широко, что каждому все было прекрасно видно, он изгибался в тяжелых руках медведя, словно пытаясь избежать очередного проникновения, и в то же время насаживаясь сильнее. Глаз его Фарер не видел, но мог представить, что же в них было — взгляд его, должно быть, был потерянным, но довольным. Акеля, кажется, уже даже не волновал его шрам — волосы, которые он отращивал то ли по примеру Фарера, то ли чтобы скрыть уродство, распластались по темному мху. С ним прекрасно смотрелись горящие в ночной черни зеленоватые узоры на груди Акеля, что отливали бирюзой — кажется, мужи не особо заморачивались с подсчетом его возраста, а сразу принимались за дело. Фарер их не винил. Не будь Акель его приемным сыном, он и сам бы присоединился — не только чтобы отдать свой долг природе, но и чтобы показать, что он — лучший. Самый достойный продолжения рода, самый сильный и крепкий, самый опытный. Погрузился бы в него вместе с узлом с первого раза, загнал глубоко, сильно, а потом имел его на этом чертовом камне, пока Акель бы не потерял сознание, кончая под Фарером... Фарер сжал ладонью свой узел. Член его налился кровью, пока он наблюдал за Акелем — как огромный ствол медведя нарочито неспешно выходил из него, как из раскрывшегося ануса на моховую подстилку ритуального камня потекли смазка и много семени — медведи-мужи кончали очень обильно, но и яйца у них были огромные. Тут же его сменил высокий, худой муж-рысь. Он повел кисточками на ушах, склоняясь над Акелем, тихо спросил его — и, получив правильный ответ, подхватил колени муша под руки и с наслаждением вошел в мокрое нутро. Двигался он быстро, отрывисто, и стоны Акеля становились все надрывнее — он цеплялся пальцами за мох, за узкий хвост сына рыси, за его руки, но не просил остановиться. А рука Фарера в такт каждому глубокому толчку мужа проходилась по его собственному члену, полному крови и готовому разорваться. Фарер прикусил язык, смотря на то, как рысь излил в Акеля свое семя; огладил головку, потерся ею о ладонь, пальцами сильнее обхватил пульсирующий узел и кончил себе на бедро, хватая воздух губами. Следующим после рыси был Шаан. Шаан знал Акеля, но отношения у них были... никакие. Акель слишком редко общался с кем-то, предпочитая любым ответам односложные фразы, половина из которых глушилась маской, но Шаан никогда не проявлял к Акелю враждебности. То, что он принялся целовать грудь Акеля, стало откровением. Акель обнимал его крепко, почти сливаясь телом в единое, и когти его скользили по плечам Шаана, оставляя неглубокие раны. Прогибался в спине, прижимался мелким мушьим органом к прессу Шаана, даже обхватил его бедра тонкими ногами, отчего член Шаана стал входить в него реже, туже. Фарер мазнул языком по губам, которые в миг стали сухими. Дальше смотреть он не собирался — потому что его член даже не упал после попытки самоублажения, — и поспешил скрыться в лесу. Он бы никогда не нарушил обещания, данного Йалю, хотя мог бы, и никто бы его не осудил. Но он слишком ценил и добро, что ворожей давал Акелю, и его чувства, и то, что, Йаль тогда в самом деле был прав. Акель бы потом точно что-то себе надумал неправильное, и его жизнь бы изменилась раз и навсегда, попробуй он жить под одной крышей с тем, кто когда-то пытался оплодотворить его на летнем гоне. Такой жизни Фарер не желал ни ему, ни себе, ни Ольху, отцу-мушу Акеля, и потому выход был очевиден — убегать как можно скорее и как можно дальше. <div align="center">*</div> К ритуальному камню Фарер все равно вернулся через три ночи: последняя луна летнего гона растворялась в голубеющем небе, и звезды пропадали, отдавая место пушистым облакам. Золотые лучи солнца пронизывали их, возвещая о новом дне, о скором окончании праздника тела и души, и все мужи и муши, согласно старой традиции, собирались около озера. Отвар уже почти перестал действовать, и все были почти в обычном своем сознании. Муши, правда, все еще текли; мужи игриво забирались носами к ним под хвосты, а самые смелые, но ни разу не встретившиеся за семь ночей, нагоняли счет, уединяясь в ближайшем лесу. Было в этом действе и кое-что кроме простого любопытства и животного желания: это была часть ритуала. Мужи выискивали среди мушей тех, кто умудрился остаться нетронутым за все дни, и обычно таких не было. Смысл летнего гона, что устраивался во имя Матерей, давших жизнь всем людям-зверям, был в охоте, и так уж получалось, что мужи всегда охотились лучше мушей. А муши были и не против. Пробежавшись по рядам пестрых хвостов и нагих тел — у камня следовало сбрасывать шкуры, чтобы видеть лица и знать имена, — Фарер встретил многих. Все муши его племени, конечно же, отдались мужам не раз и не два, так что выглядели ленивыми и довольными; Акеля он не нашел, но зато встретил Яза. Северный волчок придирчиво чистил свой белоснежный хвост, а когда его голубые глаза встретились с такими же Фарера, его щеки чуть заметно покраснели. Яза, правда, тут же коснулась пара крепких волков его племени — что Фарер понял по выцветающим узорам краски на их груди, — и он потянулся к ним, забывая про своего первого мужа. Фарер усмехнулся. Вот так стараешься, а они все равно выбирают кого помоложе да покрасивее. Мирога и Умека нигде не было видно; должно быть, еще не закончили развлекаться. Зато Емей, муш-рысь, заигрывал с медведями восточного племени — под пристальным взглядом Герера. Заприметив их, Фарер тут же скрылся; неприятные воспоминания, связанные с этой парочкой, преследовали его каждый раз, стоило их увидеть. Теплые ручки Илея Фарер узнал сразу. Тот буквально обвился вокруг его ног, прижался щекой к бедру, смотрел снизу с очевидными намерениями — и Фарер не придумал ничего лучше, чем погладить его по ушам и убрать тонкие пальчики подальше от своего достоинства. Иметь дела с нагловатым, пусть и очень чувственным родственником старшего племенного ворожея ему не хотелось, несмотря на всю соблазнительность и стать самого Илея. Глядя на рассаживающихся на мягкой траве мушей и мужей, которые быстро разбивались на парочки, тройки и даже небольшие компании, Фарер ненароком вспомнил пару летних гонов, на которых последний ритуал закончился массовым соитием. Он и сам тогда радостно влился в общую страсть с азартом, которому позавидовал бы любой нынешний молодой муж, но сейчас на нем лежала ответственность, причем вполне конкретная. Ритуал этот, несмотря на свою, казалось бы, обязательность, таковым вовсе не являлся. Муши и мужи спокойно могли покинуть долину в любую ночь, вернуться через те же ворота, что в самом начале открыли для них ворожеи — и тогда бы уже не смогли прийти в долину этим летом снова. Кто-то так и делал: даже сам Фарер пару раз сбегал, находя более любимые ему сердцу и телу вещи за границей из скал и дубовых стен. Но если нетронутые муши, невинные, прекрасные, выжидали до начала ритуала — значит, они хотели принимать в нем участие. Значит, приходили к озеру и камню со всеми намеренно, желая в качестве награды за то, что были ловки и быстры, получить удовольствие с самым опытным мужем, тем, с кем точно было бы хорошо. Это были не просто догадки; ворожеи объясняли это каждому мушу, что прибывал на летний гон, особенно — юному. В этот раз Фарер был тем самым опытным; найти же в толпе довольных мушей и мужей нужного ему помогли. Фарер чувствовал, что Нор остался нетронутым. Хитрый сын лисицы, он был не слишком быстрым, но достаточно ловким и умным, чтобы путать мужей — таких, как Фарер. Наверняка он был не единственным; когда его вывели к камню, взор на него устремило не меньше тридцати десятков глаз. Фарер даже почувствовал гордость. Столько мужей желали Нора, его прекрасное изящное тело, и он не достался никому — но вот Фарер сделает его своим. Как самый умудренный годами, согласно традиции. Нора усадили на камень, и он скрестил светлые ножки. Бросил лукавые взгляды на двух мужей, которые все-таки остались рядом, и только потом перевел взгляд на Фарера, который вышел из толпы. Он не выглядел как муш, который захотел бы сбежать в последний момент или избежать своей судьбы, нет. От взгляда Фарера не ускользнуло ни его горячее дыхание, ни нарочито призывная поза, закрытая, но просящая развернуть, словно подарок. Даже свой роскошный хвост Нор пристроил себе на ноги, прикрывая достоинство, и погладил рыжий пух тонкими пальчиками. Когда Фарер подошел к нему, тот дразнящее протянул: — Я надеялся, что ты и впрямь меня поймаешь. Но, видимо, старый волк уже не может охотиться. Укол этот был не столько болезненный и неприятный, сколько поддевающий. Фарер ответил ему ухмылкой, встал ближе, уперся руками в покрытый мягким мхом камень и приблизившись, прошептал Нору в губы: — Старым волкам юные приносят добычу в знак уважения. Нор медленно оторвал руку от пушистого хвоста и коснулся ладонью щеки Фарера, колких волос, что отрасли за то время, пока он не мог побриться, и в конце концов остановился на морщинках у глаз. Он довольно улыбнулся. — Обещаю, сейчас уже не убегу. — Я бы посмотрел на это, — ответил ему Фарер,прикасаясь к нему в ответ. Нор пах не так, как волки, рыси и барсы, медведи или даже тигры. Сыновья лисицы всегда были особенными, и потому аромат их был как приятен, так и резок — пряный и острый, перечный, Нор весь пах так, что Фарер не удержался. Он припал губами к холодной шее, поцеловал за ухом, укусил — и Нор рассмеялся, но странно, по-лисьи, будто кашляя. Фарер спиной чувствовал чужие взгляды — десятки, сотни. Они все смотрели, смотрели на него и на Нора, и это было столь же странно, сколь и приятно. Самым зрелым мужам не просто так доставалась эта роль. Молодые могли оплошать, матерые же — нет, а для мушей это было, по словам Умека, который когда-то сам прошел через этот ритуал, во всеобщем внимании было что-то особенное. Чувствовать пристальное внимание чужих глаз, осознавать интерес тех, кого ты совсем не знаешь, быть частью обряда, его центром — это делало мушей сокровищем в руках мужей. Опытных мужей — еще и крайне довольным сокровищем. Когда Фарер уложил его на мягкий мох, запястья Нора схватили мужи и завели за голову. Они прижали его к камню так, чтобы точно не вырвался. Нор усмехнулся, сведя ноги, поджал колени к груди, а пушистый хвост пропустил меж бедер, прикрывая то, что обычно народу не показывалось, а сейчас должно было стать всеобщим достоянием. Фарер провел горячими руками по его рукам, плечам и шее, скользнул ниже, по груди и животу, будто изучая тело муша под собой. Он не тронул паха и с бедер быстро перешел на голени. Нор прикусил острыми зубками губу и игриво закинул обе ноги ему на плечо, проведя пяточкой по шее. Он вильнул хвостом из стороны в сторону, на миг показывая небольшой аккуратный член. Фарер ухмыльнулся и клыками попробовал его лодыжку на вкус, нависнув сверху, а потом положил тяжелую ладонь на впалый живот. Нор вздрогнул от прикосновения; промолчал, но разомкнул розовые губы, мазнул влажным языком меж ними. — Давай, скажи это, — почти касаясь его носа своим, тихо произнес Фарер. Нор попробовал освободить руки — не получилось. Посмотрел на Фарера, ему за плечо, вокруг — муши и мужи подходили медленно, но приближались, и все они должны были это услышать. — Хорошо, — он кривовато улыбнулся и, вновь глядя лишь на Фарера, сказал: — Я принимаю тебя. Фарер скользнул ладонью меж его бедер, освободил хвост, к которому прикоснулся с огромным удовольствием. Хвост был мягким и в то же время с жесткими волосинками, большой и толстый и отливал пламенными цветами — и только белый кончик напоминал Фареру олених, на которых он любил охотиться. Этого сына лисицы он так и не поймал, но это было не важно — Нор все равно достался ему, несмотря на всю свою наглость и заносчивость. Член у Фарера был больше, намного больше — такова была природа. Мужи все равно были крупнее, а волки вырастали крепче лисов, так что, потираясь своим членом о член Нора, Фарер чувствовал удовлетворение. Не меньше удовольствия ему приносил заинтересованный взгляд Нора, который тот пытался спрятать, да не мог — он смотрел на большой, с толстыми венами и влажной головкой член Фарера, на узел у самого его основания, который скоро должен был увеличиться весьма, весьма значительно. И сглатывал слюну. Фарер скользнул рукой меж его ягодиц и, не встречая никакого сопротивления, раздвинул пальцами влажный вход, проникая внутрь. Нетронутые муши были тесными, и пусть даже отвар ворожеев расслаблял их, сейчас его действие подходило к концу. Течка все еще была в самом разгаре, но Фарер должен был проверить. С не течными мушами обращаться следовало совсем иначе. Они были хрупче, нежнее, а потому и ласки требовали больше. С Нором Фарер мог не церемониться, да и не особо желал — а потому просто развел его колени и, навалившись сверху, проскользнул внутрь уже как подобало по ритуалу. Нор попытался извернуться, но ему не дали ни руки мужей, что прижимали его запястья к камню, ни руки Фарера, опустившиеся ему на грудь. Он запрокинул голову, широко раскрыл рот, пытаясь хватануть воздуха, но Фарер не дал ему — и двинулся вновь, на сей раз глубже. Он трахал его медленно, размеренно, под присмотром сотни взоров, от которых не могло ускользнуть ничто. Ни мягкие изгибы тела подчиняющегося Нора, ни его рваное дыхание, ни встопорщенная шерстка пушистого хвоста, ни прижатые к голове уши, ни выцветшие рисунки на груди. Фарер тоже видел — а еще он чувствовал, как ходили под его ладонями мышцы Нора, когда он дышал, вздрагивая, как влажное нутро вновь и вновь впускало его туго, будто нехотя, а потом сжималось вокруг члена, не желая становиться пустым. Как широко открывался его анус, когда Фарер выходил полностью, и как Нор против своей воли тянулся к головке его члена; Фарер дразнил его легкими прикосновениями, а потом давал желаемое — и, черт, это было хорошо. Нор смотрел ему в глаза, и глаза у него правда были золотые. Он старался не отрываться — но все равно иногда поглядывал в сторону, на всех тех, кто с интересом наблюдал, как его лишают невинности, и в эти моменты он становился таким узким, что Фареру даже было больно. Перед тем, как кончить, он протиснулся внутрь узлом. Он кончил сильно, заливая Нора внутри — черт, будь он юным волком, точно бы понес от Фарера, да только вот лисы никак не могли иметь детей от волков. Фареру даже было немного жаль, но он быстро забыл об этом, когда огладил ладонью член Нора пару раз, зажимая его, нежного и маленького, меж своей рукой и плоским животом муша. Тот излился себе на живот, крепко стиснув Фарера нутром внутри и коленями — по бокам. Когда Фарер удовлетворенно достал из него член, позволив напоследок тугому отверстию сжаться вокруг головки, его семя тут же испачкало роскошный хвост. На этом летний гон можно было считать завершенным. <div align="center">*</div> Веселье, конечно, так просто не закончилось. Путь к деревянным воротам, тяжелым, высоким, был недолгим, но по ту сторону границы мушей и мужей ждали ворожеи. Они проверяли каждого — обнюхивали, смотрели, не было ли травм или ран. Фарер все же смог разглядеть в толпе Акеля, которого Йаль, появившись из ниоткуда, обнял крепко-крепко. Платье его, конечно, тут же беспощадно испачкалось, но он не обратил внимания; Акель стыдливо прикрыл ему нос руками, мол, не обнюхивай меня, и так смущаешь. Йаль настаивать не стал, просто взял под руку и повел к котлам, что стояли на небольших костерках у самых ворот. Там, Фарер знал, была настойка, выпив которую, муш мог не волноваться, что понес от незнакомого мужа. Конечно, не все пили ее — так, Мирог просто поднял Умека на руки, стоило только ворожеям оставить их в покое, и понес в сторону поселения мужей. Но большинство, особенно юные муши, набрасывались на настойку, как на последнюю надежду, ведь никто из них не хотел мучиться нежеланным ребенком. — Ты в порядке, — констатировал Йаль, закончив вертеть Фарером в самые разные стороны. Он осмотрел руки и ноги, тело и зачем-то уши — Фарер не возмущался, ворожею, даже юному, было всяко виднее. Он просто погладил Йаля по голове, прижимая мягкие уши к волосам, и заглянул в красные глаза. Увидел там легкое раздражение и... тоску. Фарер тяжело вздохнул. Глупый Йаль был, глупый. При всем том, что был очень умный. И — нет, в понимании Фарера эта два качества не исключали друг друга. Фареру было его искренне жаль. К тому моменту, как все мужи и муши вылили на себя по ведру-другому холодной воды, помывшись во всех местах, переоделись и чуть вздремнули, уже наступил вечер. Все вновь собрались на поляне с кострами. Ворота уже были закрыты, муши и мужи — одеты в нарядные платья, как и ворожеи. Фарер, недолго думая, взял голубое платье, сшитое для него Мирогом — тот одобрил, подмигнул, а потом, подхватив Умека под плечо, побежал прямо с ним на шее танцевать около самого высокого столпа огня. Акель, хорошенько помыв волосы — в них всякое было после семи ночей летнего гона, — снова спустил пряди себе на лицо, скрыв шрам. Но, к радости Фарера, он уже хотя бы улыбался — неловко, но улыбался тем мужам, которые подсели к нему на бревно, чтобы поговорить. Кажется, говорили они ему что-то не слишком приличное, потому что Акель тихо краснел, но Фарер решил не вмешиваться — волк уже взрослый, сам разберется. И только Йаль грустно смотрел на все это, о чем-то беседуя в Йоганом. — Конечно, этот способ сработал в вашей популяции, но по своей сути эффект на всех людей должен быть одинаковый. Быть может, сработает и на волках, раз показывает такие исчерпывающие результаты на медведях, — распинался он, когда Фарер подошел к ним с малиновой настойкой, крепкой и сладкой. Йаль смерил его пронзительным взглядом алых глаз и прижал кулак к груди. — Фарер... — Не теряй времени. Отвар еще не перестал действовать, как бы прилично мы все тут ни выглядели, — сказал ему Фарер, а потом повернулся туда, где сидел Акель в окружении мужей-волков. — Ему все еще хочется ласки, может, попробуешь? Йаль тут же ощетинился, и уши у него на затылке зло встопорщились. — Не понимаю, о чем ты, — прорычал он, косясь на Йогана. Тот оперся на свой резной посох и добро улыбнулся. — Он прав. Иди попытай счастья, а о лечении Акеля поговорим позднее, — протянул он. Йаль вздрогнул, клацнул зубами на Фарера, но все-таки поддался на уговоры. Потом обнял себя руками, неловко поправил зеленое платье и кожаные ремешки и медленно пошел к Акелю. Конечно, не чтобы что-то получить, но... Фареру казалось, что Йаль зря отрицал все возможности. Может, по дурости своей не хотел становиться счастливым. — Умный ваш Йаль, — мягко протянул Йоган, беря из рук Фарера кружку с настойкой. — А мудрость придет к нему с возрастом. — Как бы он не прошляпил все с возрастом, — с сомнением протянул Фарер и вздохнул. Он посмотрел, как Йаль неловко подсел к Акелю и о чем-то начал говорить с ним, заставив улыбнуться шире, а потом тихо рассмеяться. Может, мужи и пришлись Акелю по вкусу на этом гоне, но это не означало, что его сердце обязательно должно было принадлежать мужу. Йаль зря, совсем зря отказывался — так казалось Фареру, ведь в чем был смысл отрекаться, даже не сделав попытки? Он решительно не понимал. — О чем вы говорили? — Он перевел взгляд на Йогана и легонько ударил кружкой о его кружку. Настойка булькнула, чуть перелившись через край, и Фарер тут же принялся ее пить. Хороша была настойка, что ни говори. У этой не было никаких особых качеств или свойств, кроме опьянения, но из всех выборов Фарер остановился именно на малиновой. Ведь Йоган, как сын медведицы, любил мед и малину. — О лечении Акеля. — Я ни слова не понял, когда подошел. Йоган тихо рассмеялся и тоже отпил настоечки, и, фыркнув, расплылся в довольной улыбке. Ему понравилось. — Тебе и не нужно понимать. Просто я писал Йалю до того, как вы прибыли сюда, про одно средство, которое придумал прошлой зимой. Оно прекрасно заживляет раны — старые и новые, вот Йаль и заинтересовался... — Из-за Акеля. — Именно из-за него, — кивнул Йоган. Он почесал свои круглые медвежьи уши, посмотрев на ближайший костер, вокруг которого сидели мужи и муши, болтали, общались, обнимались и целовались. Летний гон подходил к концу, но еще немного тепла телесного всем хотелось. — Лучше расскажи, как ты сам, друг. Фарер усмехнулся, обнажив длинные клыки, и похлопал себя по животу. — Ужасно. Хочу жареного мяса, целую неделю питался сырым, — скривился он. — И если поначалу это было даже вкусно... — То потом отвар постепенно терял силу и становилось противно. Понимаю, — закончил за него мысль Йоган. — На этот случай мы наловили много дичи, ближе к полуночи все будет зажарено и роздано. — Пока мужи и муши празднуют, ворожеи охотятся? Что бы сказали великие Матери? — подметил Фарер тише, делая осторожный шаг ближе. Йоган вновь рассмеялся. — Они бы сказали, что вы изо всех сил пытаетесь продолжить свой род, и погладили бы вас по головкам. А мы... А что нам толку пытаться идти на летний гон? Все равно отвары на нас не действуют, детей мы иметь тоже не можем. Он не страдал из-за этого, Фарер знал. Йоган никогда не хотел детей. Он любил чужих, но равно любил и зрелых мужей и мушей — но страсть к врачеванию и просто помощи иным была в нем больше, нежели самое простое человеческое желание. Фарер поднял глаза к звездам. Они зажигались на небе одна за одной, одна за одной, складываясь в фигуры зверей и людей самых разных мастей. — Хорошая ночь, — выдохнул он, прижимая кружку к губам. — Хорошая, — согласился Йоган, взглядом пробежал по его телу, будто оценивая — и выдал: — Платье прекрасное, Фарер. Цвет невероятный, голубой... Это в твоей деревне такие умельцы живут? Фарер печально усмехнулся. — Нет, это Мирог из южного племени барсов сшил. — Очень... идет твоим глазам, — еще тише сказал Йоган. В его охровых глазах плясали отсветы пламени костра, когда он смотрел на Фарера, а улыбка была мягкой-мягкой. И Фарер почувствовал, как ему вновь стало хорошо — совсем как тогда, когда они в первый раз познакомились, а Фарер даже сорвался с гона, чтобы провести время с ним. Ворожеи не могли сравниться с большинством мушей во многом — в мягкости тела, в природной страсти, в простой влюбчивости, — но душа Фарера требовала не этого. Ему хотелось лишь иметь рядом хорошего человека — доброго и проницательного, умного и мудрого, жертвенного и заботливого. Йоган был именно таким. Он вздохнул, взял посох, вынул его из земли — и протянул Фареру руку. — Пойдем со мной, — сказал еле слышно. И Фарер пошел. <div align="center">*</div> В небольшой пещере, что начиналась недалеко в лесу, если идти от поляны с кострами, всегда возились ворожеи. Мужи и муши туда не заглядывали — во-первых, могли получить по любопытному носу, а во-вторых — из обычного человеческого уважения к труду тех, кто о них заботился. Сейчас же все ворожеи были на празднике. Не потому что блюли нравы и мораль менее разумных соплеменников, нет-нет — они просто хотели развлечься, как и все. Конечно, их внимание всегда оставалось на высоте, но после окончания гона они могли позволить себе повеселиться с соплеменниками, поесть горячей дичи, выпить немного пьянящих настоек. Пещера была пуста, и это было очень на руку Йогану и Фареру. — Не трогай ничего, — мягко попросил Йоган, а сам подошел к одному из котлов, что стояли на истлевших углях, и заглянул внутрь. Он задумчиво поманил ладонью легкий аромат, травяной, мягкий, и, взяв с прибитой к стене деревянной полки небольшой бочонок, посыпал из него порошок, что пах акацией. Он помешал резной головкой посоха, вынул из отвара и воткнул в землю. Потом потянул спину, распрямляясь, и повел плечами; посмотрел на Фарера, кивнул, поманил рукой за собой и двинулся вглубь пещеры, медленно переступая по холодным камням. Следуя за Йоганом, Фарер осматривался. Место это было, конечно, очень странное, но такое спокойное. Котлы на стойках и погасших костровищах, аккуратно сложенные дрова неподалеку, собранные умелыми руками ворожеев столы с бочонками цветочной пыли на них, вязанки трав, подвешенные под потолком и на стенах. Особенно хорошо пахло от еловых ветвей, что, похоже, не были нужны ворожеям для целебных мазей и настоек, а служили исключительно для украшения их уютного убежища. А в самом сердце пещеры, там, куда, казалось бы, не должен был доходить свет, скалистый потолок расходился, открывая взору темное звездное небо, не освещенное пламенем праздничных костров. Фареру показалось, что отсюда созвездий было видно еще больше, и, возможно, он совсем не ошибался. Даже самые тусклые светили так, что их было нельзя не заметить — маленькими точками, будто кто-то проколол иглой темень ночного небосвода. Фарер лег на траву, которая прорастала меж камней под этим прекрасным звездным небом, но взгляда не оторвал. — Красота, — протянул он. Йоган кивнул и, тяжко вздохнув, присел рядом. Его нелепый короткий медвежий хвост всегда казался Фареру забавным, так что он не удержался и дернул за него, а когда Йоган шутливо оскалился — щелкнул зубами в ответ. Здесь было прохладно. И хорошо. Особенно хорошо — с Йоганом. От него не пахло столь же приятно, как от мушей, и Фарера не влекло к нему по-животному, но душе его всегда хотелось быть с Йоганом. Пусть он был ворожеем, пусть не мог дать Фареру детей, пусть иногда его слова были совсем непонятны — справедливости ради, эти слова никогда для ушей Фарера и не предназначались, — все это было не важно. Йоган был ему просто ближе, чем кто-либо под этими прекрасными, яркими звездами. — Мне не хватало тебя последние пять лет, — наконец сказал Фарер. Йоган обернулся через плечо — и лег рядом, оперевшись локтем о землю, а ладонью — о подбородок. Он посмотрел с нежной добротой во взгляде охровых глаз. — Мне тебя тоже. — Будь ты волком... — А будь ты медведем... — оборвал его Йоган, почесал свои круглые уши, шерсть на которых скатывалась в маленькие кудри, и пододвинулся ближе. Они оба уже были не молоды, и если Фарера можно было немного оживить отварами, то на Йогана это не действовало. Да, крепость в них еще была, да и сила тоже — и ум с хитростью, куда без них, — но все это было не так, как в юности. Поэтому в этот раз Йоган просто положил голову Фареру на грудь, а тот запустил пальцы в бурые волосы, испещренные мягкими седыми прядями. И снова посмотрел на небо. — Ну, хотя бы сейчас мы здесь. — Он ласково погладил Йогана за ушами, и тот улыбнулся. — Да. Прибудешь следующим летом? — спросил Йоган без надежды или просьбы в голосе, просто и по-человечески. Фарер посмотрел на него, на его приплюснутый нос, морщины, которых не было в последнюю их встречу — до того ужасного случая с Акелем, — его тонкопалые руки. И потянул за круглое ухо к себе. Йоган поддался и, целуя в ответ, сам навалился сверху. Губы у него были обветренные, с трещинками, горьковатые от постоянной пробы мазей, настоек, зелий и отваров — не такие, как у мушей. Совсем не такие, но потому и прекрасные — целовать его было одно удовольствие. Фарер крепко его обнял. Он бы назвал это не любовью, но стремлением. Просто желанием изредка видеть свою родственную душу, быть рядом — сердце не разрывалось на куски в разлуке, но вот так, вместе, было... правильно, что ли. — Наверное. Я постараюсь, — честно прошептал Фарер Йогану в губы, стоило тому отстраниться. Он провел теплыми пальцами по округлым скулам, пухловатой щеке. Вздохнул. — Как думаешь, Матери правда смотрят на нас? Со звезд? Йоган поджал губы. Фарер пристроил холодную щеку на груди, вздохнул — и стал слушать такой длинный ответ Йогана, как будто он рассказывал сказку маленьким детям. — Кто знает. Мне кажется, что Матери ушли из нашего мира тогда же, когда дали жизнь нам — мужам, мушам. Ворожеи появились как... — он замолк на миг. Йоган опустил слово «болезненные», но Фарер знал, что сказать собирался именно это, да не смог. Через миг он продолжил: — Матери просто были иными существами. Такими, которых мы никогда не сможем понять — так что откуда нам знать, следят ли они сейчас за нами? Смотрят ли? — Йоган тихо вздохнул. И тоже посмотрел на темное небо. — Но мы чтим их память, ведь это наши Матери. Иначе нельзя, Фарер. Фарер не сказал ничего. Он смотрел за тем, как одна звезда коротко сорвалась с небосвода — и, проскользнув узким хвостом меж сестер, сгорела так же, как догорал последний день гона. Лето подходило к концу, и оно было очень хорошим. А большего старому волку ничего было и не нужно.