Тетради в клеточку

Первое воспоминание – это боль. Мне года три, я не хочу идти с отцом, он злится, что-то кричит мне и сильно дергает за руку. Что-то внутри щелкает, будто у сломавшейся игрушки. От боли я начинаю сильно плакать, это злит его еще больше, он называет меня «девчонкой» и «плаксивым существом». После подзатыльника я падаю прямо на дорожку и пачкаю в грязи новую одежду. Потом он тащит меня куда-то. Рука болит, и я стараюсь не шевелить ею. Он замечает это и вызывает охрану. Сам он не берет меня, для этого есть няня. Я не помню имен всех нянь, которые были у меня тогда. Слишком часто они менялись. Кажется, тогда со мной возилась довольно молодая девушка, она утешала меня, вытирала слезы. Плакал я больше от обиды – рука перестала болеть, если ею не двигать. Но когда мы приехали в больницу, я завизжал и стал вырываться из ее рук. Я уже тогда знал, что врачи – это всегда больно. Врач что-то говорил о том, что настоящие пацаны не плачут. Видимо уже тогда я решил, что буду «не настоящим». Руку мне вправили быстро, дали какую-то таблетку. Доктор сказал, что это витаминка. А отец объявил, что мы едем в магазин игрушек. Магазины игрушек тогда я очень любил. И больше, чем покупать игрушки, я любил бегать между рядами. Отец разрешил выбрать мне любую игрушку, что понравится. Он думал, что я выберу машинку, автомат или пистолет. А может, световой меч. Но мне понравился розовый котенок, который пищал совсем, как настоящий. И даже перебирал лапками. У нас в особняке никогда не было животных. Почему – не знаю. То ли у отца была аллергия на шерсть, то ли просто не желал заводить их. Хотя возможность была. А мне так хотелось кошку или собачку, маленькую. Тогда еще хотелось. Я понимаю, что когда мне было три, моя душа еще была чистой и ясной. Кто знает, каким бы я вырос, если б мне разрешили завести домашнего питомца. Если хотя бы разрешили купить того розового игрушечного котика. - Ты что, девчонка, что ли? Эти игрушки для них. Отец сунул коробку с розовой игрушкой на полку. - Выбирай настоящие пацанские вещи. Вот, хочешь джип? У меня таких джипов было штук пять. На пульте управления, на специальной трассе, и еще какие-то… Я отрицательно помотал головой. Мне нужен был тот котик. Потом мне на глаза попалась игрушечная кухня, и я сунулся было к ней – просто посмотреть, там была такая забавная посуда. Дома у меня таких игрушек не было. И отец отвесил мне такую затрещину, что у в ушах зазвенело. - Ты издеваешься, что ли? Что было потом, помню плохо. Наверное, плакал. Помню только, что няня берет меня на руки и спешит за отцом, который быстро идет на стоянку. Рядом с ним – телохранители в пиджаках и темных очках. Кажется, мне так и не купили ничего в тот день. А ночью у меня опять болел локоть. Или просто было очень больно на душе – не знаю точно. Тогда я понял – всем плевать на то, что тебе хочется. Отцу надо, чтоб я был таким, каким он хотел бы видеть меня. А няни слишком часто уходят. Им вообще плевать было на меня. Платили бы деньги. Наверное, они пытались делать что-то хорошее, играли со мной, может, учили меня чему-то. Но им было так же, как и отцу, все равно на мои желания. Не знаю точно, правильно ли я пишу, но пишу то, что приходит в голову сейчас. Значит, пускай так и будет. Все равно это никто не прочтет. Я понял, что разбередил что-то застывшее там, в глубине памяти, расшевелил старую боль. Даже локоть, казалось, заныл снова, как тогда в три года. В темной кухне я стоял у форточки с айкосом. Холодный воздух помогал отвлечься от старых воспоминаний. - Кирь, ты чего тут смолишь в темноте и холоде, - спросил Димка, включая свет, - давай я чай приготовлю. Будешь с лимоном или с молоком? - С тобой. - Вряд ли я помещусь в чашку.       Димка, он такой, всегда рядом, но никогда не спросит, не полезет в душу. А чай с малиновым вареньем, который передали нам его родители, был очень-очень вкусный. Мы пили чай, ели что-то, не то блины, не то сырники, и он рассказывал о новых правилах оформления протоколов, которые меняются чаще, чем рулоны бумаги в туалете их отдела. - Наверняка, там наверху их печатают на той же бумаге, - добавил потом. Обычно от таких его реплик я ржал по полчаса. Но сейчас мог только слабо улыбаться. После ужина он подсел ко мне, обнял: - Так сложно? Руки у него были прохладные и чуть влажные после мытья посуды. Я пожал плечами. - Не пойму, Дим. Не знаю, правда. И тогда он зашептал мне на ухо, тепло дыша куда-то в висок: - Кирь, все будет хорошо, я узнавал. Знает, бродяга, чем меня завести. И потом нам стало как-то не до обсуждений моих проблем. Потому, что когда его руки гладят самые чувствительные места, переживаниям в голове места точно не остается. Он стянул с меня майку, шутливо провел пальцам по ребрам: - Когда я уже тебя откормлю, Кирь? Сколько можно быть скелетом? - Всю жизнь, - ответил я и показал ему язык. Хватит на сегодня переживаний. И писанины - тоже. - Заберешь тетрадку со стола? - Угум.