Тетради в клеточку

Я помню, как стоял под дверью в кабинет отца. Он резко говорил с кем-то по телефону. Внезапно он распахнул двери так сильно, что если б я стоял чуть ближе, то мне прилетело бы по лбу. Видимо, он услышал шебуршание в коридоре. - Почему ты тут? Где няня? - Пап, а мы пойдем гулять? - Еще чего! Делать мне больше нечего, гулять с тобой. Я занят. И крикнул куда-то: - Заберите Кирилла! Потом няня снова поменялась. Следующая была уже не такая молодая. Мне, четырехлетнему она казалась даже старой.       Помню, в какой-то из дней, меня наказали за мелкую провинность. Я разрисовал обои в своей комнате, решив, что раз комната моя, то могу делать, что угодно. А когда няня стала ругать меня, ответил, что я прикажу ее уволить, потому что я тут главный. Доложили отцу. Он принял меры - не орал на меня, не бил. Он запер меня в узком чуланчике, откуда вынесли то, что там хранилось. Кажется, это был пылесос и всякие средства для уборки. Я, конечно, плакал, пытался вымолить прощение. Помню, отец подошел с другой стороны к двери и сказал: - Чем больше ты рыдаешь, тем дольше твое наказание. И ушел, его шаги становились тише, тише, а потом хлопнула дверь кабинета. Что было дальше, не помню. Наверное, уснул пряом на полу своего «карцера», наревевшись вдоволь. А проснулся уже в своей кровати. И обои в комнате переклеили, своих рисунков я там не видел.       Отец менялся, когда к нему приезжали друзья. Он называл их по именам-кличкам, что меня неимоверно смешило. Костян, Санек, Борюсик… Тогда мы ездили на стрельбище, или ужинать в ресторане, или еще куда-то, где было интересно. Пару раз он сажал меня на колени за рулем. Я тогда очень гордился и утверждал, что сам веду его машину. Чаще всего мы ездили на черном «Мерседесе», который называли «Мерин». При друзьях меня не наказывали. Но отец ничего не забывал и потом я получал наказания после их отъезда. И, как следствие – отбывание в «карцере». В одиночестве и темноте. Отец считал, что таким образом он не только наказывает меня, но и приучает к трудностям жизни – не бояться темноты, не бояться оставаться одному. Позже он сам так и сказал, будучи «слегка подшофе». Мол, воспитывал тебя, настоящим мужиком делал. - И чего добился? Воспитал? Он махнул рукой. - Таких, как ты, проще пристрелить и нового заделать. И расхохотался, мол, это шутка. Я поддержал: - Заделать легко и приятно. Вот только смешно мне не было нисколько.       Поняв, что «перегнул палку» с наказанием, он покупал мне дорогие игрушки. Радиоуправляемые машинки, роботов, железную дорогу. И пытался весело улыбаться и разговаривать – мол, у меня в детстве были деревянные игрушки, приколоченные к полу, пускай у тебя будут нормальные. Я, оставшись один, со злым удовольствием ломал их. Мне почему-то казалось, что так я мщу отцу. А сломанные игрушки – ерунда, он купит новые, в очередной раз заглаживая вину.       Даже странно, что у меня не появилась клаустрофобия. Как-то застрял в лифте в доме Юли Пчелкиной. Просидел там часа два, без связи и света. И кнопка вызова диспетчера почему-то не работала. Я пытался стучать по лифту – и толку ноль. Дом был почти не заселен, Юля тогда только купила квартиру, одна из первых. И ничего. Когда меня освободили, Пчелкина думала, что я «под кайфом» - так я ржал.       Ладно, лучше вернуться в то «беззаботное время» которое называют детством. Никому не было дела до меня, и одиночество стало моим верным спутником. Но родной родитель решил, что это нехорошо, и очередная няня стала возить меня на занятия в группу раннего развития. Там пришлось общаться с детьми. И вот тогда я понял, что могу сам причинять боль. Это даже было интересно – ударить кого-то и смотреть на его слезы. А потом повторять: - Ты чего, не пацан, что ли, ревешь, как девчонка. Иногда обиженные давали мне сдачу. Но почему-то это было не больно, и их удары вызывали только веселую злость. И желание драться «до крови». Откуда у четырехлетнего пацана такие желания и такие мысли? Наверное, дал о себе знать «голос крови». И гены Всеволода Егоровича. Наказания участились, потом меня перевели в другую группу, с детьми постарше. Но и там я мог постоять за себя. Жаловались ли родители побитых мной детей няне или отцу, не знаю. Но почему-то мне нравилось, когда кто-то плачет. Вот, а сейчас плачу я. И даже мысленно не говорю себе, что «пацаны не плачут» Плачут, и еще как! Слезы катятся по щекам. Хорошо, Димка на дежурстве и не видит. Ему и так со мной проблем хватает. Я скинул ему мемчик с дорогой тачкой, которая, типа, на ходу превращается в старый «Запорожец». Он прислал мне смайлик и сказал, что сегодня задерживается. И что потом напишет, во сколько приезжать за ним. Что же, это неплохо. У меня будет время успокоиться.