Отголосок поэзии

Ноябрь встретил ливнями, да такими, что Москву Маяковский бы сравнил с туманным Лондоном, что, то и дело собирал толпы туристов ежегодно, пытаясь их вдохновить на что-то стоящее и похвальное, но не всегда удавалось, а если и удавалось, то уж слишком пошловато и глупо, вот как в случае с Есениным. Очередной поэтический вечер сопровождался однотипными стишками, дамами, которые хотели заполучить чего-то большего, одна из них всё время крутилась возле Владимира, но футуристу дела не было, дело было совершенно до другого, чего-то далёкого, самое интересное, что даже не в Брик сейчас было дело, а чем-то немыслимом, даже сам Владимир Владимирович не мог понять в чём. Вечер переставал быть томным, как обычно из-за Есенина, ведь белокурый уже успел выхватить чью-то девицу из зала, за что тут же отхватил по лицу, но не отступал, крепкий юноша был, сильный, хотя выглядел, хочется заметить, довольно миловидно, особенно в глазах статного Маяковского. – занятно, – Владимир курил сигару, выпуская едкий дым куда-то в сторону, заставляя какую-то дамы бессовестно любоваться его утонченными линиями, – Сергей Александрович в своём репертуаре, слишком уж шумный. – Позорите! Позорите не только Родину, но и себя! – Есенин уже во всю кричал, уворачиваясь от очередных ударов отвергнутого мужа той самой дамы, фамилию которой сам Маяковский даже и не знал, – Кто ж вам виноват, что она падка на любой член меж ног? Уж точно не я! Владимир Владимирович таких наглых и шумных не любил, однозначно не любил, слишком тонкая душа у него была, но стояло заметить, что красная струйка, что бежала из носа Сергея, медленно спускалась к губам, добавляла ему чего-то интересного, оттеняя его бледную кожу и голубые глаза. – Ну, что же вы, Есенин, снова дебош? – Маяковский гордовито поднял голову, даже отвлёкся от своей сигары и надменно посмотрел на белокурого, что сейчас яро боролся за честь остаться в здании, – оставьте парня, я выведу. Сам футурист не знал, что им сейчас руководило, но смотреть на то, как Сергей отбивается под писк дам – изрядно выводило, а может дело далеко и не в этом, сам поэт тогда не думал о причине своего геройского поступка. – вернулись в Москву? – Щёки Сергея тут же обдал ветер из-за чего они покраснели, взгляд упал на Маяковского, что поспешно вышел вслед за ним, не успев до путя застегнуть пальто, но успев резко отказать той девушке у окна, – Тоже приехали над несчастным поэтом посмеяться? Может нет у меня таланта, так давайте, хоть вы тыкать этим не будете, всего доброго. Подвыпивший Есенин тут же выбежал из-под козырька. Холодный дождь упал ему на плечи, волосы и лицо, заставляя кудри прилипнуть ко лбу, делая его похожим на бедного йоркширского терьера. – Ну, что же вы, дорогой мой балалаечник? – Маяковский, хоть и неохотно, но выскочил следом, – Кто ж над вами глумиться собрался? – Вы и ещё куча простофиль, что считают мои стишки слишком пошловатыми и не далёкими! Юноша нервно зашагал прочь, но футурист того оставлять не собирался, было понятно, что Есенин таких делов натворить может, что вся Москва ещё месяц гудеть будет, а репутация у белокурого и так оставляла желать лучшего. Владимир Владимирович возможно даже любовался этой картиной, растрёпанный пьяный Серёжа, чутка побитый, нервный и эмоциональный о таком только поэмы пиши. Бежит по лужам, ляпая подошвой, да так, что брюки уже все у него грязные, только вот видел в этом всём Маяковский своё, другое, снова другое, необъяснимое. Каждое биение по воде туфлями отдавалось бликом из-за фонарей, а создавалось впечатление, что из-за самого Серёжи, что своими золотыми кудрями и нервными улыбками освещал территорию оставляя после себя свет на каплях воды. – А может быть я действительно никому не нужен, а? – Белокурый остановился, промокший весь, уже почти до нитки, развернулся на пятках к футуристу, – Маяковский? Ну, что вы скажите? Ну, не принимают меня нигде, не нужен мой талант! Только девок распутных цеплять! В небе послышался первый раскат грома, природа будто говорила Сергеем, нет, Сергей будто бы и был той самой природной негодой. Маяковского это чаровало, нет, глупость, всё это глупость, что уму непостижима, но брюнет всё же припустил шаг, дабы быстрее дойти к юноше. – Ну, что же вы, алкоголь вам мысли крутит, вы красив, молод, да ещё и эмоционален, – футурист подошёл ближе, почти в притык, заставляя блондина поднять голову, ведь разница в росте была значительной, – просто нужно знать вам меру с алкоголем, лезете в драку, нос всё ещё у вас кровит. – И не слова о таланте, Маяковский, всё зубы заговариваете, можете что-то более существенное? – Есенин смотрел прямо в глаза, будто изучая Маяковского, смотря в самую душу, – вот вы, вы талантлив, но вечно печален, вот вам бы напиться не помешало, да вот никогда вы на такую тропинку не ступите, вы же талант, любитель публики. – Может быть и талант, кто ж его знает, Серёжа? – он поджал губы, уже весь вымок, как и сам истеричный поэт, но уходить не собирался, сейчас пока в Сергее били эмоции ключом, о нём хотелось петь, хотелось писать, а может даже рисовать, не зря же футурист когда-то готовился стать художником, – а если я напишу стих про вас? Вы будете это считать таким же бездарным, как и себя самого? Есенин замялся. Капли дождя неприятно ползли по лицу, мешаясь с кровью. – Да, это будет самое бездарное, что вы писали, я высмею этот стих про всех, при всех, Владимир, – юноша сильнее задрал голову, стал почти что на носочки, – и буду высмеивать до тех пор, пока вы не спалите каждый экземпляр, потому что о таком, как я невозможно писать. – Тогда можете начинать смеяться прямо сейчас, ведь я даже знаю с чем вас рифмовать, – Маяковский опустил голову, внимательно вглядываюсь в удивлённое лицо напротив, – только прошу вас, дайте мне шанс вас переубедить, пойдёмте со мной, не обижу, мне нужен лишь карандаш. Этот громкий диалог слышал только шелест деревьев, ветер, звёзды, даже сам Есенин всех нужных слов особо не слышал в силу алкоголя и простого нежелания и возможно Владимир выглядел до боли глупо, но сейчас бежа с Есениным под аккомпанемент грозы к нужному дому, оставляя за собой дорогу из брызг воды и "солнечных зайчиков", он был вдохновлен и ему было всё равно, какой диагноз ему выпишет общество.