4 ноября 2022 г., 21:19
— Я дома, — говорит Соён, чтобы её было слышно в комнате и на кухне, скидывает с ног ботинки и снимает с головы шапку, а коробку, только что забранную из пункта выдачи, сначала ставит на расправленную кровать. Песец, на этой же кровати мирно спавший, на хозяйку только поднимает голову и сонно смотрит, а встаёт и любопытно бегает, обнюхиваясь, пускай кот с холодильника.
Впрочем, Соён же лучше, что никто не лезет под руку — она спокойно вешает зимнюю куртку, приносит ножницы и скотч и, не переодеваясь в домашнее, начинает таинственную коробку вскрывать. Упаковка поддавалась легко, и прекрасное настроение вкупе с предвкушением обновки никуда не девались, особенно ярко проявляясь в мягкой улыбке. Всякие интересные штучки для дома Соён любила, и с этим оставалось только смириться — так, собственно, её питомцы и поступили, хотя лис, уже не засыпая и лениво наблюдая за вознёй, всё равно пофыркивал в её сторону, думая, что лучше бы сейчас небольшие ладони гладили его, а не картонный коробкин бок.
Из коробки Соён вынимает гирлянду. Точнее, штору-гирлянду, которую увидела в ленте маркетплейса буквально на прошлой неделе. И которую, конечно же, заказала — песец фырчит особенно недовольно, потягивается на постели и пытается отвернуться на другой бок.
— И чего мы расфырчались? — Соён считает, что её питомец обнаглел. — Тебя кормить выходит вдвое дороже, чем эта гирлянда стоит.
С ещё одним недовольным фыром лис и вовсе заползает под скомканное одеяло, лишь бы ничего не видеть и не слышать.
— Ну и чёрт с тобой, — край одеяла Соён поднимает так, чтобы хотя бы чёрный нос торчал наружу, — сама повешу.
И правда собирается вешать сама — разворачивает гирлянду, смотрит на зашторенное тюлем окно, решает сначала скотч приклеить к самой гирлянде, а потом уже корячиться к карнизу. Долго потом возится со скотчем, отрезая много маленьких кусочков и приклеивая их — у лиса даже под одеялом уши вянут, и он ёрзает, чтобы прикрыть их лапами. Кот с холодильника так и не спрыгивает — то ли смирился с происходящим настолько глубоко, то ли просто не слышит, потому что далеко.
Но расклейка закончена, и Соён вполне собой гордится — палец не порезала, ничего не спутала, скотч к кровати не приклеился. Отлучается в туалет, возвращает на кухню ножницы, потом, замирая на пороге комнаты, всё-таки думает о том, что ножницы лучше бы пока не убирать, и возвращается за ними. Одеяло скулит — хозяйкины руки давно не гладили и не кормили, а вместо этого занимаются какой-то очевидной хренью. Соён вздыхает, убирает за уши чёлку, но в сторону одеяла только говорит:
— Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай, — она недовольна только самую малость — радость покупки пока что перекрывает все звериные негодования.
Но гирлянду ещё как-то надо повесить, и нет, просто обернуть кусочки скотча вокруг карниза — это не вариант: Соён часто открывает и закрывает тюль, а ему нужно свободно по карнизу двигаться. В итоге, она решает приклеивать гирлянду сразу к пластиковой обшивке оконного проёма и к обоям над ней, потому тюль раскрывает, впуская в комнату чуть больше света, и приставляет стул ближе к подоконнику.
Гирлянда большая — во всё двустворчатое окно, — и держать её всю в руках тяжеловато, но Соён не жалуется. Стул старый и стоит не намертво крепко, но этого вполне хватает, чтобы лёгкая маленькая Соён залезла повыше… и едва дотянулась руками до карниза. Она пыхтит и вздыхает, тихонько матерится себе под нос, но успокаивает себя мыслью, что после всех этих сложных процедур в комнате станет ещё уютнее и милее — оно того стоит, надо просто немного помучаться с креплением.
В её случае «немного» растягивается на достаточно ощутимое количество и времени, и вздохов, и тихого мата, и стояния на чуть пошатывающемся стуле около окна (главное — не смотреть вниз, чтобы голова не закружилась), и передвижений этого самого стула после каждых двух приклеенных полосочек скотча, и ехидных песцовых усмешек, раздающихся с постели. Когда половина гирлянды уже висит над окном, а песец в очередной раз по-звериному хихикает над ней, Соён не выдерживает.
— Оди, будь ты мужиком! Не видишь, как я тут мучаюсь?!
И Оди делает свой лисий «пуф» — превращается из белого песца в того самого мужика, к сущности которого Соён гневно взывала, всё ещё очаровательно мило стоя на стуле.
— Айщ! Ну вот чем я тебе мешался? — Оди потягивается ещё на раз, хрустит косточками и садится на постели, любуясь тем, сколько Соён уже сделала. — Ты сама себе эту штору придумала!
— Я не дотягиваюсь, — Соён говорит спокойно, уже почти не возмущаясь, и показывает, что кончики её пальцев едва ли касаются той самой пластиковой обшивки над окном. — А у тебя руки длиннее, и ты высоты не боишься.
Оди был бы непоколебим и твёрд в своей лисьей вредности, но Соён делает вещь, против которой он никогда не может устоять:
— Пожалуйста, — не то чтобы жалостливым голосом, не то чтобы умоляя и прося, — точно так же, как все люди обычно говорят это простое вежливое слово, но Оди почему-то очень нравится, когда она обращается вежливо к нему, — помоги мне повесить.
Сколько бы он ни фырчал в её сторону, сколько бы ни возмущался, но — зачёсывает назад такие же белые, как песцовая шерсть, волосы и идёт ей помогать. Снимает со стула, закинув к себе на плечо, широкими ладонями гладит по ногам, мягко роняет на постель и для начала лезет целоваться, но потом всё-таки идёт к окну.
— Трусы хоть надень, — Соён легко смеётся, глядя на его голую задницу, — ну так, для начала.
Оди останавливается посреди комнаты, смотрит вниз на ничем не прикрытое тело и думает, что она просто издевается над ним в ответку — как будто первый раз его раздетым видит, ей-Богу! — но приличия ради всё-таки надевает ни к чему ему не сдавшиеся трусы.
У него правда получается лучше — ему не надо вставать на цыпочки, стоя на стуле, чтобы дотянуться до окна, ему не надо передвигать стул, потому что длинные руки достают и отсюда, а ещё он спокойно может посмотреть вниз, в окно, и разглядеть, как местные наглые голуби пытаются отжать у воробьёв семечки в кормушке.
Заканчивается оконная эпопея тем, что гирлянду Оди подключает к розетке, и лампочки на ней загораются мягким светом — неярким, ни тёплым, ни холодным, приятным глазу и очень уютным. Днём, правда, всего великолепия они не оценят совершенно точно, но можно хотя бы удостовериться, что гирлянда работает.
Соён за те короткие мгновения, за которые он заканчивал её почти получасовую работу, успевает переодеться в домашнее и теперь сидит на переворошённой постели ровно там же, где до её прихода мирно спал её домашний песец.
— Спасибо, — она говорит, а у Оди по спине бегут приятные мурашки, и он улыбается тоже. Почему-то за эту вежливость, ничего Соён не стоящую, он готов простить ей любые траты, любые возмущения и даже треклятые трусы.
Окно и включённая на нём гирлянда оставляются в покое, а вот свою хозяйку Оди лезет обнимать, тискать, целовать везде, где достанет, и фырчать — совсем по-лисьи — ей на ушко. Она пытается сопротивляться, стучит по его плечам, пищит в его руках, но когда Оди просто ложится сверху и зажимает её между собой и кроватью, просто смиряется — такой уж ласковый ей попался лис.
— Пак Соён, ты — удивительная девушка! — Оди поднимается на локтях, чтобы видеть её недовольное лицо, пока ей же на неё саму жалуется. — Висюльку эту свою придумала, денег потратила, скотчем истязала мои бедные уши, попросила-таки побыть мужиком — а теперь возмущаешься!
— Слезь с меня! — Соён всё-таки спихивает его в сторону, но окончательно из цепких длинных рук ей выбраться так и не удаётся. — Зато смотри, как уютно стало.
Свет гирлянды всё ещё терялся в ярком дневном свете солнца, но — Соён была права, и в комнате правда стало уютнее. Возможно, когда стемнеет, они оценят её покупку ещё раз и по всем достоинствам, ну а пока… на кухне, с грохотом спрыгнув с холодильника, мяучит голодный кот, и обязанности хозяйки двух вредных шерстяных задниц возвращаются на хрупкие плечи маленькой Пак Соён.
