Колибри. Игрушка для герцога

— Чонгук, что ты имеешь ввиду? — ужаснулась супруга. — Ты никогда не отличался добродетелью по отношению ко мне, и я приняла это с достоинством, — драматизировала герцогиня, напуская на лицо фальшивую скорбь. — Не хочешь ли ты сказать, что стал открыто волочиться за каждой юбкой, и я стала мешать тебе в твоих низменных играх? — добавила Элизабет, желая унизить альфу. Ее слова не задели Чонгука. Скорее, желание Элизабет казаться в этой ситуации жертвой вызвало у альфы саркастичную улыбку. Он прекрасно знал душу своей жены, несмотря на то, что ни разу за шесть лет не прикоснулся к ее телу. В жизни герцогини хватало тех, кто удовлетворял ее потребности, и это мало его беспокоило. Супруга никогда не была ему интереса, а ее жалкая попытка выторговать себе куш побольше уже давно не удивляла. — Брак с тобой никогда не мешал мне жить своей жизнью, Элизабет, и ты прекрасно это знаешь, — альфа пронаблюдал, как уголки губ герцогини медленно опускались вниз, выдавая ее разочарование и уязвимость. Слова альфы задевали ее омежью честь. — Но я понимаю твой страх лишиться привилегии быть моей женой. — Что это значит? — Гаррет подготовит все документы по разводу, пока меня не будет. Он состоится, нравится тебе это или нет. Но я дам тебе шанс озвучить свои условия содержания. — Считаешь, я должна торговаться с тобой за какие-то жалкие… — Считаю, что в данный момент тебе не стоит провоцировать меня оставлять тебя без гроша. Ты знаешь, что я могу это сделать. В этот раз тебе будет сложнее восстановить свое прежнее положение в обществе, имея одну лишь фамилию, Элизабет. — Неужели ты готов лишить меня всего и унизить в глазах света из-за какого-то… — произнести имя Чимина герцогиня не смогла. Даже звучать из своих уст имени любовнику мужа она позволить не могла, дабы не уронить свое достоинство еще ниже. — Чонгук, это возмутительно! А как же Генри? Этот позор отразится на нашем сыне! — Генри останется жить со мной, — твердо произнес альфа, пропуская мимо ушей поток желчи Ее Светлости. — Развод — не настолько скандальное происшествие в наше время, чтобы сделать его изгоем общества. А ты сможешь посещать его в любое время, когда пожелаешь. Я планирую дать ему хорошее образование и обучить банковскому делу. Это перспективно. — Чонгук, послушай… — Элизабет импульсивно схватила мужа за руку. В ее глазах впервые блестели совсем не наигранные слезы. Она действительно испугалась перспективы остаться без покровительства властного супруга. — Довольно, Элизабет. Вопрос уже решен, так что не устраивай бесполезную драму, — вырвал альфа свою руку, лишая жену последней надежды. — Детали соглашения обговорим после того, как адвокат подготовит все документы. Возвращайся в дом. Сегодня особенно холодно. Трясущаяся скорее не от ветра, а от невозможности повлиять на ситуацию и злости, герцогиня обхватила себя руками, с презрением глядя в спину уходящего мужа. У подъездной дорожки Лейнстер резко развернулся на каблуках и отправился в Рамсден. Выслушивать чужие прихоти Чон не собирался. У них еще будет время попортить друг другу нервы в последний раз.

***

Через неделю после Рождества Рамсден завалило снегом по самые кончики веток живой изгороди, смешно торчавшей голыми палками. Чимин помнил, какой красивой она была летом, но сейчас он стоял в своей комнате и лишь пялился в замерзшее окно, отгоняя воспоминания. Летом он больше проводил времени с герцогом, летом началось их знакомство, прогулки по саду, первые прикосновения и невинные поцелуи. Хотя можно ли назвать поцелуи невинными? Даже тогда, когда Чонгук впервые едва коснулся его губ, совсем легко, почти на пробу, чтобы не напугать, это не было невинно. Но тогда Чимин не ответил, а лишь слегка и совсем неосознанно приоткрыл альфе дверь в свое сердце. Сейчас же поцелуи стали обжигающими, более страстными и отдающими вкусом чего-то запретного, но Чимину казалось, он стал лучше разбираться в касаниях губ и даже научился читать настроение альфы по тому, как тот целует. Иногда это напористо и внезапно. Но чаще тягуче, нежно и со вкусом. Такие поцелуи Чимин любил больше всего. Они больше не пугали, но все так же волновали и заставляли сердце биться чаще. Всего каких-то полгода, а он уже не представлял себе, как существовать без поцелуев герцога. Он больше не чувствовал рядом с ним былой скованности и даже сам порой вел себя кокетливо, чтобы спровоцировать ласку. Возможно, он повзрослел? Наверное, так и есть. Он стал старше и опытнее, но по-прежнему герцог вызывал в нем трепет и благоговение. Внутри поселилось непрошеное новое чувство, которое он не мог объяснить самому себе. В один момент ему хотелось оставаться ребенком, пусть и подростком, но все так же возиться с Генри в саду, искать красивые камни, делать с мальчиком театр теней в его комнате и изучать жуков на деревьях. Эти детские забавы доставляли гувернеру не меньше удовольствия, чем раньше, но тем не менее, он сам осознавал, что становился более зрелым, более серьезным и ответственным, чаще задумывался о своем месте в жизни герцога и неизменно печалился, понимая, что у этой красивой сказки рано или поздно наступит конец. Как бы Чимина не восхищало высшее общество, он не стал его частью и никогда ею не был. Ледяные узоры, сковавшие стекло, мешали омеге рассмотреть происходящее на улице, но тягостное предчувствие Пака не обманывало — герцог уезжал именно сегодня. В гостиной, раздражая слух Чимина, хлопотал господин Менсон. Он командовал слугами, которые грузили в карету чемоданы, и скрипучим голосом повторял, чтобы с сундуками обращались аккуратнее. Гувернер усиленно дышал на стекло, заставив растаять небольшое отверстие, и наблюдал сквозь него за приготовлениями к отъезду, стараясь отвлечься от слов лакея. — Вы будете скучать? Грубый голос заставил Чимина вздрогнуть, и он резко обернулся. Погруженный в грустные мысли, гувернер не заметил появления в комнате герцога. При виде альфы на лице расплылась невольная улыбка и все тревоги, что терзали израненное сердце, вмиг отступили. — Буду, — честно ответил Чимин, не мигая глядя в глаза альфе. Он хотел запомнить этот момент и не стал лукавить, даже если сейчас ужасно стыдно и страшно быть настолько откровенным. — Я буду… скучать. — Если бы я только мог… — не договорив, Чонгук опустил голову, обрывая сам себя на полуслове. Но после тяжелого вздоха снова поднял на омегу взгляд с уже привычной уверенностью и сдержанностью. — Не хотите пройтись? Кивнув, Чимин беспрекословно повиновался приказу Его Светлости и взял со стола накидку. Морозец на улице держался небольшой, да и прогулка предвещалась недолгой. Карету неумолимо загружали багажом… — Почему вы молчите? — спросил герцог недовольным тоном. Все, что касалось настроения Чимина, мгновенно передавалось и ему: тревога, грусть, предчувствие скорой разлуки… — Чимин? Герцог преградил путь к двери, заставив омегу впилиться носом в широкую грудь. Распущенные тесьмы от простой рубашки под кашемировым добротным пальто оголяли кусочек от природы смуглой кожи. Пак, зардевшись, потупил взор. — Что вас пугает, моя птичка? — Я не испуган, — избегал взгляда альфы Чимин, не желая казаться трусом. Страх действительно наполнял тяжестью его грудь. — Скорее это чувство… — замолк, подбирая подходящее слово. — Неопределенности? — помог ему герцог. — Волнуетесь за свое будущее в мое отсутствие? — Простите, — закусил пухлую губку омега. — Я не хотел выглядеть в ваших глазах меркантильным или безвольным, но без вас мне действительно будет трудно. — Как и мне без вас, Чимин. — Правда? — наивно вскинул встревоженный взгляд гувернер. Взгляд загнанной в ловушку лани, не иначе. — Все еще сомневаешься в искренности моих чувств? — Что вы? Я верю, что вы честны со мной, Ваша Светлость, — щеки омеги покраснели, но он твердо решил быть откровенным в день прощания, пусть и временного. — Но что если вы забудете обо мне за время поездки? — Только если полностью лишусь памяти в случае травмы головы, — отшутился герцог, вполне понимая страхи омеги. Чимина терзают сомнения, потому что он далеко не глуп и не готов верить лишь словам. Лейнстеру еще предстоит завоевать доверие этой маленькой птички. — Не говорите так! — округлил глаза омега, живо представляя в воображении ужасную картину. — Иначе я совершенно потеряю спокойствие и буду целыми днями волноваться о вашем здоровье. — Думайте обо мне, моя колибри. Каждый вечер, ложась в свою постель перед сном, вспоминайте меня. Ведь я тоже рискую быть вами забыт. — Никогда, — мгновенно выпалил Чимин и тут же стыдливо опустил взгляд. — То есть я хотел сказать… я буду беречь свое здоровье, чтобы не получить травму головы и не потерять память. Омега не видел, с какой улыбкой и нежностью во взгляде смотрел на него герцог. — Пообещайте мне кое-что, — взяв омегу пальцами за подбородок, Чонгук вынудил его поднять взгляд. — Скажите, что встретите меня точно так же здесь, в этой комнате и снова позволите украсть поцелуй… — Я… У Чимина не осталось шанса договорить, но он успел втянуть в легкие воздух до того, как Его Светлость, захватил его губы в сладострастный плен. Приоткрыв рот, чтобы вдохнуть, гувернер наивно дал альфе полную свободу действий. Сильные крепкие руки тут же окольцевали его в объятиях, а властный язык напомнил Чимину, от чьей близости жалобно скулит его омежья сущность. — Однажды вкусив, вас невозможно забыть, моя птичка, — пробормотал герцог, едва заставив себя оторваться от желанных губ. — Нам следует возвращаться, иначе я так никогда не уеду. — Не уезжайте, — с дрожащими на ресницах каплями слез Пак схватил его за руку, но не смог обхватить даже запястье. Его пальцы впились в альфу, делая совсем немного больно. Чонгук улыбнулся. — Я не могу. Есть вещи, которые мне придется делать всегда. У вас еще есть время к этому привыкнуть, — пояснил альфа четко, но без недовольства. — Привыкнуть? — И смириться. Ведь я не планирую тебя отпускать, — уже мягче прошептал ему на уход герцог, щекоча губами мочку. — На меня работают тысячи людей, чье благосостояние, кров и хлеб на столе зависят от подобных поездок. Это мой долг, Чимин. А теперь идем. — Конечно. Я понимаю, — понурил голову Пак, следуя за альфой, выходящим в коридор. Вопросы омега больше не задавал, но и руки герцога не отпустил. Приоткрытая дверь, оставленная слугами незапертой, похлопывала, пропуская внутрь Рамсдена зимний холод. «Наверняка это Тэдди выскочил во двор по делам и скоро вернется», — подумал Чимин, глядя на то, как уверенно шел герцог вперед. Похоже, его не заботило, что кто-то из слуг может увидеть их в таком компрометирующем положении. Солнечный свет, игравший на белом снегу, искрился всеми цветами радуги до боли в глазах. Чимин невольно прищурился и прикрыл их ладонью. Улучив момент, пока омега потерял бдительность, герцог снова оставил на губах короткий поцелуй. Уже через несколько часов и это станет для альфы роскошью. — Пройдет немного времени, и вы сможете путешествовать вместе со мной, — улыбнулся герцог, ведя Чимина за собой. Притоптанный кем-то снег поскрипывал под сапогами герцога, а ботиночки Чимина оставляли смешные ямки от каблучков, вторя писком обреченных на смерть белых хлопьев. Пак спешил за герцогом, стараясь не отставать, а едва не поскользнувшись на крутом повороте, он тут же оказался в сильных объятиях герцога. — Будьте осторожнее, дитя мое, — мягко, но с отцовским укором сказал герцог. — Вы можете навредить себе, а я не хочу оставлять вас здесь, если вы заболеете. — Я буду слушаться, — застенчиво сказал Чимин. Ему жутко льстило то, как герцог оставался внимателен к мелочам. После ночей в лондонском доме он ничуть не потерял к Чимину интереса, как судачили противные тетки в даунтауне о богатых господах, что совращают наивных служанок. Наоборот, Пак с каждым днем чувствовал все большую заботу и нарастающее внимание со стороны альфы. Такая мелочь, как неосторожный шаг, не осталась незамеченной. — Я не подведу Вас, Ваша Светлость, — закивал омега головой. — Можете за меня не беспокоиться. Чимин решился поднять голову и встретился со странным взглядом, полным переживания и тревоги. Или ему показалось? — Хорошо, — оставаясь серьезным, согласился альфа. — Мне придется поверить вам на слово. — А мне придется сдержать свое слово, чтобы Вы ни о чем не беспокоились в дороге и поскорее вернулись в Рамсден, — произнес Чимин и добавил несмело: — И я буду думать о вас каждый раз перед сном, чтобы вы тоже не волновались. Прошептал так, что едва услышал собственный голос. — Благодарю, своим обещанием вы окажете мне честь и сделаете мой отъезд чуть менее трудным, — Чонгук остановился под деревом и решил дальше не идти. Тропинка заснежилась, и Чимин совершенно точно набрал бы снега в ботиночки. — Почему он такой трудный, ведь вы сказали, что это ваши обязанности уже много лет? — Из-за вас. Мне трудно покинуть этот дом, потому что вы здесь. Хотели еще раз это услышать? — Да… — полностью покрылся румянцем Чимин, сам удивляясь своей смелости. — Вы умело пользуетесь невинным флиртом, дитя мое, заставляя меня все это время переживать об этом. — Я не владею искусством флирта, Ваша Светлость, — признался омега. — Но мной овладевают чувства, которым я не могу противостоять, поэтому я так откровенен. В ваших объятиях я нашел нечто большее, чем утешение… — Вы не станете облегчать мне задачу, птичка. Покинуть вас неимоверно сложно, и вы искушаете меня на безумство, — предупредительно зарычал Чонгук. Он наклонился ниже, зарываясь в волосы Чимина, и замер, вдыхая фиалковый запах. Если сейчас омега попросит его остаться, он сделает это, и катись они к дьяволу все неотложные дела. — Я не настроен быть благоразумным, — прошептал Чимин в ответ, обвивая шею герцога руками. Его холодные от мороза пальцы вмиг согрелись на горячем теле. — Мне нравится провоцировать и терять разум вместе с вами. — Вы невозможны… Чонгук был совершенно уверен в том, что Чимин слабо понимал суть своих слов. Он открывался ему неожиданно смело, как никогда до этого, сводя с ума слишком прозрачными намеками, но тут же прятался в свою ракушку, как только омежье нутро приказывало ему прикусить язычок. — Даже морозным утром вы умеете жечь своими словами, моя птичка. Чонгук наклонился к Чимину, чтобы поцеловать его снова, и незаметно дернул рукой ветку дерева. Крупные хлопья снега посыпались им на голову, укрывая белым кружевом волосы и плечи. Чимин смешно сморщил нос от холода и рассмеялся, заставив герцога в очередной раз улыбнуться. Они постояли в объятиях друг друга еще некоторое время, после чего герцог проводил его в дом и сел в карету. Время неумолимо бежало вперед.

***

— А сегодня мы пойдем гулять? Генри постоянно отвлекался от книги, жадно посматривая в окно. Зимнее солнце лениво пробивалось сквозь сизые облака, окрашивая снежные сугробы в нежные розоватые оттенки. Огромная заснеженная лужайка перед домом манила белой девственной гладью, которую портили лишь птицы, выставляя своими крошечными лапками едва заметные крестики на снегу. А все потому, что новый 1839 год начался со снегопада, которого Британия не видывала давно. Работники Рамсдена не успевали расчищать подъездные дороги к Оксфордширу, и хотя Его Светлости не было дома, герцогиня не переставали вести светскую жизнь. Оправившись немного от болезни, она продолжила принимать подруг, что наносили визиты и сплетничали о светской жизни. Через несколько недель должен был начаться новый сезон. — Пойдем, — сдался Чимин, глядя на отблески в глазах Генри. Ему нельзя было отказать. — Как только вы, молодой господин, узнаете окончание этой книги, — тут же поставил условие Пак. — Это много, — недовольно сведя брови, заныл мальчик. — До конца книги еще… восемнадцать страниц. Молодой господин без труда сосчитал оставшиеся страницы, и Чимин остался доволен. В его возрасте отнимать и складывать в уме могли далеко не все дети. Пусть и числа здесь невелики, но делать это быстро с переходом через десяток это достойно похвалы. И если быть до конца откровенным, не каждый аристократ, достигший преклонного возраста, считал науки нужными знаниями. Некоторые из них нанимали помощников, потому что сами не справлялись с цифрами. Чонгук действительно озаботился тем, чтобы дать сыну должное образование. — Значит, я беру с вас обещание дочитать ее до конца дня, — схитрил омега, чтобы убить двух зайцев: разрешить Генри прогулку и в то же время дочитать книгу. Мальчик кивнул с самым серьезным видом, принимая вызов своего гувернера. — Отец учил меня держать слово, — с гордостью произнес Генри. В его голосе слышался типичный аристократический пафос, и омега улыбнулся: воспитание герцога накладывало отпечатки на его пусть и неродном сыне. — Я дочитаю. — Тогда, бегом одеваться, — Чимин с громким хлопком закрыл книгу, и Генри тут же словно ветром сдуло. Он любил гулять, увлекаясь природой и естественными науками гораздо больше скучного чтения. Пак отложил книгу, закутался в шаль и подошел к окну. Вглядываясь в дорогу, он ждал карету герцога каждый день, но тот все никак не возвращался. Прошло почти три недели, и последующее ожидание тянулось дольше предыдущего. Иногда Чимину казалось, что время совершенно остановилось, а он сам сходит с ума и все, что было — лишь плод его фантазии. Сладкий сон, от которого он никак не может проснуться. В такие моменты омега трогал метку на шее, что уже покрылась нежной кожей, а потом старательно прикрывал ее воротником, как нечто более ценное, чем официальные записи о браке в церковных книгах. Его Бог лично поставил ему знак, что даже Дьявол смиренно преклонил колени. Метка принадлежности тому, кому Пак отдал свою невинность, прожигала его так глубоко, что доставала до сердца. Вот и сейчас оно разнылось вместе со шрамом. Чимину пришлось до красноты потереть шею, чтобы унять неприятные ощущения. Разлука с истинным давалась непросто. — Я готов, — Генри прервал его раздумья и появился в гостиной через пять минут, полностью одетый на прогулку. Пак научил его делать многое самостоятельно, чем мальчишка очень гордился. Гувернеру осталось только проверить, чтобы под пальто теплая жилетка и рубашка. — Вы большой молодец, — Чимин поправил одежду мальчика и снял с вешалки свое пальто. — Теперь можно идти. — Ты обещал научить меня делать снежного ангела, — вопил Генри, вприпрыжку одолевая расстояние до дверей. — Будем ведь, правда? Пак ничего не сказал, только открыл дверь, выпуская нетерпеливого ребенка на улицу. Не хватало, чтобы он своими криками снова довел до мигрени Ее Светлость. Снег задорно поскрипывал под ногами, а пушистые сугробы и так и манили зарыться в них. Генри не сдержался и прыгнул в первый попавшийся, окунувшись по колено в снег. Счастливый смех заполонил лужайку, когда ветер принес с дерева белые хлопья, что попали на Чимина. Его темное пальто резко контрастировало со снежинками, искрящимися на солнце. — Чимин! — крикнул Генри, меряя шагами сугробы и пытаясь найти тот, где глубже. Сугроб с пышной шапкой попался как нельзя кстати, и захватив в ладоши снег, Генри высыпал его прямо на Чимина. — Ты стал снежным человеком! — заливался мальчишка, когда пальто омеги стало еще более белым. Пак остановился и притворно тяжело вздохнул, отряхивая волосы и одежду от снега. — Ах, юный господин Генри, вы победили меня. Теперь мне не остается ничего, кроме как признать ваше превосходство в зимних баталиях, — с притворным пафосом проговорил он. Генри захихикал и схватил еще горсть снега, но тут же почувствовал, как в спину ему прилетел мягкий снежок. Чимин совсем недавно был таким же беззаботным ребенком, он еще помнил приятную мягкость серого снега в руках, грязного из-за сажи заводов неподалеку, и то самое ощущение, когда плотно смятый комок ловко попадал в противника. — Ты посмел напасть на меня? Защищайся, Чимин, я тебе отомщу, — заверещал мальчишка, метнув ответный снежок. Он точно попал в Чимина, что вызвало новую волну радости у ребенка. — Прошу вас, юный господин, переговоры, я не выдержу такой атаки, — сам заливисто засмеялся омега. — Никакой пощады! — снова запустил снежок мальчик. — Ах так, тогда берегитесь! Генри, не подозревая, что гувернер ему поддается, с каждой новой победой становился еще чуть более счастливым. Они возились во дворе несколько часов, совсем позабыв про время. Снег летел во все стороны, а смех мальчика эхом разносился по заснеженному саду. В какой-то момент Генри запыхался и упал в сугроб, раскинув руки. — Смотри, Чимин! Я — ангел! — крикнул он и начал медленно двигать руками и ногами в стороны. Розовые щеки мальчика казались ярким пятном на белом полотне снега, его глаза сверкали отражением неба, а изо рта клубилось облако пара. — Снежный ангел и его верный хранитель, — мечтательно произнес омега, любуясь счастливым ребенком и согревая руки дыханием. — Знаете, Генри, в моем детстве мы тоже делали таких ангелов, — вдруг захотел поделиться Чимин своим воспоминанием. — Тогда я мечтал, что они смогут взлететь на небо и рассказать моей маме, как я по ней скучаю. Воспоминания опечалили омегу в один миг. Слова застревали в горе. В глазах скопились слезы. — А я думаю, они могут, — уверенно заявил Генри. — Просто нужно верить, что твоя мама смотрит оттуда за тобой, — мальчик ткнул пальцем в небо, заставляя и Чимина протянуть руку вверх. — Попробуй. Помаши маме, и она тебя увидит. Мальчик, не знающий горя потерь, не замечал грусти своего гувернера. Когда ангелы были готовы, непоседливый Генри вскочил и потянул омегу за руку. — Давайте построим крепость! Настоящую, с башнями! — он светился от восторга, а Пак удивился фантазии и предприимчивости ребенка. В его воображении тут же оживали герои и события всех книг, что они читали, хотя раньше с Генри никто так не возился во дворе. Леди Элизабет предпочитала держать ребенка в доме, как комнатное растение, и лишь изредка герцог Лейнстер, по рассказам мальчика, играл с ним в саду. — С удовольствием. Но на этот раз, юный господин, крепость будет неприступной — ни один снежок не попадет внутрь! — с улыбкой ответил Чимин. Они начали катать большие снежные шары для основания, обсуждая, как сделать башни крепче. Иногда гувернер подсмеивался над мальчиком, когда тот пытался сдвинуть особенно тяжелый ком, и помогал ему, незаметно подталкивая с другой стороны. Когда крепость была готова, Генри с гордостью взобрался на ее вершину. — Теперь ни одно снежное чудовище нам не страшно! — крикнул он, вскинув палку, изображая меч. — Я буду защищать Чимина. — Весьма признателен вам, благородный рыцарь, — усмехнулся Чимин и с уважением поклонился. В голове промелькнула мысль, что леди Грымза вполне бы сыграла роль этого чудовища, но Пак тут же прогнал ее от себя. Осуждать герцогиню не хотелось хотя бы из уважения к Генри. Чимин знал, что этот день останется в памяти мальчика надолго, как и в его собственной — теплый, несмотря на морозный воздух и сугробы, и наполненный предвкушением встречи с тем, кого Пак ждал больше всего. Едва соблазнив малыша чаем с пирожными, гувернеру удалось вернуть наследника в Рамсден. Довольный, с раскрасневшимися щеками и намокшими волосами, Генри болтал за столом ногами, уминая обед с таким аппетитом, как не ел уже давно. Он не переставал болтать о Чимине и о снеге, о том, какой прочной получилась крепость, и какими красивыми были снежные ангелы. Казалось, в мальчике проснулся настоящий азарт, когда он стал представлять, насколько высокую башню они построят к крепости завтра, когда снова пойдут гулять. Пак, испытывая жуткую неловкость, молил только о том, чтобы в столовой не появилась герцогиня. — Молодой господин такой довольный, — шепнула Джен Чимину очевидные вещи, пока гувернер неусыпно следил за своим подопечным и его манерами поведения за столом. — Не видела нашего Генри таким радостным с момента возвращения Его Светлости в Рамсден. Чимин покраснел, вспоминая тот день. Приезжать сюда было жутко неловко. — Сколько уже нет господина Лейнстера? Недели две? — спросила кухарка. “Восемнадцать дней”, — чуть не сболтнул Чимин, считавший каждый день отсутствия герцога в доме. — Да, наверное, — буркнул омега вместо этого, чтобы не раскрывать свою излишнюю заинтересованность персоной хозяина. Джен, грустно вздохнув, ушла на кухню, оставляя Чимина и Генри одних. Ощущение покинутости отразилось и на ней, потому что оставаться в доме с леди Элизабет слуги боялись. И даже Джен, зная, что на ней держится вся кухня в доме, подспудно понимала: в моменты ярости хозяйка вышвырнет в секунду любого, кто попадется под горячую руку. — Вы обещали мне дочитать, — напомнил гувернер Генри, отвлекаясь от мыслей о Чонгуке. Закончить начатую книгу не удалось. К вечеру Генри стал капризничать. Раньше обычного захотел спать, отказался от привычного чая с любимым вареньем, а ночь для Чимина прошла ужасно — мальчик хныкал во сне, не отпуская руку омеги, часто просыпался и снова проваливался в некрепкий сон, будто чья-то невидимая рука постоянно тормошила его, не давая нормально поспать. Утром у Генри начался жар, дыхание стало тяжелым, хриплым. Пак потрогал мокрый лоб, ужаснувшись тому, насколько горячим он был. Алые щечки ребенка так же пылали, и он отказывался просыпаться, продолжая хныкать во сне. Чимина охватила паника. Вчерашняя прогулка и валяние в снегу стали роковыми.

***

— Почему Генри не спустился к завтраку? — на пороге стояла леди Элизабет. С хищным блеском в глазах она окинула комнату, выцепив из полумрака Чимина взглядом разъяренной тигрицы. Металлический голос герцогини прокатился по комнате раскатами грома. Чимин дернулся от неожиданности, не зная, что сказать. От бессонной ночи мальчик так сильно измучился, что заснул только к утру, да и сам гувернер почти не сомкнул глаз. Организм наследника сдавался болезни, и Пак очень сильно испугался за его состояние. — Ему нездоровится, Ваша Светлость, — тихонько ответил гувернер. Чимин привстал с края кровати и поклонился в знак уважения. — Что значит нездоровится? — по-змеиному прошипела Элизабет. Она вошла в комнату, распахнула шторы, которые обеспечивали приятную темноту, и подошла к кровати сына. Перебирая во сне пересохшими от жара губами, малыш что-то бормотал во сне и сощурился. Дневной свет от окон действовал раздражающе. — Что с ним? — У него жар, Ваша Светлость, — пояснил Чимин. — Возможно, он просто перемерз… — Просто перемерз?! — Элизабет подошла к Чимину и смерила его уничижительным взглядом. — Ты посмел просто спать рядом с ним вместо того, чтобы сообщить мне об этом? — произнесла еще громче, словно Чимин нуждался в этом. — Ваша Светлость, я наблюдал за состоянием юного господина и планировал утром попросить вас известить об этом врача, чтобы он приготовил лекарства от простуды. Слушать дальше Элизабет не стала. — Простуды? — она тряхнула Чимина за плечи, больно вцепившись руками в тело. — Позволил ему простудиться, ты, щенок! А если мой сын из-за тебя умрет? На мгновение Чимину показалось, что Элизабет заботил не столько сам Генри, сколько то, что он был единственной ниточкой, связывающей ее с герцогом. Слова “мой сын” прозвучали нарочито-манипулятивно. В кои-то веки Ее Светлость вспомнила, что у нее есть ребенок. — Ваша Светлость, вы разбудите господина Генри, — омега понимал насколько непозволительно это звучало, но тревога за ребенка оказалась в нем превыше всего. — Ему необходим покой, чтобы выздороветь. — Мерзкое отродье! — зашипела герцогиня, уставившись на Чимина. — Это мне необходим покой. Такие, как ты, сводят всех с ума. Ты довел Генри до простуды и смеешь быть таким дерзким. Пошел вон! Она тряхнула Чимина за плечо так, что омега едва не упал на пол. Бессонная ночь лишила его сил, глаза слипались, а ноги плохо держали слабое тело. Надежда на то, что Чимина кто-то сменит, чтобы посидеть с мальчиком, тут же улетучилась. — Ваша Светлость, прошу… — Закрой свой поганый рот! — продолжала верещать она. — Никто не смеет вести себя так в моем доме, тем более, грязный слуга. Ты довел до болезни моего сына. Пытался его убить? — Господи, нет! — побледнел омега. — Мы всего лишь играли в снегу, — виновато пробормотал он, наивно думая, что такие мелочи герцогиню действительно интересовали. — Господин Генри был так счастлив. Он хотел еще играть и… — Обвиняешь ребенка? Хочешь сказать, он сам во всем виноват? — Нет… это не так. Послушайте, Ваша Светл… Пак не успел договорить, как почувствовал острую боль в челюсти, а следом и грохот металла. Открыв глаза, которые он сощурил инстинктивно, Пак понял, что герцогиня ударила его подсвечником. — За что вы… — хотел прокричать он, едва сдерживая слезы от несправедливости. — Ты — грязное животное! — шипела герцогиня, с чувством своего превосходства глядя на разбитую губу омеги. — Я изуродую тебя до неузнаваемости и отправлю гнить в тюрьму. — Госпожа… — плакал Чимин от бессилия, понимая, что никто не посмеет остановить ее, если Элизабет воплотить свою угрозу в жизнь. Никому не нужна справедливость в отношении простого гувернера. — Я не желаю смерти юному господину. Его простуда пройдет. Я просто хотел… — Хотел? Ты? У таких, как ты, нет права на желания. Ты можешь только подчиняться, — схватила она омегу за волосы, с силой потянув его голову вниз. В коридоре послышались звуки чьих-то шагов. В комнату постучали, и вошел Менсон. — Ваша Светлость, вы просили сообщить, когда маркиза Блеквуд прибудет в Рамсден, — чинно произнес старик и склонил голову, не решаясь зайти в комнату. — Вот я и соо… — Довольно! Менсон не привык иметь дела с герцогиней. Будучи личным слугой Его Светлости, он крайне редко контактировал с Элизабет, предпочитая узнавать о ней из сплетен слуг. А после услышанного и вовсе сторонился, но сейчас его попросили передать о приезде, и Менсон не думал, что это даже эта новость вызовет такую бурную реакцию. — Разрешите откланяться, — попятился старик в коридор и прикрыл дверь. Чимин так и застыл, закрыв рукой лицо, и ощутив, как по ладони стекает струйка крови из уголка лопнувшей губы. Щека онемела от боли. Казалось он ослеп на один глаз, который заволокло кровавой пеленой, настолько сильным был удар. Разъяренная герцогиня сильнее сдавила его волосы костлявыми пальцами и потащила за собой. Пак не понимал, чувствует ли он боль или наоборот оцепенение. Впервые ему было настолько страшно. — Позвольте мне одеться, — пропищал Чимин. Он снял верхнее платье на ночь и оставался лишь в нижнем, служившем ему ночной рубашкой. — Ваша Светлость… Умолять бесполезно. Босого слугу герцогиня поволокла по холодным коридорам, а омега едва поспевал за ней, быстро-быстро перебирая ногами, чтобы не запутаться и позорно не растянуться на лестнице. — Джен! — прокричала Элизабет, поравнявшись с кухней. Она выпустила из хватки волосы омеги, толкнув его на пол. — Да, Ваша Светлость, — кухарка тут же показалась в коридоре. Она непонимающе уставилась на заплаканного Чимина и метавшую молнии хозяйку. — Чем я могу помочь Вам? — Вызови для Генри лекаря. Ему нездоровится. И выполняй все, что скажет господин Сноу. Знакомое имя заставило Чимина встрепенуться. Если сюда приедет доктор Джон, который осматривал его в лондонском доме, то он совершенно точно вылечит Генри, но как же стыдно будет смотреть ему в глаза, если Пак появится перед важным господином в таком виде… — Слушаюсь, — закивала Джен. — Сейчас же скажу, чтобы послали карету в Лондон. — И пошевеливайся! — все больше распалялась герцогиня. — Боже, за что мне все это? Мой бедный сын! В Элизабет на мгновение проснулась идеальная мать, но ее порыв исчез сразу же, как исчезла из поля зрения Джен. Спектакль для прислуги окончился. Элизабет продолжила идти по коридору, больно стискивая запястье омеги. — Поднимись, безмозглая деревенщина! — все больше распалялась герцогиня. В ее глазах сверкал садистский блеск. — Куда вы меня тащите? — упирался Чимин, понимая, что леди Грымза сходит с ума в своем гневе. — За все поплатишься, — с предвкушением обещала она. За пару широких шагов герцогиня пересекла коридор, обеденный зал и вошла в малую столовую. Ею мало кто пользовался, тут в основном пил чай господин Лейнстер, желая побыть в одиночестве и почитать утренние газеты, поэтому Пак слабо понимал, что ему здесь делать. И это уж точно не “его место”. Швырнув омегу к стенке, Элизабет раскрыла тяжелые шторы и впустила в комнату естественный дневной свет. Столовая выходила во внутренний двор, поэтому от глади белого снега, еще нетоптаного ни человеком, ни животным, слепило глаза еще сильнее. Чимин болезненно сощурился, глядя на Грымзу. Картинка в глазах расплывалась от слез, а голова раскалывалась от боли. Чимин попытался сфокусировать взгляд, но зрение подводило, а вот уши наполнились звуками. В другом конце гостиной послышался шум — слуги готовились встречать маркизу Блеквуд. Элизабет распахнула двери, обдав комнату морозным воздухом, подошла к Чимину и, ничего не объясняя, вытолкнула того в снег. Пак, как мешок с зерном, вывалился прямо в сугроб, поскользнувшись на первой же ступеньке, и больно ударил колено. Содранная кожа тут же начала печь, а на белом тонком шелке расползлось красное пятно. Лицо неприятно кололо от снега, он набился всюду: в нос, в рот, казалось, даже в уши и глаза — так больно и холодно стало сразу во всем теле. Вцепившись руками в ледяной снег, гувернер едва нашел в себе силы встать. Он обернулся и уставился на герцогиню. — Если сдвинешься хоть на шаг, я прикажу раздеть тебя догола и выпороть плетьми у всех на глазах, — крикнула Элизабет. Ее голос был таким довольным, будто она получила в наследство десять таких Рамсденов. — Стой, пока я не разрешу тебе шевелиться. — Ваша Светлость, пожалуйста… — плакал дрожащий от обжигающего холода Чимин. — Ещё слово… — разорвала она рубашку на плече омеги, — и я выжгу тут позорное клеймо, чтобы каждый, кому ты когда-нибудь покажешь свое продажное тело, видел на тебе тавро, как на грязной скотине… Оголив плечо омеги, Элизабет хотела рвануть ткань ниже и обнажить тощую грудь простолюдина, что смел смотреть на нее без должного раболепства, даже будучи униженным, но рука герцогини замерла с зажатой в пальцах тканью. Лицо исказила гримаса настолько неистовой злобы, что сравнима с безумством. На ключице омеги расцветала свежая метка. Не укус с рваными краями хозяина, присвоившего себе омегу, не клеймо, что мог бы оставить грубый любовник в порыве похоти какой-нибудь портовой девке. Это знак принадлежности. Чистой любви альфы, что пометил омегу как своего. Такая метка защищает, делает омегу неприкосновенным для других альф. Она особенная. Бесценная. Ахнув в неприкрытом завистью изумлении, Элизабет отшатнулась. Дрожащий Чимин в непонимании замер. Неподдельные эмоции герцогини ввели его в состояние транса. Загнанного оголодавшим хищником зверька. ― Нет… — обреченно прошептала Элизабет побледневшими губами. — Он не мог... Только не с тобой. — Гер... Герцогиня? — хрипел омега, едва не лишаясь сознания от страха. Никогда он не видел такой злости, исходившей от Грымзы. — Это мое, — шептала Элизабет в приступе безумства. — Ты украл. Омега перестал дышать, когда ногти герцогини впились в его плечо, протыкая нежную кожу. Женщина смотрела на затянувшиеся рубцы укуса, пожирая этот участок тела взглядом. Сделала несколько глубоких вздохов, на миг прикрывая глаза, чтобы обуздать эмоции, и Чимин молился, чтобы у нее это получилось. — Пожалуйста... Ваша Светлость... Размахнувшись совсем неизящно, а со всей имеющейся у неё силой, Элизабет наотмашь ударила омегу по лицу, стараясь попасть туда, где уже расцвел алый кровоподтек. Вкус железа наполнил рот Чимина, а кровь уже стекала по подбородку. — Ублюдок, — уже более осознанно, но все еще со звенящим в голосе презрением зашипела герцогиня. — Ты соблазнил его? Как? Как такая шлюха смогла это сделать? — Я не... Еще один удар заставил Чимина откинуть голову и простонать от боли. — Считаешь себя особенным для него? Думаешь, он впился в твою шею зубами, потому что что-то чувствует? Нет. Он просто имел тебя, как животное, и не сдержал инстинкта. Ты — ничто. Даже с его меткой ты все еще пустое место. Произнося эти слова с напускным холодом, герцогиня не смогла скрыть увлажнившихся от бессильной ярости глаз и ладоней, со следами-овалами от ногтей и туго сжатых кулаков. Этот щенок видел ее унижение. Никто не вправе видеть ее такой. — Ты знаешь, что, замерзая насмерть, человек перестает чувствовать холод? Наоборот... Ему кажется он горит, как в адском котле, — тянула она на губы ядовитую улыбку. — Сейчас ты почувствуешь жар больше, чем в объятиях моего мужа, — и уже уходя добавила. — А я буду смотреть, как подыхает его очередная шлюха. Чимин потянулся к сорочке и закрыл ею метку. Омега был способен лишь всхлипывать и в немом ужасе открывать рот, глядя в остекленевшие глаза женщины, что находилась почти в экстазе от ощущения своей власти и унижения того, кого она ненавидела всем сердцем. Омега плохо соображал, потому что не мог поверить в то, что его выкинули на мороз, как собачонку, нагадившую в доме. Человек не может так поступать с человеком. Или Чимин не человек? Уставившись глазами, полными слез на герцогиню, Пак пронаблюдал за тем, как она закрыла двери. Шанс сойти с этого места и ослушаться ее стал совсем мизерным, потому что леди Элизабет села в кресло, расправила юбку платья и, обернувшись, раскинула руки. Вошедшая в комнату Катрина Блеквуд наклонилась к подруге, и женщины обнялись, тепло приветствуя друг друга. Омега стоял, выпрямив спину, и смотрел на госпожу. Ветер лизал его оголившуюся в разорванном платье кожу, мороз уколами пронзал ноги, которые он уже почти перестал чувствовать. Пушистый с виду снег превратился в битое стекло, вонзаясь острыми краешками в стопы Чимина. Пак побледнел, он сжал пальцы в кулак и чувствовал себя сломанной куклой, потому что сознание разрывало болью, пронзающей тело с ног до головы. Рубашка промокла от снега и липла к коже, покрываясь тонкой коркой льда. Омега чувствовал себя голым, а чувство стыда и унижения еще больше обнажало не только тело, но и душу. Будто его, человека, вывернули наизнанку, а все вокруг ходили и рассматривали, как зверушку- диковинку в бродячем цирке. И это чувство возникло неспроста — леди Катрина уставилась на Чимина из окон малой столовой. — Присаживайся, дорогая, — приторно-сладко произнесла Элизабет, не придавая значения происходящему за на улице. — Это же тот гувернер, — Катрина ткнула пальцем в сторону Чимина, с интересом разглядывая омегу. В ее голосе не звучало и намека на сочувствие. — Да, — довольно подтвердила Грымза. — Это гувернер Генри. — За что ты с ним так? — Катрина деланно возмутилась, но в ее голосе не было искренности. Скорее — желание узнать, в чем же провинился мальчишка, если он получил такое наказание. — У Генри жар. Он заболел. Из-за него, — пренебрежительно поджав губы, словно испачкавшись об что-то, произнесла Ее Светлость. — Вчерашняя прогулка обернулась ужасными последствиями. — Но ты не боишься, что герцог… — Катрина произнесла фразу слишком поспешно, поняв, что герцога Лейнстера лучше не впутывать. Реакция Элизабет последовала незамедлительно. Ее лицо вмиг стало серым, словно старушечьим, покрывшись морщинами. — Чонгук не покровительствует слугам. Они все одинаково заслуживают наказания за провинность, чему он сам меня и учил, — солгала герцогиня. — И пока его нет, я имею право распоряжаться слугами так, как захочу. Тем более, что у меня есть причина для этого наказания. Можешь поучиться у меня, как приструнить тех, кто заходит слишком далеко… ― Фи… ― брезгливо поджала губа Катрина. Неприступность Чимина, что гордо терпел наказание Ее Светлости и смотрел на нее с гордо поднятым взглядом, бесила Элизабет больше всего. Простолюдин бросивший вызов герцогине, побеждал даже здесь. — Но Лиззи, это слишком, — все же попыталась возразить Катрина. Она устроилась поудобнее, тоже расправила юбку, менее шикарную, чем у герцогини, конечно, но выставила вперед носки новеньких сапожек из мягкой телячьей кожи. — Где ты заказывала такую модель? Необычные, — Элизабет собиралась звучать равнодушно, чтобы не высказать излишнего любопытства, ведь все лучшее может принадлежать только ей, но жадно уставилась на обновку, потому что в последнее время она слишком мало внимания уделяла гардеробу. — Муж привозил мастера в прошлом месяце. — Неплохо, но в этом сезоне в моде будет танкетка. — Ты так думаешь? — Дорогая моя, об этом уже знают в каждом обувном салоне. Герцогиня решила не замечать, как саркастично поднялись уголки губ гостьи. Они подруги, но это не мешало им соперничать в вопросах моды. — Не желаешь отведать чай? — оживилась герцогиня, не обращая внимания на Чимина. — Это новый сорт из Индии, который отправил Чонгуку его партнер в качестве благодарственного подарка. Говорят, он безумно редкий и обладает особыми свойствами, что придают свежести лицу, — не дожидаясь ответа, она подняла с подлокотника кресла колокольчик, чтобы вызвать слугу. — Ри! Поди сюда, негодник! В столовую на цыпочках вошел Ри. Он вежливо поклонился дамам, согнувшись пополам, чтобы почтить столь титулованную гостью. Медленно выпрямляясь, Ри невольно уставился перед собой. В его поле зрения попал вид за окном — сначала босые ноги, по щиколотки увязшие в снегу, затем ночная рубашка с кровавым пятном на колене, а потом и весь худой силуэт омеги. Ри боялся узнать человека, но понимал, что ошибки быть не могло — на морозе стоял именно гувернер Пак. Пошатнувшись, камерист уставился на Чимина. Их взгляды встретились лишь на мгновение, все остальное время он должен был уделить герцогине, чтобы не оказаться рядом с провинившимся. — Принеси тот индийский чай с пряностями и несколько кусочков сливового пирога, — приказала герцогиня. Ри мигом исчез, унося ноги из столовой. Он едва не упал, зацепившись за ковер на полу, но удержался, вцепившись пальцами в ручку двери. Отсюда хотелось сбежать, как из дурного сна. Ему нужно срочно что-то делать, чтобы спасти Чимина, но голова соображала плохо. Подбежав к кухне, прислуга увидел идущего по коридору Менсона и затащил мужчину внутрь помещения. — Да что с тобой, Ри? — испуганно проговорила Джен, глядя то на Менсона, то на прислугу. Камерист, бледный и испуганный, невнятно мычал и размахивал руками, показывая в стену. Ситуация не прояснилась, и Джен еще сильнее нахмурила брови. — Ты чего не в себе? Ри отчаянно размазывал по щекам слезы, что не переставали литься из глаз. Он достал блокнот, сделал запись, и ткнул ее Менсону и Джен. Чимина наказали. Хозяйка выгнала его на задний двор. — Не может быть, — охнула кухарка. — Чимин, наш славный мальчик. Он же такой хрупкий. Холод убьет его. Ри отчаянно закивал головой. Заламывая руки и смотря в потолок красными от слез глазами, японец не мог понять, каким богам молиться, чтобы этот ужас поскорее закончился. — Н-да, — почесал затылок Менсон. — Боюсь, тут мы бессильны. Голос мужчины дрожал. Он понимал, что без хозяина в доме они полностью беззащитны. И только волей судьбы оказалось так, что старики не интересуют герцогиню. А вот Чимин… Ри несогласно замотал головой. Вцепившись в расшитый фирменный камзол, он начал трясти Менсона за руку, будто у того есть хоть толика власти над герцогиней. — Ах, если бы Его Светлость был дома, — бесполезно запричитала Джен. — Он вряд ли вернется так скоро, — заметил Менсон. — Кажется, господин герцог собирался заехать в Хэмпшир. Эмма Кэнэвон недавно родила дитя. — Этого не хватало, — Джен всхлипнула. Она не могла сдержать слез, а Ри отчаянно топтался в углу кухни, не зная, как помочь Чимину. — Можно отправить туда кого-нибудь, — предложил Менсон, неуверенно пожимая плечами. Кажется, он и сам почти не верил в свою идею, но все же предложил: — Тэдди? — Он не успеет, — покачала головой Джен. — Дорога неблизкая. К тому же, пока печник болеет, Тэдди помогает ему. Если Его Светлости еще нет в Хэмпшире, мальчишка потеряет несколько дней впустую. — А если этим… — Менсон продолжал тереть затылок, вспоминая, что хотел сказать. — Теле… — Телеграфом? — подсказала Джен. Телеграф изобрели в позапрошлом году, но слуги им, конечно, не пользовались. Зато были наслышаны про изобретение, потому что к герцогу Лейнстеру приезжали важные господа из столицы, а сам хозяин живо интересовался тем, как работает эта штуковина. Джен и Менсон, чего уж греха таить, подслушивали под кабинетом, удивляясь тому, как можно быстро передать слова на далеком расстоянии. Они больше привыкли передавать весточку через знакомых, а те, кто умели писать, лишь иногда отправляли клочки бумаги своим родственникам в Лондон с оказией. Ри остановился, внимательно слушая прислугу. Его голова начала лихорадочно соображать. — Не знаю, сможем ли мы… Ри снова закивал головой и начал что-то писать в блокнот. У меня есть деньги, я откладывал жалование. Я попрошусь поехать с доктором Сноу в Лондон и там все сделаю. — Храни тебя Господь, мой мальчик, — вздохнула Джен и принялась делать чай для Ее Светлости. Это единственное, чем она могла себя занять, чтобы не думать о жестокости герцогини.

***

Чимин потерял счет времени, но совершенно точно не чашкам. Элизабет и Катрина пили третью чашку горячего чая. Ароматного и наверняка сладкого. Гувернер сглотнул слюну, а горло обдало ужасной болью, будто кто-то невидимый изнутри раздирал его чем-то острым. С каждым разом глотать становилось все тяжелее, и даже дыхание стало раздаваться хрипом в груди, но хотя бы там омега ощущал, что еще жив. Потому что ног ниже колена не чувствовал совсем. Он покачнулся, едва не упав, теряя сознание. Перед глазами уже плыла пелена, а силы почти покинули измученное тело. Снег, что ранее больно впивался в стопы колючими иголками, теперь больше не приносил дискомфорта. В голове стоял шум, уши заложило от завывания ветра, что не вовремя поднялся на заднем дворе. Пушистые снежинки, кружащиеся в воздухе, залетали под ночную рубашку, холодили его тело, больно били в лицо сотнями маленьких кинжалов, попадая по нежной коже. Ничего из этого Пака уже не волновало. Лишь один вопрос: сколько еще чашек чая выпьет Ее Светлость, чтобы насладиться не чаем, а кровавым зрелищем за окном? Чимину казалось, Элизабет получала от последнего даже больше удовольствия, нежели от напитка. Растерянный и уничтоженный, Чимин стоял будто выброшенный из самого себя. Словно его тело отделилось от души. Душа хотела сбежать отсюда, но тело отчаянно держало ее на месте, заставляя умирать вместе с ним. Мороз не сдавался. Он словно склеил стопы с землей, и в тот момент, когда Пак решил нарушить приказ герцогини и сдвинуться с места, чтобы схватиться за последний шанс спастись, ноги подвели. Колени подломились, не выдержав. Он попытался сделать шаг, но, только дернувшись всем телом, упал в снег. Упал беззвучно, как падают уставшие птицы. Легко. И замертво. Холод окутал все тело, заставляя промерзать до костей в считанные мгновения. Пак поднял глаза на синее небо. Неподвижное, чужое, но чистое-чистое и по-зимнему яркое, оно слепило глаза. Мысли в голове текли неповоротливо и вязко. Пробивались в сознание тяжело, словно весенняя в замерзшем ручье. Огромные хлопья больно впивались, мешая ему попрощаться с этим миром. Он вспомнил слова Генри про маму. Ему бы не хотелось, что Айрис с небес видела, как позорно заканчивает жизнь ее сын. Сил держаться больше не оставалось. Снег больше не казался холодным. Раскинув руки, Чимин хотел обнять землю. Холодная и молчаливая, она теперь прижимала его к себе почти ласково, заменяя мать. “Вы скоро встретитесь на небесах”, — обнадеживающе шептал в голове неизвестный голос, когда Чимин подумал про Айрис, чье лицо размытыми линиями всплывало в ненадежной памяти. От предвкушения встречи становилось легче. Умереть хотелось скорее. Он мог бы улыбнуться маме в небо и сказать, что уже идет к ней, но остывшие губы не слушались, а язык не шевелился. Каждый вдох резал легкие стеклянным воздухом и отнимал крошечные порции жизни. Морозный зимний ветер трепал его тело, как угасающий огонек свечи. Продолжать бороться за жизнь гувернер не хотел. Чимин прищурил свинцовые веки, и мир сузился до небольшого пятнышка. Оно то загоралось в его голове голубыми всполохами света, то укрывало сознание непроглядной тьмой. Свет уходил постепенно, тьма все больше забирала права. Что-то внутри отпустило, сдалось. Последней покинула остывшее тело надежда. — Перейдем в гостиную поближе к камину? — предложил Элизабет, глядя на то, как Чимин упал в снег. — Дальше уже неинтересно. — Элизабет, — пробормотала Катрина, глядя на неподвижно лежащее в снегу тело. — Ты разве не пригласишь врача? Элизабет ничего не сказала, только махнула подолом юбки, проявляя крайнее раздражение. В глубине души она понимала, что Катрина права. Господа должны следить за здоровьем свой прислуги, а если в Рамсдене умрет гувернер, то новость разнесется по всей окраине. В преддверии будущего сезона, когда Элизабет обязана устроить бал-реванш и восстановить свою репутацию, смерть гувернера ей не с руки. — Позовите ветеринара с конюшни, — сквозь зубы процедила Элизабет, проходя мимо Менсона. — И доложите, когда прибудет доктор Сноу, я сама его встречу.