Отголоски

Пасть Вхагар распахивается над ним, обдавая жаром. Люцерис тянет за поводья, давится обжигающе-горячим воздухом и собственным криком, приказывая своему дракону. Но Арракс лишь испуганно рычит, извиваясь под ним. И Люцерис просыпается. Его одежда изодрана, тело усыпано рваными кривыми ссадинами и ранами, но боли нет. Люцерис давит на кровоточащий порез на руке, но его пальцы не обагряет свежая кровь. Он поднимается с земли, осматривается. Зрение возвращается медленно, но уже угадываются очертания раскидистых древних деревьев — богороща, где Люцерис часто бывал в детстве с родителями и братьями. “Но столицу же узурпировал Эйгон?” — испугавшись, думает он, ища затуманенным взглядом того, кто мог бы принести его сюда. Эймонда. “И чего он добивается этим? Если хочет угрожать матери моей жизнью, то почему я здесь, а не в темнице?” — раздраженно поморщившись, Люцерис прищуривается, пытаясь разглядеть меж белесых ветвей темную фигуру Эймонда. — Должна была быть королева, да, мальчик? Боги будто много раз говорились мне об этим, но ни я, ни лорды не слушали их. Когда я отказался от неё, ушла моя прекрасная Дейенерис. Потом Эймон. Следом и Бейлон. Я должен был понять... Если не Дейенерис, то Рейнис... — Люцерис никогда не слышал этот голос. — Кто здесь? — он оборачивается, и, прищурившись сильнее, может разглядеть вдалеке размытый силуэт мужчины, худощавого и сгорбленного. — Я лишь хотел избежать войны. Никто не мог помыслить, что все станет так. Больше всего я боялся увидеть, как Таргариены вновь убивают Таргариенов, и их драконы снова вгрызаются друг другу в глотки. Но сам привел свою страну к этому. Всё это моя вина. Силуэт становится четче, и Люцерис уже может разглядеть мелкие детали: черные облачения незнакомца оказываются королевскими одеждами, украшенными едва заметной алой вышивкой; его длинные густые волосы давно посеребрила седина, но таргариенское белое золото еще виднеется в некоторых прядях. — Так ты же... — Люцерис замолкает, поймав на себе задумчивый, чуть изумленный взгляд незнакомца. — Так ты видишь меня, мальчик? Многие Таргариены уходили в небытие, задержавшись здесь лишь на мгновение. Я давно забыл, когда кто-то оставался здесь, сохранив себя. — Ваше величество! — Люцерис склоняет голову. Но Джейхейрис лишь отмахивается от него: “оставь это, ты той же крови, что и я, да и я тебе не король — мертвец не может править теми, кто рожден после его смерти”. Изумленный Люцерис приближается к нему, протягивает руку, и его ладонь скользит по королевской одежде Джейхейриса. — Я не понимаю... — шепчет он, говоря с самим собой. Джейхейрис, хмыкнув, ухыляется невольно: — Но так далеко заходить тоже не стоит. — Я не понимаю, — повторяет Люцерис уже громче, обращается к Джейхейрису: — Если я вижу мертвеца, значит, что я и сам мертв? Где же я сейчас нахожусь? — Да, ты погиб. Я сожалею. Но, что удивляет меня, твой разум еще чист. Я редко сталкиваюсь с теми, кто помнит себя. Многие, кто попадают сюда и остаются здесь, словно находятся в том моменте, когда они были искрене счастливы. Они не видят других, не помнят свою смерть, лишь проживают одни и те же дни раз за разом. Хуже, чем небытие. Попытайся сохранить себя. Люцерис вновь опускается на землю, обхватывает колени руками. Его трясет от ярости и обиды. “Эймонд, Эймонд, Эймонд!” — твердит внутренний голос. По щекам текут слезы, но он больше не может почувствовать их солоноватый вкус. — Он убил меня! Убил меня! — шепчет Люцерис, давясь слезами. — Убью его! Вернусь к жизни и убью! Джейхейрис садится рядом с ним. — Ты не сможешь ничего сделать живым, поэтому лучше отпусти свою ярость. Но ты можешь увидеть тех, кого потерял. Однако, боюсь, они не смогут тебя вспомнить. Люцерис вздрагивает, оборачивается на него: — Мой отец тоже здесь? — он вытирает рукавом слезы, но ткань, мокрая от морской воды, будто не касается кожи. И Люцерис раздраженно трет сильнее, но не чувствует боли.   Джейхейрис вздыхает. Его взгляд — печальный и задумчивый. — Смотря кого ты сам называешь своим отцом. — Лейнор Веларион! “История помнит имена, а не кровь. Я не бастард”, — твердит он самому себе. Но легкая тоска сквозит в его рассерженном взгляде. — Здесь только те, кто уже мертв, а сын Рейнис еще жив. И я не знаю, где он сейчас. Он давно уплыл в своё путешествие. Люцерис закусывает нижнюю губу, злится сильнее. Он твердит самому себе: “он не мог бросить нас, не мог поступить так”. Голос разума шепчет: “если бы он остался, ты был бы жив”. И Люцерис бьет кулаком по земле, вспоминая, как, будучи ребенком, не спал ночами, плакал и молил богов, чтоб те заботились об Лейноре. — Тогда где он был, когда Эймонд убил меня? — Люцерис тихо воет, не обращаясь к Джейхейрису, и тот стирает ему слезы тыльной стороной ладони. — А Визерис? Он здесь? — Ты можешь посмотреть на него, мальчик, но он тебя не вспомнит. Он уже давно потерял себя. — В голосе Джейхейриса тоска. — Вспомнит! Я заставлю его! Пусть он ответит мне, почему позволил мне умереть от руки его сына. Джейхейрис соглашается и ведет его в замок. Люцерис пытается ухватиться за кого-нибудь из мельтешащих поблизости слуг, но его рука проходит сквозь них. — Прошу, оставь это, ты мертв, — произносит Джейхейрис. Визерис не замечает происходящего вокруг. Он гуляет по коридорам замка вместе с красивой светловолосой девушкой. Люцерис видит её впервые, но узнает сразу. — Эймма! — окликивает он её Джейхейрис качает головой: — Да, но она не услышит тебя. Но Люцерис, бросив ему разражено “ей придется”, преграждает путь Визерису и Эймме и кричит: — Как ты можешь наслаждаться посмертием, когда они предали тебя и твою дочь?! И Визерис замирает. Его взгляд меняется, становится сперва изумленным, а после — печальным и тяжелым. Он тянет руку к Люцерису и опускает ладонь ему на щеку. — Почему ты...? — Визерис сглатывает. — Почему ты здесь? И Люцерис, улыбнувшись, бросается ему в объятья. Эймма обнимает его следом. — Алисента рассказывает всем, что ты отрекся перед смертью от своих слов. Он объявила королем Эйгона, — шепчет он. Визерис гладит его по мокрым волосам, его голос дрожит: — Что случилось с тобой? Это сделала Алисента? — Эймонд, — отвечает вместо Люцериса Джейхейрис. — Он мнит себя моим храбрым Бейлоном только потому что смог оседлать Вхагар. Он уверен, что подобные ему рождаются раз в столетие. И в этом он прав — чудовища, подобные Эймонду или Мейгору действительно редки среди Таргариенов. Люцерис ощущает, как от ярости и обиды начинает вновь биться мёртвое сердце. Эймонд. Его лицо вновь встает перед глазами, так косая ухмылка, пышущий безумием и ненавистью взгляд, сапфир в пустой глазнице. Люцерис вздрагивает. “Он отнял мою жизнь, я должен отнять его. Глаз за глаз, Эймонд? Нет. Дракон за дракона, жизнь за жизнь. И тогда, может быть, я позволю вырезать тебе мой глаз. Мертвецам он не нужны!” — думает Люцерис. Он жаждет вырвать Эймонду второй глаз, перегрызть ему горло, подобно  дракону, вонзить кинжал ему в плоть так много раз, чтоб тело Эймонда покрылось тем же числом кровоточащих рваных ран, что тот оставил Люцерису. Отомстить за Арракса. За мать. За себя. — Он вернулся? — Что ты хочешь сделать? — высвобождая его из объятий, встревоженно спрашивает Эймма. Джейхейрис лишь шепчет тихо: “да, он у себя”. И Люцерис отшатывается от Визериса и Эйммы. Люцерис бросается прочь. Он бежит по коридору, оставив позади Визериса, Эймму и Джейхейриса. Они смотря ему в след: двое с отчаянием и болью, и один с тоской и пониманием. Люцерис видит перед собой дверь в комнату Эймонда. И он проходит сквозь неё, не сумев схватиться за ручку. Эймонд лежит на своей постели в своих темных доспехах, и крутит в руке кинжал. Тот же, которым он прежде угрожал вырезать Люцерису глаз. Светлые волосы Эймонда растрепались по подушке, его повязка отброшена — валяется на полу в углу комнаты. — Убийца! — кричит Люцерис. Он садится рядом с Эймондом, — гнев оказывается сильнее страха и отвращения, — и пытается схватить его рукой за горло. Но ладонь проходит сквозь. Эймонд открывает глаза, и Люцерис словно ловит на себе взгляд его единственного глаза. Пустой и безумный. Но Эймонд не видит его. — Я не заслужил смерти! — Люцерис пытается разорвать пальцами старый шрам, но те вновь проходят сквозь. — Я ненавижу тебя. Я убью тебя. Люцерис бьет кулаком по подушке. И Эймонд смотрит затуманенным разочарованным взглядом куда-то сквозь него — прямо на него — и обводит подушечкой указательного пальца очертания своего шрама, шечет что-то на валлирийском, но Люцерис не знает значения тех слов. — Ненавижу тебя. Ненавижу, — повторяет из раза в раз Люцерис. — И буду ненавидеть целую вечность. Знай, теперь я буду всегда здесь, рядом с тобой. И я сделаю все, чтоб убить тебя. А, если не смогу, то дождусь в посмертии. Вновь попытавшись ударить Эймонда по лицу, Люцерис поднимается с его постели. Он снова слышит фразы на валирийском, обращенные к кому-то, но снова не может понять, что они значат. Лишь последнее предложение, произнесенное Эймондом, знакомо ему, и он сам повторяет его, глядя в единственный темно-фиолетовый глаз: — Будь ты проклят. Люцерис выходит из комнаты через стену, не сумев снова открыть дверь. Он слышит вдалеке рев Вхагар и идет на её зов. Обеспокоенные слуги проносятся мимо и сквозь него, и Люцерис задыхается от обиды и злости, вспоминая Арракса. Вхагар возвышается над постройками — древнее могущественное чудовище. Её пасть распахнута и столп пламени рассекает приливные волны. Вода шипит. Люцерис замечает возле Вхагар беловолосого юношу едва ли старше него самого. Тот смотрит на драконицу, и в его фиолетовых глазах, чуть безумных и смеющихся, отражается её пламя. — Что с ней? — кричит Люцерис, не ожидая услышать ответ. Но юноша оборачивается и кричит, улыбаясь: — Она уже очень стара, сварлива и немного безумна. А, когда мы близки к смерти, мы близки к богам. Она будто ощущает присутствие того, кого давно похоронила. И злится, не осознавая, почему не видит его. — А что ты делаешь здесь? Люцерис узнает того, кто стоит перед ним, второго из известных всадников Вхагар, одного из лучших воинов королевства, достойнейшего наследника своего отца, так и не успевшего сесть на Железный Трон, любимого в народе Весеннего Принца — Бейлона Таргариена. — Как же! — Бейлон вновь широко и задорно улыбается. — Она же столько лет ждала, когда именно я смогу прийти за ней. И тебе лучше сбежать и спрятаться где-то. У Вхагар дурной характер! Меня-то она не убьет, но тебя может. — Меня она уже убила по приказу своего последнего всадника. И, кажется, съела. Бейлон смотрит на него изумленно, будто только заметив рваные раны, покрывавшие все тело Люцериса. — Точно... Я же мертв! — кивает Бейлон. И смеется. — Чем это я занимаюсь? Как же стыдно теперь! — Ты был счастлив, когда приручил её? Это был лучший момент твоей жизни? — вспомнив слова Джейхейриса, спрашивает Люцерис. — А кто бы не был? — Бейлон ухмыляется.   Он подходит к Люцерису, и Вхагар оборачивается на них, но не увидев никого, низко рычит. — Разве она не прекрасна? Я знаю, что даже моя смерть не разорвала связь между нами. Мы еще встретимся с ней в посмертии. А знаешь почему? — он снова улыбается широко. — Я не вижу здесь Висеньи! Он кричит “Вхагар”, и драконица снова оборачивается. Бейлон шепчет Люцерису, повторясь: “она уже очень стара, её время почти пришло”. — Так драконы после смерти тоже могут?... — Некоторые. Тут как с людьми. Знаешь, я уверен, что Таргариены могут задерживаться в посмертии из-за драконьей крови, не наоборот. А ты хочешь увидеть своего? Только не говори, что моя Вхагар съела тебя вместе с драконом? — Бейлон морщится. — Ладно, когда драконы Таргариенов сражаются... Но едят друг друга? Это удел диких драконов! — У неё сейчас недостойный всадник. Ублюдок один. — Люцерис переводит взгляд на Вхагар. — Я должен злиться на неё за то, что она меня убила, но я не злюсь. Я должен желать ей смерти из-за Арракса, но я не чувствую ненависти к ней. Не знаю почему. Бейлон тянет довольно “ооо” и, закинув руку Люцерису на плечо, кивает: — Потому что сейчас ты видишь мою драконицу, мою прекрасную могущественную Вхагар. На турнирах ты же не злишься на меч, которым тебя ранили, а ненавидишь того, в чьих руках было оружие. — Я не сражался на турнирах, но ты прав. — Так давай же заберем у этого ублюдка мою драконицу! Во взгляде Бейлона вновь мелькает безумие. Не таргариенское, пропитанное ненавистью, которое Люцерис видел в словах и действиях Эймонда, а совершенно иное, красивое и дикое. Безрассудство и отвага, которыми славился Весенний Принц. Безумие Эймонда разрушало его самого, близких ему людей и его врагов, безумие же Бейлона разрушало преграды, что возводили люди и боги. “Джейхейрис был прав, — задумывается Люцерис. — Эймонд мнит себя новых Весенним Принцем, но в нем нет ничего от Бейлона”. — Только нужно дождаться, когда он придет. Надеюсь, это произойдет скоро. — Бейлон хмурится. — А кто сейчас на Железном Троне? — Эйгон Узурпатор, — зло произносит Люцерис. — Но законная королева — Рейнира. Моя мать. Во взгляде Бейлона вновь разгорается пламя, и Люцерис невольно засматривается, восхитившись — огонь юного Весеннего Принца так похож на тот, что горит в глазах Деймона, когда тот говорит о войне. Но пламя Бейлона ярче, чище и красивее. “Джейхейрис так любил его и так им гордился. Наверное, при жизни Бейлон, в самом деле, был восхитителен, — задумывается Люцерис”. — Я пропустил много чего, ээх, — тянет Бейлон. — Расскажи-ка, ты первый сын Рейниры или...? Я правда многое пропустил. — Люцерис, но моя мать и братья зовут меня “Люк”, — догадавшись, что тот пытается спросить, представляется Люцерис. — Я второй сын Рейниры. Ей наследует мой старший брат Джекейрис. Джейс. Бейлон смеется и треплет его по волосам, шепча: “спасибо, что догадался”.    — Так сейчас Таргариены вновь сражаются друг с другом... Ты погиб в битве? И против скольких сражалась моя Вхагар? Люцерис вновь вспоминает об Арраксе, и гнев и обида душат его, словно драконьи клыки, сомкнувшиеся на шее. “Против ребенка, который пытался улететь от неё”, — хочет сказать он, но слова непроизнесенными застревают в горле. Бейлону не нужно это знать, после смерти он заслуживает побыть в неведении — принимает решение Люцерис. Под Весенним Принцем Вхагар сжигала города и войска врагов Тарагариенов, под Эймондом — напала на беззащитного маленького дракона, едва научившегося летать с всадником. — Это не было сражение, — произносит тихо Люцерис. Бейлон больше не спрашивает его об этом. Он, задумавшись, смотрит куда-то вдаль, и задает другой вопрос: — Так чья Рейнира дочь? Визериса или Бейлона? — “Многое пропустил” — передразнивает его Люцерис. — Думаю, Деймона. Что-то такое в тебе от него есть. — Визериса. — А Узурпатор? Люцерис рассказывает Бейлону коротко обо всех родственниках. И тот переспрашивает его снова и снова, задавая вопросы обо всех, кроме Эймонда. Люцерис замечает, как тщательно скрываемый гнев сквозит во взгляде Бейлона, когда звучит это имя. — Как ты понял, что я твой родственник, если не знаешь ничего про потомков? — задает вопрос Люцерис. Глядя на красивое лицо Бейлона, его фиолетовые глаза и чуть вьющиеся серебристо-белые волосы, он будто снова слышит “бастард”. “Бастард”, — выкрикнутое Веймондом Веларионом. “Бастард”, — произнесенное Эймондом Таргариеном. “Бастард”, — тихим шепотом за спиной. Люцерис невольно вздрагивает. Бейлон не задумывается: —  Если ты здесь, значит, ты Таргариен. — Разве я похож на Таргариена? — с упреком спрашивает Люцерис. — А Алисса была похожа? — Я не такой, как Алисса. Она была прекрасной драконьей всадницей, умелой воительницей. Я же гораздо... Люцерис хочет сказать “хуже, слабее”, но Бейлон перебивает его: — Ты просто младше. Но, поверь мне, даже самый лучший драконий всадник и самый сильный воин может погибнуть в битве. Это не делает его слабым или ничтожным, просто так сложилось. Так что не вини себя. “Он говорит об Эймоне”, — осознает Люцерис. Он хочет заговорить с Бейлоном, расспросить его о брате, но слова застревают в горле, когда вдали мелькает темный силуэт Эймонда. — Вхагар! — кричит Бейлон, и драконица вновь рычит, обернувшись на него. Эймонд замирает. — Вхагар! — приказывает её он, но она не откликается на его голос. А Бейлон взбирается в седло. Люцерис восторженно наблюдает за ним. Он видел, как сидит в седле Эймонд — как безумный одичавший зверь, готовящийся напасть. Бейлон же спокоен и расслаблен, его спина прямая, а взгляд устремлен куда-то вдаль. — Давай же, Вхагар, — тихо произносит Бейлон. Не грозно приказывает на валирийском как Эймонд, но Вхагар, подчинившись, взмывает ввысь. Люцерис улыбается невольно, завороженно наблюдая за тем, как взмах драконьих крыльев поднимает столп пыли и песка. Эймонд кричит на валирийском, приказывая, но его голос утопает в шуме ветра, разгоняемого кожистыми крыльями Вхагар. Люцерис подходит к нему ближе, ухмыляется. Эймонд зол, изумлен и растерян. Вхагар, сделав круг, возвращается к нему — пока она жива, её связь с ним крепче, чем с мертвым всадником. Но Люцерис все равно улыбается, зло и надменно. Так, как никогда не делал прежде. — Ты лишишься своего дракона, так же как потерял своего я. Я сделаю всё, чтоб ты почувствовал, какого это. Ты будешь страдать. При жизни и после смерти, — произносит он, глядя в единственный глаз Эймонда. Люцерис не дожидается, когда Бейлон спуститься со спины Вхагар, и не прощается с ним — им теперь придется разделить целую вечность до тех пор, пока драконица не сгинет вместе со своим новым всадником. Люцерис возвращается в замок. К Железному Трону. Визерис сталкивается с ним в коридоре, но Люцерис лишь кивает ему и сдержанно улыбается, совсем не искренне, и идет дальше — к Железному Трону. Джейхейрис преграждает ему путь, удерживает за запястье и с тоской спрашивает: — Ты уверен, что хочешь это увидеть? Ты только причиняешь себе боль, Люцерис. Пожалуйста... Но Люцерис лишь тихо произносит “хочу”, глядя куда-то сквозь него, и вырывается из некрепкой хватки Джейхейриса, чтоб помчаться дальше — к Железному Трону. Эймонд, не видя его, следует за ним быстрым шагом. И они заходят в тронный зал почти одновременно. На месте, что король и боги определили для королевы Рейниры, сидит пьяный Эйгон. Алисента Хайтауэр стоит рядом. Люцерис бросается к ним. Он не ненавидит Эйгона, но желает ему смерти. Хочет загрызть, задушить, избить его — Эйгон тоже повинен в его смерти. Виноват в том, что Эймонд стоит рядом, живой, самоуверенный, ухмыляющийся своим мыслям — тоже думает о смерти Люцериса и Арракса. — Безумный мальчишка! — Кто-то хватает Люцериса за плечо, зло рычит над ухом. — Если бы мертвые могли навредить живым, то ни Джейхейрис, ни Визерис не посмели бы сесть на Железный Трон! Огромный мужчина, облаченный в темные королевские одежды, нависает над Люцерисом черной тенью, с яростью и презрением рассматривая его лицо. Грейджои говорят — “то, что мертво, умереть не может”. И Люцерис мертв, он не боится злости Мейгора. — У тебя был племянник, которого ты безжалостно убил, оставь меня моему дяде, — раздраженно бросает он. Мейгор не отпускает, но его хватка чуть ослабевает. — А ты стал смелее с тех пор, когда я видел тебя в последний раз. Тогда ты прятался за своей матерью и едва ли не плакал, когда тебя называли, — Мейгор наклонился ближе, — “бастард”. — Твоя правда, Мейгор, — Люцерис ухмыляется. — Но для правителя лучше иметь несколько бастардов, чем умереть, не оставив наследника. Люцерис невольно вздрагивает, когда пальцы Мейгора сильнее давят ему на плечо. Но тот лишь бросает безразлично: — Твоя правда. Эймонд склоняется перед Железным Троном, но в его взгляде нет почтения и смирения, лишь презрение и отвращение к Эйгону. Когда он заговаривает, его голос остается безразличным и холодным: — Мы ожидаем Дейрона через трое суток. Я только получил от него весть о том, что он и Тессарион готовы прибыть в Королевскую Гавань. Эйгон тянет недовольно: — И это все? Мы собирались здесь, чтоб решить, что писать Рейнире, и когда же, наконец, соизволит прилететь мой очередной надоедливый младший братец? — Ты король, Эйгон, — Эймонд невольно кривится. — Жалкое ничтожество, — произносит Мейгор. — И выбор был между этим пьяным бездраным выродком и твоей безвольной матерью-шлюхой, просящей защиты у умирающего отца. Когда драконы настолько измельчали? Люцерис высвобождается из его ослабевшей хватки. “Моя мать просто не желала проливать кровь родственников”, — бормочет он. Мейгор лишь хмурится. — Оставь его, Мейгор. Люцерис оборачивается. Он впервые видит Джейхйериса совсем юным, и едва узнает его. Тот необычайно красив по-валирийски, с мягкими и правильными чертами лица, яркими сиреневыми глазами, окаймленными длинными ресницами, длинными волосами цвета таргариенского белого золота, собранными в густую косу. — Пойдем, Люцерис, он не заслуживает того, чтоб ты с ним говорил. Мейгора охватывает ярость, чистое драконье безумие, подобное тому, что Люцерис видел во взгляде Эймонда в день своей смерти в Штормовом Пределе. Ненависть, просочившаяся под кожу, и отравляющая изнутри. Люцерис задумывается о том, как же часто мертвый Мейгор пытался разорвать руками горло Джейхейриса, когда видел того восседающим на Железном Троне. — Полагаю, каждый день, — будто услышав его мысли, отвечает Джейхейрис. — Но ему не удалось. И тебе не удастся причинить вред живым, Люцерис. Не изводи себя, иначе ненависть и обида обратят тебя в подобие Мейгора. Люцерис протягивает ему руку, и Джейхейрис осторожно сжимает его ладонь в своей. — Спасибо. Мейгор рычит ему вслед, но не отходит от трона: — Ты не сможешь отпустить это, бастард, эта ненависть не позволит тебе уйти. — Его правда, — уже покинув тронный зал, признается Джейхейрису Люцерис. — Я никогда не смогу простить Эймонда. Джейхейрис крепче сжимает его руку. — Ты не должен его прощать. Я сам не простил Мейгора. Но ты должен понять, что ты что-то большее, чем эта ненависть. Если ты будешь жить только мыслями об мести Эймонду, то ты сам станешь таким же как он.